Что делать с пьяным драбблом нам?

По полу носятся крысы. О них никто не говорит. Особняк приятный, один из немногих уцелевших в Дануолле, и леди, в нем живущие, дали городу многое, в том числе прожекторы с кристаллами, которые должны отгонять крыс, поэтому подмечать вслух, что эти прожекторы не безотказные — кошмарно дурной тон. Дурной тон, как узнает Корво (когда другая женщина хихикает над его маской), приемлем только тогда, когда он веселит. О паразитах говорить не принято. Это, похоже, означает, что согласно представлениям дануолльской знати ни человек в подозрительно грубой маске-черепе, ни убийца Корво Аттано не считаются паразитами; их имена, опасность, окружающая их скандальная репутация обсуждаются всеми. Корво не знает, по нутру ли ему это. Он отворачивается от чужих взглядов и не вздрагивает, когда крыса, перепрыгнув через его сапог, ныряет под пиршественный стол. Они тут все паразиты. По полу бегают крысы, а над едой гудят мухи — это ожидаемо; жареная камбала стоит на столе уже не первый час, блюда поменьше и того дольше. Запаха нет. Пока что. Корво все равно чувствует его. Он бродит по особняку, и крысы не разбегаются от него, и мухи повсюду, и когда он видит её краем глаза, желудок сводит, и он представляет, как мухи окутывают её саваном. А ещё о его дурном тоне судачат. Его не должно удивлять, что крой и стиль одежды, в которой погибла Джессамина, за прошедшие шесть месяцев вошел в моду. Но это… Это кошмарно. Это тот же костюм. В точности такой же. Тот же оттенок черного (потому что черный имеет много оттенков — масляно-черный, крысино-черный, мухо-черный). Его пальцы помнят, какой этот материал на ощупь. Помнят, какой он, когда разорван, когда пропитан теплым и мокрым. Это не она, потому что Джессамина почти никогда не носила красного, потому что рубашка, поддетая вниз, была белой, и кровь так ярко выделялась на ткани, на коже. Это не она, потому что он знает (или знал?) её тело, как она стоит (стояла?), как она смотрит чуть вверх и влево, когда думает, как она не говорит жестами, а эта женщина вся насквозь неправильная. Её маска — голова мухи, раздутая до размера за гранью разумного, уродливая и тяжелая. Что-то есть похабное в том, как она наблюдает за ним сквозь эти увеличеннные фасеточные глаза. Корво отшатывается. Он ожидает какой-то частью разума, что её голос будет звучать с прищелкиванием и жужжанием, как у насекомого, когда она просит принести ей выпить; даже хуже — он ожидает, что из этого ужасного рта донесется голос Джессамины, что красные рукава потемнеют от ручейков более темного красного, что... Когда Корво возвращается к пиршественному столу с пустым бокалом, мухи взлетают в воздух, кружатся и усаживаются обратно на огромную рыбину. Ему приходится замереть и сделать глубокий вдох, пытаясь не обращать внимания на подступающий под всеми этими духа́ми и трубочным табаком запах гнили. Разложение. Крысы, обгладывающие трупы до кости. Мухи, копошащиеся на тушах. Джессамина в ожидании погребения, всё в той же залитой красным рубашке, и мухи, садящиеся на её лицо, её губы, её веки. Он касается Сердца в кармане, чувствует, как оно содрогается под его пальцами, скользкое, мягкое и влажное. Он относит мисс Уайт её выпивку. Неудивительно, что здесь столько паразитов. Они тут все прогнили.