17. Сфальшивь для меня каждой нотой (Чужой, смотритель; ангст)
5 мая 2018 г., 00:55
Он заколачивает окна и двери не для того, чтобы помешать своим Братьям войти и не позволить им сжечь его за ересь. О, нет. Он делает это, чтобы вся музыка оставалась внутри.
Они все лжецы. Или дураки. Или глупцы. Их взгляды устарели, безобразно ограниченные. Чужого можно изучить. Его можно постичь. Можно и нужно. Они не смогут бороться с ним, если не познают его —
(Он сможет. Он сможет. Он сможет.)
Он играет на шарманке простую мелодию, гуляет по нотам взад-вперёд, затем усложняет. Играет все песни, которым их научили в Аббатстве, и ещё сотню других, импровизирует, пока не покрывается испариной, и не замечает, что подушечки его пальцев блестят, натёртые и белые, как рыбное брюхо, пока волдыри не лопаются, кровь размазывается по клавишам, и пахнет безвременьем и морской водой.
Он разбирает шарманку на запчасти. Целует край каждой заслонки. Капает внутрь немного крови. Кладёт туда же амулет из кости. Собирает её заново.
Играет снова.
Ноты звучат сломлено, искажённые и вразнобой. Он слышит, как где-то внутри перекатывается кость, подхваченная и подброшенная потоками воздуха. Он прижимает инструмент к сердцу. Тот стонет умирающим китом. Он раньше не назвал бы это музыкой, но он был безмозглым дураком. Его взгляды были безобразно ограничены. Стон умирающего кита прекрасен. Идеален. И если он хочет призвать Чужого…
Если хочет его познать…
(Он сможет. Он сможет. Он сможет.)
Откуда-то берутся крысы. Они кусают. Он не ел ничего уже много дней. Доски на окне гниют. Его руки дрожат. Эта дрожь ломает мелодию, усиливает возмущения в Бездне, делает всё лучше.
Днём он играет, и ноты затапливают маленькую комнату. Ночью он спит, сгорбившись над изувеченным инструментом. Кровь высыхает на пальцах, на клавишах, на лице, стекая из глаз. Эхо мелодии звучит по-прежнему.
Ночи тёмные, море за окном бездонное, но иногда — только иногда, только когда он спит и никак об этом не узнает — оно начинает петь эхом в ответ.
