Что делать с пьяным драбблом нам?

Дауд стоит у стола, не читая те же страницы, которые он не читал на протяжении прошедших нескольких часов и наблюдая, как солнце уползает за крыши Радшора, окрашивает позеленевшие от ряски здания в красный. Вся их крохотная база словно объята огнём. Дауд поджимает губы от одной мысли. С таким же успехом она могла бы гореть на самом деле. Корво уже наверняка сбежал. Полусгнившие доски и охрана этажом выше не удержали бы Дауда, а значит, не годились, чтобы удержать Корво. Дауд переворачивает страницу и продолжает не читать. Он мог бы посадить Корво на привязь, мог бы швырнуть его в кресло с кандалами, которое кто-то из его людей приволок из подвала какой-то преступной шишки, мог забрать его маску и заводное сердце, которое на ощупь источало холод, как глыба льда в водах Ренхевена. Он мог бы — он много чего мог бы. И Корво — тоже может. Он переворачивает страницу. Солнце съезжает ниже, перекрашивая дымоходы в другой оттенок. Когда за окном снаружи звучит вопль, Дауд не поднимает голову. Когда ухо щекочет прохладный солёный воздух, он не поднимает голову. — Ты не готовишься, — бормочет Чужой. — Убирайся. — Он ненавидит тебя сильнее, чем можно выразить словами. Жгуче. Я вижу этому пару объяснений. — Убирайся. Тот вздыхает. — Ты не настолько плох, — говорит он, и Дауд скорее чувствует, чем видит, как Чужой передёргивает плечами, а потом исчезает с порывом холодного ветра в сопровождении ещё одного отдалённого вопля снаружи. Дауд фыркает. Услышать крики всё равно некому. Если Дауд не настолько плох, то это делает того, кто уверенно прокладывает дорогу сюда, намного лучше других. Или — намного несчастнее. Он уже и сам не знает. Всё рухнуло в одночасье, как крыша над головой, подточенная стылой, как смерть, водой. Дауд слышал о клеймлении Кэмпбелла, о том, что стало с близнецами Пендлтонами, о том, как над городом прогремело признание Берроуза. Похоже, бывший лорд-защитник был приверженцем милосердия. Дауду нет прока от милосердия. Он не то чтобы особо его заслуживает. Корво может сделать многое, но все варианты бессмыслица какая-то, потому что будь на месте Корво сам Дауд, то он, едва выбравшись из клятой тюрьмы, поднялся бы на борт корабля, идущего из Гристоля. Или перебил лоялистов во сне. Или… да что угодно бы сделал. Корво — комок путанных противоречий, и дурацкое мёрзлое сердце в его нагрудном кармане почему-то до сих пор бьётся, а «милосердие» никогда не укладывалось как следует на языке Дауда, в его руке, в его голове. Будь Дауд на месте Корво… Но он не Корво. Не может им быть. Теперь уже нет. Он берёт ручку. Кладёт её на стол. Снова берёт. Пишет решительно короткую записку, прежде чем осознаёт, какая это глупость, и выбрасывает её в канализацию, и на следующей странице остаются только глубокие борозды.Глупо, глупо. Скорее всего, Корво прочтёт её, уже обшаривая труп в поисках запасных пуль. Скорее всего, Корво не прочтёт её вовсе. Идея милосердия здесь отдаёт затхлым воздухом, ужасным, гнилостно-сладким, и больше ничего у Дауда нет. Он складывает записку и суёт её в карман, к костяному амулету, который всегда дарил ему более плавные перемещения (он надеется, что Корво воспользуется им и свернёт себе шею). Рульфио входит через стеклянные двери, говорит Дауду то, что тот и так знает, и… И Дауд весь — как хрупкая запертая шкатулка, сплошные острые углы и резкие линии, и в некоторых вещах он уверен, и поэтому, когда небо окрашивается оранжевым, как вспышка сигнальной ракеты, он уверен, что тот, кто сейчас наверняка стоит за дверью, убьёт его так или иначе... (А может — нет.) В углу слышится возня. Колышется вытесненный воздух, мелькает синяя вспышка. Дауд не поднимает взгляд. Он уверен, что никого не волнуют размышления, которые он записывает на перфокарту сейчас, и что Корво никогда не будет дела до только что написанной записки, которую он никогда не получит. Дауд уверен, что эта записка — оскорбление. Или комплимент. Одно из двух. Это не одно и то же. Он только не знает, которое именно. Тебе никогда не стать убийцей. (А может, это и то, и другое.)