Что делать с пьяным драбблом нам?

Корво много о чём жалеет. Что-то из этого ещё можно исправить. Что-то — уже нет. Одни сожаления крупные (нельзя было уходить в море, оставив её одну). Другие — мелкие (нельзя разрешать Пьеро показывать чертежи, нельзя спрашивать, почему Мартин так спокойно реагирует на чёрную магию). Некоторые ни то, ни другое, они просто… важные. Нужно было поговорить с Кэмпбеллом тогда. Нужно было сказать что-то тогда, отметить иронию перемены положений, заставить того понять, почему Корво затолкал его в пыточное кресло с таким мрачным удовлетворением. Нужно было объяснить ему. Нужно было снять маску. Вот почему ночью, накануне отбытия в Башню, Корво стоит в своей комнате в одиночестве и пялится в зеркало, которое повесил над столом. Миссия слишком важна, чтобы у него оставались сожаления. Он обязательно посмотрит Хайрему Берроузу в глаза, когда будет убивать его. Он снимет клятую маску и посмотрит в лицо человеку, который отнял у него всё, и заставит его понять, прежде чем вгонит клинок ему в сердце. Только вот Корво никогда не любил произносить драматические речи. Он в принципе не любил разговоры. Если он отправится туда без подготовки, с адреналином, жаждой справедливости и рёвом ярости в ушах, он всё испортит, спорет что-то неуместное и глупое, и — ну. Миссия слишком важна для сожалений. Корво рассматривает своё лицо в зеркале. Старается всмотреться за шрамы, за тёмные круги под глазами, увидеть то лицо, которое увидит Хайрем, то, которое запечатлено на плакатах с разыскиваемым преступником, воплощённая месть. Он проводит языком по губам. — Помнишь меня, Хайрем? Всего Чужого ради, да он сам себе подзатыльник отвесить хочет. Он кривится, отворачивается от зеркала, описывает половину круга по комнате и возвращается. Он не представляет, как Джессамина вообще произносила речи. Практика. Ему нужна практика. Нужно придумать что-то толковое. Ладно. — Ты должен был догадаться, что всё к этому… Дерьмо. — Я тебя уважал когда-то, она уважала тебя когда-то, и… Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. (Он думает о Джессамине, лежащей в луже крови.) — Когда всё, чего ты с таким трудом добился, отбирают — это больно, правда? (Вспоминает, как Берроуз сказал: «Ничего личного».) — Ты сказал, что это ничего личного, Хайрем. Но для меня это всё было очень личным. (Вспоминает дни и недели в пыточной, где его пытались убедить в том, что всё кончено, заставить отречься от своего собственного имени, сказать, что он убил её…) — Меня зовут Корво Аттано, ты убил мою императрицу, приготовься умереть — горбатый хер Чужого, я не могу. Корво стискивает переносицу. Взъерошивает рукой волосы. Ждёт с минуту. Он отнимает от лица руку. Ладно. Пускай он чувствует себя кретински. Ничего. В Башне он не будет чувствовать себя кретински. Корво смотрит в зеркало. Он выглядит ужасно, взвинченный и дёрганный, но в его взгляде ещё сквозит тень того, кем он когда-то был. Он сглатывает — звук отдаётся по продутой всеми ветрами комнате. — Ты сказал, что я больше не лорд-защитник, — говорит он тихо и ровно. — Ты сказал, что раз она мертва, то я больше ничего не могу сделать. Ты ошибался. Я защитник, Хайрем, и ты никогда этого у меня не сумел бы отнять. И я по-прежнему её защищаю. Я… — Корво? С кем ты там разговариваешь? Корво отпрыгивает назад и едва не запинается о кровать. — Ни с кем! — Он прочёсывает обеими руками волосы и открывает дверь; на пороге, сонно моргая, стоит Эмили. — Ни с кем. Что стряслось? Она пришла спросить о том, как они теперь будут жить в Башне, можно ли ей будет вернуться в её старую комнату («если захочешь»), или теперь комната Джессамины будет её («когда-нибудь потом»), и с кем это он тут разговаривал («ни с кем, Эмили, хватит, иногда взрослые разговаривают сами с собой, не красные у меня уши, о чём ты?»). Когда час спустя она уходит, Корво запирает за ней дверь на замок и просто стоит посреди комнаты пару мгновений. Моргает. Так. Он всё сможет. Он чувствует себя непомерно глупо, но идёт за маской, надевает её и репетирует, как будет её снимать, прожигая взглядом своё отражение. — Я по-прежнему защищаю её, — говорит он сам себе, зеркалу, Хайрему Берроузу. — Я всегда буду её защищать. Маска отходит от лица гладко, и её тяжесть в руке успокаивает, и слова кажутся правильными, и он репетирует до поздней ночи. Завтра он вернётся в Башню и скажет это по-настоящему. У него будет один шанс. Он не может всё испортить. Хватит с него сожалений.