Что делать с пьяным драбблом нам?

Будь на его месте кто угодно другой, думает Тревор, то он бы не ожидал, что Корво обернётся. Он бы предположил, что шпилька скатится с него, как дождевые капли по окнам маяка. Но Тревор не кто угодно. Он не швыряется оскорблениями, как камнями, бесцельно, без умысла. Он Тревор Пендлтон, и всю свою жизнь он скользит змеёй в самой гуще запутанных аристократических интрижек, политики, заговоров, вовремя подмечает, когда блеск в глазах его старших братьев предвещает следующий удар. Он маленький человек во многих смыслах, но главный его талант кроется в языке. Он знает, как читать людей. Знает, как, будучи таким маленьким, забираться под чужую кожу. Знает, как сломать одним-единственным словом. Он Тревор Пендлтон, а перед ним Корво Аттано, человек, чьему языку не даровано мастерства, которого любой дурак сможет читать как книгу, так что его совсем не удивляет, когда Корво замирает, будто на его пути возникла самая настоящая дверь. (Слова не хуже дверей, знает Тревор; ими можно хлопать в лицо со вкусом, а нужные открывают ход в полезные места. Он всю свою жизнь ключи собирал.) Нет, он не удивлён, что Корво оборачивается. Он не удивлён даже, когда сапоги шлёпают по полу, залитому водой пополам с кровью, и Корво наклоняется, поднимает маску и смотрит Тревору в глаза, не отгораживаясь от него металлом и вжимая дуло пистолета в скулу. Он удивлён лишь тому, что сталь пистолета, оказывается, такая чертовски холодная. — Повтори, что сказал, — говорит Корво. (Без выражения. Прямо. Неизящно. Грубо.) Тревора вдруг осеняет, что если он откроет рот сейчас, то произнесённые им слова, скорее всего, станут его последними. Такая смерть кажется ему кошмарно неподходящей: в одиночестве, в промозглой башне, в промокшем от ледяного ливня костюме, в луже крови под ним. Страх перед смертью, дулом пистолета и (таким далёким от изящества) человеком перед ним настолько острый, что почти перебивает боль от пули, всаженной между рёбер. Он косится на серебрящийся ствол и тараторит. Тянет время. — Т-так чего ты хотел? Денег? Жен… Дуло пистолета холодное, давит на скулу, заставляет откинуть голову назад, и щелчок курка ужасает; но он Тревор Пендлтон, и это всё ему не подходит никак (неправда), он змий и искусный лжец; он не тот, кого может держать на мушке человек, ни разу в жизни не солгавший, он не должен умереть вот так… Страх жрёт внутренности, как тогда, когда он ещё был совсем мальчишкой. Он Тревор Пендлтон. Он не должен умереть вот так; соответственно, он не умрёт. Он может подобрать слова, как ключи, чтобы выйти из положения; соответственно, он подберёт. (Он не представляет, как выйти из положения, когда пистолет вжимается в скулу — разве что дать Корво то, что он требует; соответственно…) Он проводит языком по губам, и сделанный им вдох не последний. — Я сказал, что ты трахал императрицу. Все знают, что ты трахал императрицу. — Трахал. (Слово не ключ. Оно не отпирает двери. Им орудуют безыскусно. Оно как пистолет — у него нет предназначения, есть только мощь.) — Да. — Вот это слово. — Да. Он выбирал слово очень тщательно. Он жалеет только, что не предпочёл «ебал». Корво окидывает его взглядом, праведный гнев так легко читается в этих глазах, легче некуда, и страх всё жрёт и жрёт Тревора изнутри, как крысы; но он хорошо читает людей. Очень хорошо. И то, что он читает в глазах Корво, того не стоит. Ты жалок. (Он согласен. Он никогда не согласится. Он Тревор Пендлтон.) Корво делает шаг назад, маска опускается обратно на лицо (не то чтобы от этого был прок), и Тревор выдыхает с облегчением теперь, когда остаётся только уже знакомый пронизывающий холод: пуля, дождь, ветер. Он смотрит, как Корво отступает. Как опускает пистолет и поднимает руку, пустую, левую. А потом… (Не так он должен умереть!..) А потом налетают крысы.