Что делать с пьяным драбблом нам?

Она всегда обожала розы. Юная пока-ещё-не-императрица предпочитает лилии, тонкие, изящные, стройные. Белые. Ими украшают стол за завтраком и туалетный столик у окна в её детской. Кто-то из слуг заменяет их дважды в неделю. Юной Джессамине не приходится видеть, как увядают, опадают, умирают лепестки. Далила считает, что умирание — это лучшее, что в цветах есть. Она обычный ребёнок и вырастает в девушку, слишком худую, слишком угловатую, слишком тонкую, чтобы мужчины называли её хорошенькой; так что ей нравится, как цветы начинают жизнь крохотными, раскрываются в полную силу и снова съёживаются. Как панихида: из ничего в ничто. В этом, как ей кажется, смысла больше, чем во всём, чему учат не-императрицу. За завтраком на столе Джессамины стоят лилии, на столе Далилы — горелые корки, и в мире Джессамины взлёт и падение империй величественнее и прекраснее, чем всходящее по утрам тесто для хлеба, и одна из девочек вырастает восхитительной, а другая ужасной. А может, они обе вырастают одинаковыми. Порознь. Бороздят взлёты и падения своих собственных крохотных мирков и больше не разговаривают, как разговаривали когда-то. Всё меняется. Далила всегда обожала перемены. Она месит, она печёт, она ходит в тени коридоров. Она спускается по стене, повёрнутой к морю, чтобы посмотреть, как дикие розы пробиваются сквозь трещины в камне, и ранится о просоленные шипы. Она смотрит, как лилии на столе Джессамины всё меняются и меняются на свежие, смотрит, как восходит её звезда, и напоминает себе, что на каждый восход есть свой закат, своё падение вниз. Хлеб поедают. Знать, не задумываясь, сметает крошки под ковры. Этого недостаточно. Она хочет создать что-то более долговечное. Она хочет преобразовывать. Она наблюдает за Соколовым сквозь прямые тёмные ресницы. Загоняет его в угол и говорит с ним о цвете, о свете, о магии преображения в её руках. Как из мрамора возникает лицо, как белизна уступает место чертам. Она худая, как травинка, в её глазах горят дегтяные огни, и ей досталось в жизни так мало, поэтому она объясняет ему свою жажду взять что-то в свои руки, сделать что-то своё, прекрасное, изменённое, её собственное. Она просит его стать её наставником. Сначала умоляет, потом настаивает. Соколов не соглашается. Она принимает отказ в руки (в рот, в тело) и превращает его в согласие. Той ночью, запутавшись в простынях, она видит сон, в котором идёт по саду костей. Бескрайние заросли роз из рёбер, лопаток, черепов. Шипы из крохотных фаланг пальцев. Все цветы синие. Земля влажная. Небо над ней переливается всеми красками, какие она только видела. Она идёт среди костей, высоко вскинув голову, срывает розу, такую насыщенно-синюю, что ничего подобного в реальности существовать не может, и закладывает её за ухо. Она идёт прямиком в самое сердце сада и не боится. Обитатель этого сада ждёт её в облике молодого мужчины, который никогда не состарится и не умрёт. — Чего ты хочешь, Далила Копперспун? — спрашивает он. — Посрамить всех на свете? Ты сама знаешь, что это ненадолго. На каждый восход есть свой закат, своё падение вниз. Стоит ли мне вспоминать все эти скучные метафоры про сладость цветов и поцелуй их шипов? Далила улыбается. Чужой вытаскивает розу из её волос. Его пальцы холодные. Она старается не вздрогнуть. Цветок увядает, съёживается и осыпается прахом от его прикосновения, затем расцветает снова, словно целый год проходит в одно мгновение. Он поднимает цветок в молчаливом тосте. Когда он вгрызается в него, лепестки сминаются, шип задевает его нижнюю губу, и по его подбородку течёт что-то густое, как масло или кровь. Она просыпается, и на её языке привкус травы и чего-то сахарно-сладкого. Её губа проколота. Ранка на вкус горькая. Она проходится по зубам языком и находит синий обрывок, прилипший под ним. Далила поднимается на ноги, не обращая внимания на боль в губе и меченой руке, и спускается вниз, в пустынный дом Соколова, в застенки его студии. Она вытаскивает чистый холст. Раскупоривает все краски, до каких достаёт. Берёт в руки кисть. Всё, что растёт, должно увять, всё, что тянется ввысь, должно упасть, и настанет день, когда небеса Бездны упадут на неё, опустошат все краски её мира, оставят ей лишь сны о блёклости смерти, или даже хуже. Но прежде чем это случится (думает она, набрасывая отстранённое лицо Джессамины, выводит контуры времени и перемен, облизывает губы, чтобы ещё раз распробовать горечь и сладость), она обязательно поднимется так высоко.