Лёд

8.       Отабек изготовился к удару — пока без особого прицела. Зато можно было не сдерживать силу: пирамида раскатилась звонко, вразнобой застучали шары, один из сплошных — фиолетовый с «четверкой» — угодил в боковую лузу.       Стефани с улыбочкой похлопала. Отабек перешел за длинный борт.       — Играю двойку в угол.       Теперь он целился по-настоящему, пригнулся ниже. Взгляд метался от белого битка к синей «двойке». Шар объявлен сложный: почти на одной линии с красно-полосатым. Отабек сощурился, подергал кий, оттянул — и прострелил по прямой в створ. Красно-полосатый улетел по диагонали дураком, попутно отбил к борту белый, где его скучковало вперемешку и прилепило к черному.       — Два-один, — пропела Стефани.       Отабек потер большим пальцем рукав, чтобы скользило по сухому. Назначил лузу, объявил шар и прилег на торец стола: тянулся с опорной ноги, одновременно целясь по зеленой «шестерке» мимо черной «восьмерки», но уже было ясно, что промажет. И промазал, потому что очень неудобно, когда бьешь по сложному от дальнего борта и не хватает роста.       Стефани поставила кий бампером на пол, покрутила туда-сюда вокруг оси: проверяла на ровность. С умным видом отыскала точку баланса. Потом взялась мелить наклейку. Юра закатил глаза. Привалился к стене лопатками, сунул руки в карманы, оглядывая клубившийся спорт-бар.       В их глухом углу было посвободнее и не так шумно, а лучшие столы на середине собирали аншлаг. Под зелеными лампами безостановочно щелкали и грохотали шары, матерые завсегдатаи и любители делать ставки горланили как у себя дома — где-нибудь в лондонском пабе или торгово-развлекательном центре Ижевска. Надо было сразу идти в качалку, с британскими тупаками и то веселее, чем в этой шаровне. Ладно еще пуля, яркая-разноцветная и стучат в нее как в пинг-понг, раз-два — и партия. А вот если Отабек играл в русский против Ковальчика, такого же мастера зависать над каждым ударом как на шахматном турнире, можно было челюсть свихнуть от тоски. За три недели Отабек выиграл две партии — у тормозного Камаза. Этот всем проигрывает. Гондыр как опытный катала уделывал любого всухую. Про него рассказывали, что играть он учился на зоне черенком от лопаты. Может, не врали. Юра как-то заскочил перед отбоем покатать без свидетелей — и не забил вообще ни разу. Потому что лузы в русском бильярде узкие, а шары — больше, чем разноцветные. Играть вдобавок приходится легкими американскими киями — тяжелых на все столы не хватает, как и перчаток. И сукно везде лысое. Вайс не подает заявку на новое, тянет до последнего. Как будто это сукно с него лично стрясут и не заплатят.       Что характерно, у баб и пряжа не переводится, и мулине всех цветов, и резинок для плетения — вагон. И спицы-крючки не из собачьих костей. Как говорит Ковальчик: гинекократия.       — Девять в центр, — объявила Стефани. Кий чуть не мазнул наконечником, биток подскочил, тюкнул желто-полосатого, и тот укатился в лузу.       — Кикс, — на всякий случай предъявил Юра.       — Не кикс, — строго возразила Стефани. А зенки хитрющие. Полоумная Лавгуд улыбалась молчком: примостилась в углу дивана с вязаньем на коленях, наяривает спицами вслепую. Глаз не может отвести от очкастой коханой людыны, или как там называет австралийку Бабуля. Страхолюдина, переводил Юра обычно.       — Два-два, — сказал Отабек. Он подворачивал заново рукав спецовки и на стол вообще не смотрел.       Стефани взялась за мелок.       — Где мы вчера остановиться? — спросила особенным тоном. Юра отвлекся от четкой Отабековой татуировки.       — На м-мезозойской эре, — замычал опоздавший Виталя и поскорее сел к Лавгуд, чтобы не мешаться. Он тоже не играл, терся за компанию. Из-за любого другого стола его бы давно погнали.       — Шестьдесят шесть миллионов лет назад — согласно гипотеза Альвареса — примерно там, где сейчас находится полуостров Юкатан, врезается астероид. Масса в триллион тонн. Бум! — Стефани стукнула бампером в пол, Виталя дернулся, замигал глупыми глазами. — Так заканчивается последний, меловой период мезозойской эры. В результате наземная флора и фауна погибают на семьдесят пять процентов. Девять из десяти видов. В том числе — все… как это будет… нептичьи динозавры.       — Бедненькие, — пожалела Полоумная.       Стефани нацелилась на зелено-полосатый, Юра вытянул шею, соорудив в карманах по кукишу.       Сволочной полосатый закатился в лузу.       — Три-два, — сказал Отабек.       — П-прямо все сразу пыа-гибли? — спросил Виталя.       — Не все. И не сразу… — Стефани оценила расстановку на поле, поправила очки. — Но выживать после удара они не могут. Это крупнейший астероид на полмиллиарда лет. Удар — десять миллиард атомных бомб. Взрывная волна множество раз огибает земной шар. Дает гигантское цунами. Лес горит по всей планете. В атмосферу на многокилометровую высоту поступает пятнадцать миллиардов тонн сажи и пыли. Вся поверхность множество лет закрыта от прямых солнечных лучей грязным облаком. Это как ядерная зима. Кто мог выжить? — она наставила кий, как указку.       — Тараканы, — ответил Юра со своей Камчатки. Лавгуд с Кривым засмеялись. Отабек улыбнулся — еле заметно, только дрогнул короткий шрам на губе. Не подвело ромашковое полоскание, всего-то неделю и пришлось побегать за ним к Ребе.       — Выжил самый маленький, кто умеет прятаться, потому что не имеет преимущество: клыки или опасные когти. Или впечатляющий рост. Но теперь нет никакого животного крупнее. И маленькие животные уже не закуска для тираннозавров и длинношеих. Можно не копать нору под землю. Освобождается ниша: постепенно растут трава и деревья. Можно занимать, почему нет? И это происходит. Представьте такой зверь, — Стефани показала ладонь, — как маленькая белка. Или тупайя. Легкий мозг, один грамм. Неприхотлива, очень всего боится. Питается всё подряд: ягоды, орехи, личинки насекомых…       Юра спрятал в кулак голодную пустую отрыжку. Мало того, что понедельник, так еще и день индийский — одна изжога вместо нормальной еды. Десерты у них ничего, но от сладкого бывают прыщи. А китайский лосьон после бритья помогает не особо. Юра придумал тайком обтираться остатками полоскания, вроде бы стало получше.       Пока Стефани расписывала рацион однограммной белки, подтянулись остальные: Сергей — прилежный, как престарелый удмуртский отличник, и Скидель с ушлым Олесем, — тот моментально сунулся с тетрадкой для записей:       — Как-как, вы говорите, их называли?       — Пургаториус, — продиктовала Стефани. — Самый древний родственник отряд приматы. Или пургаторий.       — Это с латыни? — сумничал Олесь. А сам явился чисто покрасоваться: патлы уложены волнами, как у мушкетера, морда выбрита второй раз за день. К общему собранию готов.       Юра отвернулся. Вообще-то он тоже мог высказаться по теме, да никто в этом пургатории слушать его не станет. Устроить бы австралийской зазнайке экзамен: пусть ответит, почему среди удмуртов так много рыжих — побольше, чем в Шотландии. Или почему у европейских новорожденных глаза всегда серо-голубые, а самую чистую кровь так и называют: голубая. И как развивались наши древние предки — все двадцать три тысячи особи, в итоге зачем-то отрастив себе такой здоровенный мозг. Путь сквозь миллиарды лет: от первых архей и бактерий — к братьям и сестрам Света, вот единственная стоящая наука. Куда там сраным биотехнологам.       — Мы п-произошли от бы-белки? — настигло Виталю. Вот он точно от тупайи недалеко ушел.       — Пургаториус. Очень похожий, да. Археологи получают на раскопках зубы и кость лапки. Реконструкция вполне удачная. Позволяет утверждать.       — То есть астероид запустил цепь случайных событий, в результате которых появился человек, — как бы между прочим заметил Отабек. Юра хотел ответить, но вспомнил про вчерашнюю ссору, после которой они больше не разговаривают.       — Бинго, — сказала Стефани. — Но представим: астероид задевает чуть-чуть верх атмосферы… или падает на другую часть планеты… Что мы имеем теперь? Другой отбор, другой принцип. Пургаториус не имеет возможность забраться на деревья, не развивается примат. А если астероид летит мимо? Какой мы получаем мир? Никто не узнает.       — Я знаю! — подпрыгнул Виталя. — С динозаврами! Парк Юрского п-периода!       — Для травоядных могли бы обустроить зоопарки в черте города, — Олесь зачиркал в тетради: — Такие… на открытом воздухе, знаете? Вместо клеток и оград идет длинный ров...       — Бескрайние заповедники, — Полоумная закрыла глаза. — Реликтовые леса, волшебные невиданные звери!       И птицы, и рыбы… И мегалодон. Или он все равно бы вымер?.. Похер. Юра проглотил зевок. Стрелки часов-мишени в виде огромной доски дартс показывали пять минут седьмого. Вдоль барной стойки клубилась очередь за кофе-чаем и водой. Он нащупал в торбе пачку «Радости», высматривая вестниц, шныряющих тут и там с доставкой, но передумал тратиться, отошел попить к кулеру. Норма для бункерных — два литра в день, он вечно недобирает, Отабек задолбался напоминать. Реально задолбался: больше не строит из себя старшего и не достает заботой у всех на виду. Но почему-то от этой свободы еще хреновее.       — Если астероид не уничтожает динозавров, никакие человекоподобные не появляются на свет, — отчеканила Стефани. Юра поперхнулся водой. Слышала бы эту дефективную ересь Хар.       Ну да, динозавры обломают развитие не только мамонтам-слонам и саблезубым хищникам: не появятся на Земле синие киты, жирафы, носороги, гепарды... Но маргинальная мелочь, привыкшая прятаться, выживет по-любому — не на деревьях, так под землей. А потом новые приматы разовьются в мясных машин, и динозаврам самим не поздоровится, да и фиг бы с ними, с динозаврами.       Допустим, пургаториусы версии 2.0 эволюционируют не в хуманов, а в трехметровых хвостатых гуманоидов вроде аборигенов с Пандоры, — для Вселенной ничего не поменяется. Потому что на Земле неизменно главное: единственная ее ценность, неиссякаемый источник всемогущественной и вездесущей силы: Свет Изначальный. Свет и движет эволюцию — вперед, к спасительному концу. И никому из людей не найти смысла жизни, потому что ищут не там. Сдохнуть со всем животным окружающим миром, и побыстрее — вот в чем высший сакральный смысл.       «Человек разумный есть верхняя точка антиэнтропийной эволюции планеты»: дай этому «разумному» волю — и он начнет изменять все вокруг, потому что так устроен. Мясные машины — они машины и есть, тупо орудие для преобразования Вселенной. Может, как раз хвостатые гуманоиды были бы лучшим орудием. Их бы не пришлось будить ледяными молотами, как мясных недочеловеков. Сами бы справились со своей миссией и давно разнесли всю планету к хренам собачьим.       Юра поднял взгляд и чуть не вздрогнул, смял пустой стакан. Отабек, скрестив руки на груди, смотрел на него через стол, как на сложный шар.       Стефани успела раскатать полосатых и прохаживалась перед примолкшей аудиторией, как Гестапо вдоль конвейера. Показала, куда закатит «восьмерку», изогнулась с кием за спиной.       — Как подумаешь обо всем этом, — протянула Лавгуд, — с ума можно сойти. Ведь мы могли вовсе не появиться на свет!..       Черный шар упал в лузу.       — Скоро сдохнете.       Юра прикусил язык, но было поздно. Выбросил стакан в мусорку. Теперь на него смотрели все. «Опять за старое», — ухмыльнулся Скидель Сергею. Виталя кривил щекастую морду: сейчас расплачется. Полоумная взялась наматывать ему на шею готовый шарф, толстый и нарядный, как ежевично-малиновый торт.       — А когда мы послушаем тебя, Алтын? — затупила она вслух, не пытаясь говорить потише. — Уже неделю не собирались.       Олесь нахмурился, подпольщики принялись переглядываться и покашливать. Идиоты. Отабек отсчитывал проигранные сигареты, будто не слышал провокационного вопроса. Юра тоже держался, молчал. Какой смысл распыляться. Сегодня уже двадцать четвертое, через пять недель поглядим, как эти животные выживут. Спойлер: никак.       Двадцать четвертое апреля, — догнало его внезапно. Командник уже прошел. Вчера было гала-шоу… И больше ничего не будет, напомнил себе Юра жестко, никаких новых шоу и этапов финала Гран-при. А эти наверняка посеяться заново успели, воспользовались шансом. И никому нет дела, куда подевались два топовых спортсмена. Всем насрать.       Отабек составлял шары в рамку и на него не смотрел. Перекинул ремень торбы наискось через плечо, подошел к кулеру набрать воды. Сейчас свалит в курилку, оттуда — в библиотеку. Потом в качалку. Юра отвел глаза.       Кацуки, Джей-Джей, Сынгиль, — машинально перебрал сеяных. Хомячий король, Криспино, Джакометти. Кацудон себе в этапы выберет Японию и капу. Джей-Джей — Канаду свою сраную…       Не успел подумать про канадский этап, как заметил в толпе Дохляка Джордана: тот махал издали Отабеку, сиял зубами. Рад, что Гестапо сейчас не до ебли. Сегодня на общем собрании тоже будет аншлаг — с традиционным допросом свежего мяса, заполучить которое мечтает каждый стол. На сладкое — выборы старосты женского блока. Бабки препирались весь рабочий день, не могли договориться, за кого голосовать. Выбирают всегда лучших из передовиков, а голосуют старожилы, в женском блоке — Бабуля с Ганной. В итоге победит очередная бисова дивчина. И новенькую спустили тоже откуда-нибудь из Исландии, загадал Юра — в который раз за день, скрестил на удачу пальцы. Просто одно рабочее мясо заменят на другое, не бракованное — чтобы сакральное число 230 бесперебойно питало Лед. Сейчас как никогда важно все: и качество мяса, и его количество. Совсем скоро наверх в девятый и последний раз поднимут ритуальный Арсенал для Великого Круга, и бункерные больше не понадобятся. Даже такие работящие бабы, как гребаная Исгерд. Не могла потерпеть пять недель… Ладно, туда ей и дорога. Мэртви бджолы не гудуть, как заметила добрая Бабуля.       Генри Манро рассказывал по секрету, что Снежную Королеву напугал до полусмерти чей-то боггарт, — не Старик с Рыбой, а жуткий монстр вроде японского кайдзю. Ну, Генри еще не то расскажет, у самого крыша съехавшая по самый подвал. Монстр это был или нет, но начальница «Свинюшника» неделю выползала из комнаты до сортира и обратно, пока не потратились ее бонусы. Гондыр говорил — перемостырила. А напарницы отрабатывать за нее не стали, уже было ясно, что она реально свихнулась и после медосмотра ее все равно отправят наверх. Из-за этой норвежской дуры они с Отабеком и поссорились. Нашел кому сочувствовать, бля. За себя бы лучше переживал. Норвежки наехали на него в качалке, с какого-то хуя предъявили, что Исгерд ебнулась по его вине. Отабек бы никого из них пальцем не тронул, потому что нельзя бить слабый пол, даже если этот пол даст сто очков вперед любому мужику. Еле закрывался, а швы были еще свежие. Он и качаться-то пока не мог, тусил за компанию. Компания и пришла на помощь: британцы разобрались с вопросом на месте. Попортили сучкам вывеску, как выразился Коллектор. Вайс объявил нарушителям по два месяца без бонусов. Можно подумать, британский стол хоть раз на бонусы нарабатывал. Отабек на качалку не забил, потому что это не в его правилах, но с тех пор стал какой-то скучный. По часу зависает над библиотечными словарями, гитару забросил — к Ребе почти не заглядывает, практикует мандаринский с Ковальчиком. Или слушает Генри Манро, который у клубных заместо подкаста на любую тему. Перед сном греет постель как обычно, потом молча забирается к себе и не спускается до побудки — без ночных вылазок «за водой». И секретными бумажками не шуршит. В столовку ходит без настроения, каждый день надо было контролировать, чтобы Отабек питался как следует и не забывал брать стакан с полосканием в цех. Лучше бы бросил курить, расходует надаренную «Радость» почем зря. А поссорились они, когда Юра пригрозил, что такими темпами Отабек отправится наверх следующим. «А взамен спустят Кацуки?» — поинтересовался Отабек.       Юра сжимал кулаки, не слушая взволнованный бубнеж подоспевшего Джордана. Тряхнул головой, стал собирать волосы в хвост потуже, чтобы занять руки. Кацудон? В бункере? Да это ссыкло обделается в первую же ночь, когда в комнату начнет ломиться его ненаглядный — на золотых коньках и с голой елдой наготове.       — Рашн? — переспросил у Дохляка Отабек не своим голосом.       — А, че? — встрепенулся Юра.       — Наша, наша, — заулыбалась Полоумная, сгребая клубки. — Я после ужина проведывала сердечную. Сладостей ей принесла, сахарных творожных шариков, сливочной помадки. Проснется — до завтрака голодной маяться… Разговаривала бедняжка во сне, плакала... Чистенькая такая, беленькая, совсем детка. Мамочку звала. В беде-то смертной мы все маму зовем.       Отабек не глядя поставил стакан на борт стола, что было запрещено.       — А меня не угощать, — несмешно наехала на подружку Стефани. Лавгуд хихикала. Юра все смотрел на Отабека. Перед глазами всплыло мамино лицо: родное, далекое. Сердце ныло, как от предчувствия беды.       — Друзья, кажется, у нас отличная новость, — известил Олесь. К нему подскочила запыхавшаяся Божидарка: затарахтела на школьном инглише, вся красная и такая довольная, будто за эту новость ей доплатят. — Наш стол принимает пополнение. Из Санкт-Петербурга, — продолжал телиться Олесь, с гордостью поглядывая вокруг. — Русская... Восемнадцати лет...       — Джулия, — опередил его Дохляк, и Юра без лишних слов рванул к дверям. 9.       В коридор «91-110» набилось мяса, как на раздаче пиццы в итальянский день. Юра отчаялся протолкаться к последней комнате, стиснутый недобитыми бабами со всех сторон. Пока у дверей конференц-зала впустую надрывался Вайс, в толпе со вкусом обсасывали новенькую. В основном все сводилось к тому, что она шведка, или норвежка, или даже финка, на худой конец — датчанка, а слухи о новом пополнении распускают сами русские. Русский стол тем временем с понятным превосходством дожидался своего часа на диванах в зоне рекреации. Волноваться им было не о чем. На общем собрании новенькую гарантированно одобрят старожилки, если та не затупит. А если затупит, никто из русских заступаться за нее не будет, и тогда норвежки сожрут ее с потрохами. Юра гнал от себя дурные мысли, но с нетерпением вглядывался туда, где розовела тупиковая стенка «Свинюшника». Будто стал одним из них, заразился жадным любопытством, желанием поскорее разузнать, так ли тяжко жить наверху, как они сами придумали. Лишний раз с глумливым злорадством убедиться, что все катится в жопу. Ведь чем хуже мир там, тем лучше их существование в бункере. И не так уж недобитые далеки от правды, если на то пошло…       — Надеюсь, не она, — прозвучало за спиной. Юра не с первой попытки развернулся, и сзади тут же наподдали, буквально впечатав его в Отабека. В холле тяжело забухали подошвами: похоже, Вайс надрывался не зря, и охрана вывалила на разборки всей сменой.       Теперь бабье резко захотело выбраться из коридора, и началась давка. Вокруг голосили и ругались на всех языках Северной Европы, Юра пытался не потерять торбу и тапки, а Отабек с силой тащил его за собой, обхватив как утопленника. С полминуты они вдвоем словно гребли в каше льда, пока их не выбросило в зону рекреации. Оставалось проскочить в укромное место и не нарваться на патруль.       — Пиздец ебучий, — выдохнул Юра, рухнув на диван перед тумбой с аквариумом. Укромнее места не найти. К тому же отсюда рукой было подать до нумера Лейбыча.       Отабек упал рядом, озираясь через плечо поверх ненадежной плетеной спинки. Юра тоже выглянул и спрятался обратно.       За подсвеченным стеклом тихо бурлила рыбья жизнь. Отвернутый от холла диван упирался одним торцом в колонну, с другого бока топорщился здоровенный папоротник. Сидеть в его тени после ебучего пиздеца было особенно уютно. Или просто сейчас Юра был в своем любимом месте не один.       — Значит, надеешься, что не она, — проблеял он мерзким голосом. Откашлялся в кулак.       — А почему должна быть именно она, — непробиваемо ответил Отабек. — Мало ли Юль в Санкт-Петербурге.       — Скоро выйдет, узнаем.       А если не выйдет из комнаты до завтра, то отправится наверх без задержки, — додумал Юра страшное и вконец себе опротивел.       — Повезло, что жить будет с Наташей, — сказал Отабек.       — Повезло, — не стал спорить Юра. Просидеть бы здесь, пока все не закончится. Глазеть на рыб, синих плоских и толстых желтых, и молчать.       — Если новенькая все-таки наша, надо бы перехватить ее до собрания, поговорить спокойно… К Туманскому, — предложил Отабек проверенный вариант.       Юра откинулся на диванную спинку, сцепил руки под затылком и смотрел в потолок, на далекие лампы, слепившие до слез.       — Прикинь, что творили недобитки, пока ты спал. Ну, когда нас спустили.       Отабек неопределенно хмыкнул.       — Дэнни что-то вроде дежурства устроил. Братва в нашем плацкарте держала оборону. Я такой на второй день: вернусь с работы вечером, а Бек так и не проснулся, и что мне делать тогда? Лечь рядом и сдохнуть?       Он повернул голову. Подперев кулаком висок, Отабек не улыбался, но смотрел теперь иначе — совсем как раньше, когда Дар морозился от этого сокровенного, ненужного ему тепла.       — А потом думаю: да хрена лысого, устрою вам тут всем напоследок фестиваль…       Загрубелые пальцы прикоснулись к его щеке, отвели прядь волос от лица. Юра умолк на полуслове. Отабек вроде собрался что-то сказать, но убрал руку и отодвинулся.       — Йоу! — Гордон перемахнул через спинку и плюхнулся между ними, обхватил ручищами. — Вот это движ, чуваки!       Неторопливо подваливший Генри крутил башкой в знак согласия.       — Пиздец, — искренне повторил Юра. — Меня почти раздавили.       Следом за братьями подтянулись Чокер и картавый Ленни: поздоровались за руку и присели у стены на кортах, как гопота на районе. Барми со Стинкером остались на стреме за папоротником. Дэнни по обыкновению возник непонятно откуда и подпирал колонну плечом, оценивал обстановку. Улыбнулся Отабеку и сжал кулак, большим пальцем провел от виска к подбородку: приветствовал «Черного». Отабек раскрыл ладонь в ответ. Последним пришел Коллектор.       — Ну чо, — начал он, — там вашу спустили.       — Ага, — обрадовался Ленни, прищелкнул слюняво языком: — Малолетку.       Чокер двинул его легонько по уху.       — Старше меня на два года, — сказал Юра. — Уже вышла?       — Нет, — сказал Коллектор. — Но робу доставили.       — Переодевается щас, — размечтался за папоротником Барми. Чокер подскочил и ему съездить по уху, но моментом получил в обратку.       — Мы с ней знакомы, — сказал Юра. — Ну… были знакомы наверху… У меня предчувствие.       Дэнни продактилировал Отабеку, тот начал отвечать, бросил, мотнул головой.       Клубные возбужденно гудели — мол, стопудов так и есть, под Глыбой чуйка обостряется. Юра возился с помятой торбой. Обострилось разве что предчувствие грядущего пиздеца. Еще большего, чем этот. В зоне отдыха тише не становилось — как всегда перед общим собранием.       Он метнул взгляд искоса: мясные кучковались по столам, забив все диваны. Русские обосновались напротив конференц-зала — пока неполным составом, мужики — заранее радостные, особенно жирный Тарон, любитель малолеток. Юру передернуло.       — Нам бы пообщаться с ней до начала собрания, — растолковывал Отабек клубным. — В спокойной обстановке.       — Чтоб сучки не лезли, — понял Коллектор. — Китаезы их маленько успокоили, им щас проблем лишних не надо. Норвежский стол на себя берем.       — И русский, — вставил Юра.       — Ну, это как пойдет… Лады, — Коллектор прихватил зубами сигарету. — Пробьем, чо там почем. Знает она нашего психа иль нет. Как, базаришь, твоя фамилия?       — Плисецкий.       Коллектор сделал сложное лицо.       — Можно записку передать, — клево придумал Отабек. Есть бумага? — чуть не спросил у него Юра. И не спросил, прекрасно зная, что есть, захлопнул рот вовремя. Еще не хватало поссориться из-за его бумажек.       Чокер щелкнул любимой черной авторучкой, протянул кулак тыльной стороной вверх:       — Тут пиши.       Юра лихо расписался над сбитыми костяшками, к букве «П» пририсовал пару тигриных ушек.       — И все? — разочаровался Чокер.       — Этого хватит.       — Круче рун. Татуху сделаем потом, — прикололся Гордон, вместе с Чокером разглядывая чернильный автограф. Или не прикалывался.       — Если девка тебя вспомнит, доставим сюда, — сказал Коллектор.       — Как доставите? — не понял Юра.       — А приведем, — Барми угодливо выставил локоть кренделем.       — Ждите, — Гордон хлопнул их по плечам и поднялся.       Клубные расходились как на дело, секунду назад были здесь — и уже нет, только папоротник качает ветками. Дэнни остался для острастки. Привалился к колонне поудобнее, раскрыл книгу, — не запрещенную к выносу библиотечную, а из личных вещей, толстенную Библию в темно-синей обложке. Трогать ее никому не позволялось. Юра выклянчил разок посмотреть издали: Библия оказалась будто для детей, с черно-белыми картинками через страницу. А на первой, где в специальных графах надо помечать, кто владелец, от руки красивыми буквами вписано: Клэр.       Юра отпихнул торбу, повис локтями на спинке дивана. Затряс коленом. У него-то личных вещей нет совсем. Кроме чужого барахла, надаренного недобитками, от которого торба потяжелела на бесполезный килограмм. Почему-то сейчас это злило едва не до слез.       — Переживаешь? — спросил Отабек. Заметил. Замечает…       Юра оглянулся на часы: 18-45. Бабьего кипиша как не бывало, у поворота «91-110» светили попорченными вывесками плечистые норвежки — бывшие подружки Исгерд. Теперь — коридорные соседки Юлии Смородины, бывшей предводительницы «Ангелов Юрия».       Пальцы вцепились в спинку, как у слепого. Юра повернулся к Отабеку.       — Мику помнишь? Мика Минккинен, белобрысый такой, как сметаной обмазали.       Отабек поглаживал шрам на губе ногтем большого пальца.       — Финн… Из наших?       — Ага. Победитель финского наца 2012. Милка его Микки Маусом еще обзывала. Он во взрослые не вышел, рано закончил.       — Вспомнил, — улыбнулся Отабек. — Юниор. Был на сборах у Фельцмана. Долговязый такой. Сальхов отличный…       — Не-а, не вспомнил, — не выдержал Юра и засмеялся, чуть не всхлипнул. — Диджей на банкете.       Отабек разом стал похож на себя-малолетку: густые брови разъехались, глаза смешно покруглели.       — Я его не признал.       — Да кто б признал? Жиробас, репу наел как у свиньи. Сейчас-то он должен быть обратно нормальный, слава Свету.       Под взглядом Отабека собственная ухмылка кривила лицо, как у Витали.       — Его приняли в братство, — понял Отабек. — Когда?       — А я знаю? Но его по-любому разбудили давно.       Отабек сжимал губы — видно было, как светлый шрам проступает резче.       — Братству оставалось обрести трех последних. Мика — один из этих новообретенных?       — Ага… Я его срисовал, как только увидел, — Юра прокручивал череп на пальце, еле справляясь с голосом. — Простучать должны были при мне. Но я же тогда с Кацуднищем увяз, а потом ты меня… — Он осекся, но Отабек молчал. — На банкете Мика не просто так оказался. То есть сейчас его по-другому зовут… Здоровенный лось, должен был выдержать, проснулся стопроц.       — И теперь спят только двое.       — Двое… — Юра облокотился на колени, сцепил пальцы. — Это кто угодно может быть.       — Миг и Дар, — назвал имена Отабек. Просто назвал, но к глазам, к горлу подступило горячее.       — Да, — сдавленно сказал Юра.       — Иначе говоря, с того момента как Мика проснулся, братство ведет поиски двух младенцев. С датой рождения — не раньше конца февраля. Чтобы… разбудить их. Не восемнадцатилетнюю девушку. Получается, это никак не может быть Юля. Или с нею тебя Дар подвел?       — Нет, — сказал Юра, глядя в пол. — Никогда не подводил. Юля — пустой орех, с самого начала было ясно.       — Вот видишь, — легко сказал Отабек. — Это не она.       Задумался, побарабанил пальцами по колену. Юра обреченно молчал. Сердце екало, замирало от холодного ужаса и снова колотилось — сильно, до тошноты. Даже сравнить эти ебаные горки было не с чем.       — Выходит, наша новенькая пострадала от молота раньше пробуждения Мики. В принципе — когда угодно. Хоть четыре года назад. В четырнадцать, как Стеф... — Отабек помолчал. — Сколько времени обычно занимает восстановление?       «Нисколько», — чуть было не сказал Юра, не сразу уловив, что речь о пустышках. Но заговорить он все равно не мог.       — Тетя Джамиля пролежала в больнице месяц… Пятнадцатилетний Урбан оправился за пару недель. Окэ, если допустить, что имела место раскоординация действий… гм, молотобойцев, то Юлю могли взять по ошибке — из-за подходящей внешности. Как тебя. И случилось это примерно три недели назад… В первых числах апреля. Вскоре по возвращении в Питер. Ты поэтому так напрягся?       Юра неубедительно пожал плечами, сраженный дедуктивным рассуждением напрочь.       — Я не очень хорошо ее знал, — проговорил Отабек неохотно. — Вроде бы студентка…       — Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, — как по писаному ответил Юра. — Институт… какой-то хитровыебанный, не помню. Что-то там с прикладной математикой. В душе не ебу, как они везде успевают. В смысле, банда Джафара. Но Юля успевала. Живет у своей бабушки. Вообще-то она москвичка. Поступала в Питер, чтоб… поближе быть.       — Не к бабушке, — с убийственной серьезностью уточнил Отабек. Юра невесело усмехнулся.       — Ко мне, да. А это не так просто было сделать.       — Родители против?       — Не… Это все Ангелы. Питерские болеют против московских. Теперь она типа предательница. А она переживает, потому что дурочка наивная. Детский сад… Хуже фанаток Леруа.       — Зенит-Спартак.       — Зенит — чемпион, — скучно поддержал Юра. — Они и гимн спиздили. «Город над вольной Невой, где катает Тигр Ледяной… Мы твои верные друзья, будем вдохновлять тебя всегда». Вдохновлять они будут. Орали под окнами, кошки драные.       — «Юра, посмотри: в непогоду, зной мы душою и сердцем с тобой». Только не говори, что не знал. Я в твоей банде с тринадцати лет. В смысле, подписан на паблик. Удобно: всегда в курсе, где ты.       — Я не знал, — удивился Юра. Мгновенно вспомнил Барсу, лабиринт Готического квартала, куда его загнали Ангелы, преследуя от самой арены после открытой тренировки. И явление спасителя на сияющем байке — со вторым шлемом. То есть каской. Еще и билетами в парк Гуэль разжиться успел. — Охренеть…       — Дар все-таки подводил?       — Ха-ха, — сказал Юра.       Дэнни глянул поверх страниц. Юра дал себе еще минуту: пытался дышать ровно, как в момент объявления выхода, когда сердце стучит на весь каток.       — Юля тоже оказалась на банкете не просто так. Лей ее пригласил, чтобы не уехала сразу. По моей просьбе. Сам-то я вообще идти не хотел…       — Ты же мне только что сказал, что она — пустой орех.       — Сказал.       Отабек смотрел с застывшим лицом. Кивнул слегка: продолжай.       — Мне… было наплевать, если получится, что ее простучат впустую. Терпения не хватало ждать. Я думал: все сходится, трое последних — это Миг, Мика и Юля. Хотел со всем закончить поскорее. До того, как ослепну. Чемпионат еще этот просранный… Я сердцем тогда неделю не говорил. Сам не ведал, что скоро погасну. Под конец реально не соображал нихуя…       Юра понял, что позорно оправдывается, сморщился с досадой.       — Зрение, кстати, ко мне вернулось еще в сауне. Когда мы на звезды смотрели.       — Помню, — сказал Отабек. — Семь взглядов на мир. «Форма есть пустота, пустота есть форма и безграничная свобода»… Не тронули они Юлю. Не успевали. После того, как вырубили нас в номере, доставили сюда. Хар и Лей. Сначала на машине. Потом поездом.       Юра онемел. Отабек не смотрел на него и говорил так трудно, будто тоже не мог подобрать слова.       — В поезде был Ром. Сопровождал груз — восемнадцать вагонов льда. Он помогал спускать тебя. В инвалидной коляске.       — Ебать…       — Ни Юлю, ни Мику они не упоминали, — Отабек продолжал упираться. — Говорили о нас двоих. Им больше ни до кого не было дела.       — Что… они говорили? — спросил Юра пропавшим голосом.       — Что скоро мы оба окажемся в самом сердце братства. Потом Лей встретился с Хранителем Арсенала. С тем самым, который Щит России…       — И? Бля, говори уже, раз начал!       — Он сказал, что я помогу тебе, мы оба — поможем им. Вместе мы замкнем круг. Великий, — уточнил Отабек с еле заметной издевкой.       — А как мы это сделаем?..       — Без понятия. Я не спрашивал.       — Ясно… И больше он ничего не сказал?       Отабек потрогал шрам языком.       — Ничего.       Юра обкусывал мозоль на пальце, лихорадочно переваривая услышанное. Понятное дело, Отабек в жизни не станет помогать ему в деле Братства, тем более — замкнуть Великий Круг… Как это вообще возможно? Замкнуть Круг может тот, кто говорит сердцем.       — На банкете Кацуки собирался поговорить с Юлей, предупредить ее об опасности. В отличие от меня, к слову, — решил его добить Отабек. — Сомневаюсь, что она ему поверила. Но я надеюсь, что побереглась. Особенно после нашего исчезновения. Не знаю, что там придумал Лей, но я уверен в твоей банде. Наверняка разузнали о сайте жертв молота, сложили два и два. Как я в свое время… Тем более — у них есть Кацуки, — сказал Отабек таким тоном, как будто у Ангелов был Халк.       — Типа, все перекрасились и засели по домам? Ты сам-то в это веришь? А Кацуки окопался в японских ебенях, прячет трусливую жопу в онсене. Со своим ебарем вместе…       Отабек не ответил.       Юра развернулся к нему, уложив ногу щиколоткой на колено, заглянул в упрямое лицо:       — Я тоже хотел верить, что она побереглась. Что сердечные братья сперва разбудили Мику, обрели его и теперь ищут Дар и Миг, а про Юлю и думать забыли. Но они все-таки начали с нее. Я же им все карты спутал… Сам прикинь: дом Хар — под Питером, далеко ехать не надо. Будили там же, где меня. И Виктора… Когда простучали и поняли, что Юля пустышка, отправились за Микой в его финский Зажопинск. И Мика проснулся, назвал сердцем свое настоящее имя… — Юра отвел повлажневшие глаза, шмыгнул носом. Задергал ступней в новенькой обувке, пострадавшей в толчее. — А Юлю — бросили и реально забыли. Одним недобитком больше, одним меньше… всем похер. Бункер заполнен под завязку, новые бабы не нужны. Но тут блядская Исгерд свихнулась, освободила место. Все, сука, одно к одному. Я даже в страшном сне не мог представить, что Юлю спустят. А сегодня подумал: ну, зато не добили ее, выжила и подлечилась. Блядь… все из-за меня. Это я во всем виноват, — закончил он трудную речь.       Отабек молчал. Лучше б послал или ударил. Хотя он ни разу еще… Юра стал сбивать с тапочки грязный след. Растер о штаны занывшую ладонь.       — Ты — нет, — услышал он. Поднял голову. — Не виноват.       Голос Отабека оставался бесстрастным, но в понимающем взгляде было столько горечи, что к горлу опять подступило.       — Заждалися? — прогнусавил Гордон над ухом. Юра сжался, отказываясь верить, развернулся.       — Юрочка! — прорыдали через спинку дивана. — Живой!       — Бля, — не сдержался он, оказавшись в знакомых цепких объятиях.       С ближайших диванов глазели, не пытаясь, впрочем, что-нибудь ляпнуть. Юра тихо выдрался из девчоночьих рук, забормотал «ладно, все, хорош», повалился обратно. Барми, галантный как цирковой медведь, помог своей подопечной обойти кадку с папоротником, без церемоний выпихнул в спину к аквариуму. Отабек встал навстречу.       — П-привет, — пролепетала Юля. Глаза стали совсем огромные.       — Привет, — Отабек кивнул на диван, — располагайся.       Юля присела с краешку, ладонями попеременно вытирая щеки. Спецовку ей выдали новую, но куртка болталась как на вешалке, рукава — не по росту длинные. На левом белела нашивка «110». Юра зациклился, сгрызая мозоль. Почему-то чертов номер его добил. Одно дело — обзавестись такой меткой самому, другое — увидеть на ком-то, кого… Отабек стукнул его по запястью, чтоб перестал, похлопал по колену пачкой бумажных платков. Юра не сразу догадался передать их дальше. Юля поблагодарила шепотом, кое-как вытащила один. Ее маленькие пальцы тряслись.       Клубные без приглашения рассредотачивались между аквариумом и диваном, пихаясь плечами, потому что каждый норовил оказаться поближе к новой русской. Дэнни закрыл книгу и смотрел с интересом. Юля переводила взгляд с одного на другого, уткнувшись в платок.       — А псих не врал, — обратился Гордон к Дэнни, поелозил перед собой ладонями, как диджей за вертаком. Ткнул пальцем в Юру.       — Подтвердил, что ты фигурист, — перевел Отабек.       — Он тоже! — выкрикнул Юра. Выставив ладони, повторил для Дэнни «коньки» и показал «черный». — Юль, подтверди.       — Я подтверждаю, — закивала Юля братве, — они оба — топ-фигуристы. Чемпионы. — Икнув, перегнулась вперед, замотала головой Отабеку: — Эти гопники мне не сказали, что и ты здесь.       — Я до последнего надеялся, что это окажешься не ты.       — А я, когда тебя увидела, решила: капец, я точно сплю… Что у тебя с губой?       — Ерунда, случайно поранился. Здесь все быстро заживает.       Юра сел поглубже, заложил руки за голову. Посмотрел в потолок. Так и подмывало спросить: не мешаю?       — Нас с Юрой вместе спустили. Сюда, в бункер, — объяснял Отабек мягким голосом. И улыбался, это было слышно. — Так называется это место. Потому что находится на глубине шестидесяти метров.       — Шестидесяти трех, — сказал Юра.       — Где… находится? — Юля опять икнула.       — В Финляндии, — почти приветливо ответил Отабек. Юру отчего-то пробивало на смех, но он крепился. — Неподалеку от Выборга. Здесь двести тридцать человек, включая нас троих. В основном из Северной и Западной Европы. С английским у тебя как?       — Разговорный, технический по учебе… Практики особой не было.       — Ну вот, здесь инглиш в ходу, — ободрил Юра. — Попрактикуешься.       Повисла пауза. Юля с платком в кулаке залипла на аквариум и поминутно вздрагивала от икоты. Может, решила, что все-таки видит страшный сон. Но все было еще впереди: и сны, и кое-что пострашнее самых жутких снов. С кошмарами-то Полоумная справится, повезло — будет рядом, а вот со своими пришлыми Юле предстоит разбираться самой.       Дэнни подошел со стаканом воды. Стакан Юля взяла как робот, но пить не стала. Пальцы с черно-белым маникюром больше не дрожали, сжимались все крепче. Сейчас разольет, подумал Юра. Смеяться ему давно расхотелось.       — Номер 111 — Дэнни из Лондона, — как ни в чем не бывало представил Отабек, так и не потрудившись перейти на инглиш. Юра не сразу допер, подхватил:       — Дэнни глухой с рождения, но клубная братва его слушается. У них типа клуб, чисто для своих. «Клуб разбитых сердец». 175 — тот кабан с кривым носом, — он показал взглядом, чтоб не тыкать пальцем, — Коллектор. Из нашего с Отабеком плацкарта. Самый первый поворот в мужском блоке, если от главного коридора считать.       — Соседи, — сказала Юля.       — Ага. А живет Коллектор с Чокером, вон с тем лопоухим готом. В смысле — в одной комнате. Купе по-местному.       Юля отпила воды. Склонила голову набок.       — На Мартина Гора похож.       Чокер кривозубо просиял, взлохматил пушистый розовый гребень, засветив проклепанный напульсник на костлявом запястье.       — Чокер сонграйтер в прошлом, — преспокойно заметил Отабек, — сейчас — начинающий оккультист. Когда перебирает с алкоголем, то эксгибиционист. Так что да, похож.       Дэнни шевельнулся, и все клубные расслабились, загыгыкали, будто понимали, о чем речь.       — Братья Манро: 174 — Гордон, 173 — Генри, — продолжал Юра свободнее. Юля посматривала на него, кивала. — Генри — шотландец, Гордон — ирландец. Мать у них одна, а отцы разные. Был третий брат, близнец Генри, но он умер уже. Ну, это еще наверху было. Генри — уникум, он тебе запросто всех бункерных по номерам перечислит. Что угодно с первого раза запоминает навсегда. Вон тот дерганый тип — 187, Ленни, живет от нас через стенку.       — Битбоксит отлично, — сказал Отабек.       — Только держись от него подальше, — посоветовал Юра, — он плюется когда разговаривает, и вообще его фиг поймешь… За папоротником длинный — Стинкер из Уэльса.       Стинкер просипел ругательство, цыкнул слюной в кадку и отвернулся. Барми рядом с ним заржал.       — Не смотри, что он злой, — Юра сбавил тон, — так-то он неопасный. Пухлый — Барми, его сосед по купе. Ливерпулец. Придурок, и шутки у него тупые. Но вообще компанейский чувак. Он наверху отцом в пятнадцать лет стал и сына не бросил, воспитал. Ну, воспитывал… Да они все норм парни, не бойся. Просто выглядят как зеки.       — Я не боюсь, — сказала Юля. Испуганной она и правда не выглядела.       — Это я на тот случай, когда нас с Отабеком рядом не будет. Но мы будем, это я на всякий… Тут есть русский стол, но он зашкварный. Главное — что-то уметь делать круче всех, тогда тебе будет наплевать на другие столы. Не к Олесю же в побегушки наниматься… Чокер у нас рукастый, например, браслеты-печатки из чего угодно смастерит… Во: — Юра выставил палец с черепушкой. — И волосы наловчился красить, а другие ходят как есть. Гордон тату бьет, — он притянул руку Отабека, повернув татуировкой вверх, провел пальцем по витым буквам: — Как в салоне, скажи? Или взять американок, Лиз и Чиппи, у них специализация — маникюр-педикюр, и еще они делают этот, как его…       — Шугаринг, — сказал Отабек.       — К ним очередь — знаешь, какая? Не забесплатно, в этом вся фишка. Мне албанки стрижку за пачку сделали. Нравится?       Юра старательно лыбился, как на автограф-сессии. Покосился на Отабека — такого же радушного и благожелательного, подумал: как два долбоеба. Но Юля вроде совсем успокоилась. Во всяком случае, икать она перестала.       — Я вязать умею. Крючком, иглой…       — Это все бабы умеют, — Юра махнул рукой.       — Еще косы плести училась. Смотрела мастер-классы. Тренировалась на соседках по палате.       — Круто, — одобрил Отабек.       — Да? — не въехал Юра. — И чего там учить?       — Они же все по-разному плетутся. Могу сделать рыбий хвост, французскую и перевернутую французскую, водопад, венок, спиральные, жгутами. Афрокосы я еще никому…       Ее прервал свист постового.       — К нам гости, — сказал Отабек. Дэнни отдал немую команду, Стинкер и Барми шаркнули подошвами, пропуская гостей.       Толкаясь и наступая друг другу на пятки, перед Юлей сгрудились все четыре вестницы: стеснительная Ава за спинами подружек, Айла и Вика по бокам, Божидарка посередине — с доставленной посылкой. И без того немаленькая торба распухла от вещей и выглядела внушительно. Клубные одобрительно загудели.       Юля встала почти сразу — очевидно без понятия, что от нее требуется. Юра забрал у нее стакан, опустил на пол.       — Спасибо за доставку, — Отабек отсчитал сигареты: — Третья за перевес, четвертая за десерт.       Шустрая Вика цапнула оплату, толкнула локтем Божидарку, та вручила посылку Юле. Айла протянула кулек, свернутый из столовской салфетки, от которого вкусно пахло индийской выпечкой. Дождавшись тихого «спасибо», вестницы дружно выдали традиционное: «Благодарим вас, обращайтесь к нам в любое время».       — Кыш отсюда, — беззлобно сказал Коллектор. Девчонок как ветром сдуло. Юля так и стояла с кульком и торбой в обнимку.       — Да сядь ты, — Юра дернул ее за рукав, — чего подскочила?       Юля послушалась.       — А это что? — спросила тонким от напряжения голосом.       — Твои вещи. Стандартный набор на месяц. Плюс все, что было при тебе, когда…       — В стандартный набор входят предметы личной гигиены и аптечка, — процитировал Отабек Вайса. — Десерт — из столовой. Здесь прилично кормят.       — На месяц?       — Раз в месяц выдают новый набор, — объяснил Юра. — Потом разберешься, ничего сложного. Видишь, здесь твой номер? Значит, эта торба — твоя личная. Ешь конфеты, не бойся, кондитерка у индусов нормальная.       Юля опустила голову.       — Торба…       — Так за русским столом украинки говорят. Блин… Сумка, торба — не важно. Главное, держи при себе, здесь так принято. Иначе вещи спиз… украдут, сечешь? Торба с номером, а на вещах не написано, что они твои. Даже зубную щетку могут спереть. Носи в цех, в столовку, в зоне отдыха не забывай, там чаще всего забывают…       Есть конфеты Юля не стала. Голова клонилась все ниже, волосы завесили лицо. На нее смотреть было больно, но Юра терпел и не затыкался. Слишком свежи были воспоминания о собственном первом дне. Как метался здесь в одного — не успевал на завтрак, грохотал телегами в вонючем цеху, озираясь на дверь, заглатывал ужин и спешил к Ребе, каждую свободную минуту наведывался в комнату — проверять, не проснулся ли Отабек. Перелаиваясь на бегу с каждым встречным, кому не терпелось заобщать нового русского. Русского психа, как все уяснили после собрания.       — Я, кстати, Крейзи Рашн. Такое вот погоняло, — он развел руками. Клубные загоготали. Дэнни показал «тигра», что было круто, но Юра не стал озвучивать. — А Отабек у нас — Блэк. Ну, это потому что он на весь бункер один такой… не блондин. Даже не рыжий. Не повезло, че…       Юля откинула волосы с лица, весело улыбнулась и стала похожа на саму себя.       Ленни прокартавил что-то нечленораздельное.       — Барби, — перевел Отабек. — Как кукла.       — Да ну, — не одобрил Юра погоняло, смерил Юлю придирчивым взглядом: совсем мелкая, ни фигуры, ни сисек, разве что ноги длинные. Больше тринадцати не дашь. Впору самой в куклы играть. Юля закинула ногу на ногу и облокотилась на торбу, уставилась в ответ исподлобья.       — Сестра твоя, бро? — благоговейно спросил Генри.       — Нет! — возмутились они хором. Переглянулись и рассмеялись. Юля протянула кулек, Юра не стал отказываться от угощения.       — Слышь, Барби, — Гордон присел на подлокотник, подергал торбу за ремень: — А там у тя чо? Дай позырить.       — Сама покажет, — жуя помадку, отрезал Юра. Традиции следует чтить — даже бункерные.       — Ща стол сообразим! — придумал Гордон, выдернул брата за собой.       Юля еще колебалась, а к ней уже подтащили журнальный стол из рекреации, внесли диван «для братвы» — втиснули спинкой к колонне. Дэнни остался стоять, а братва расселась с комфортом, как зрители в кинозале. Юра на автомате заточил еще по паре помадок и сахарных шариков, пока его не тормознул Отабек.       Каждую личную вещь клубные встречали одобрительным гулом или свистом, как здесь было принято. Хотя по большей части это оказалось бесполезное барахло. Паспорт с полисом и снилсом за обложкой, крестик на серебряной цепочке, два тонких серебряных браслета, связка ключей с анимешными брелоками, дебетовая карта Сбербанка, магнитный пропуск, проездной, флешка на 32 гига, носовой платок, обвязанный кружевом (от него пахло вкуснее индийских конфет), зарядка, беспроводные наушники («Это можно продать, потом объясню», — сказал Юра), полностью разряженная эс-ешка «розовое золото» в тигровом чехле («чехол оставь, а кирпич — на выставку, Ларс яблофоны не уважает»). Аптечный пакет лекарств, купленных для бабушки — набор гипертоника, знакомый по рабочей таблетнице Якова, плюс банка витаминов. Отабек предложил Юле отдать допинг Туманскому («наш местный док, мировой дед»), а витамины оставить себе, что было справедливо. Ручки-карандаши в мягком школьном пенале, общие тетради с записями: физика, матанализ, линал…       — Хуясе набор первака, — заценил Юра.       — Методичек нет ни одной, — Юля рылась в торбе, — учебников и задачников… они библиотечные, блин…       — У нас тут своя библиотека есть. Пристойная. А умные книжки не пропускают. Фиг его знает почему… — Юра повертел студенческий с зеленым символом в виде числа «Пи» на обложке, кинул обратно на стол. — Лучше хуем бить орехи, чем учиться в политехе, — процитировал с чувством, толкнул коленом Отабека в ответ: — Это Никифоров затирал, я не при чем.       — Он в Политехе Петра учился?       — Ха. Не… Это я к ОГЭ когда готовился, решал тесты по алгебре-геометрии на трене в перерывах, а он стебал.       — Сечешь в математике? — понизил голос Отабек.       — Есть немного, — Юра дернул плечом, хмурясь от удовольствия. — Какая теперь разница-то…       — Я все равно академ собиралась брать, — решительно сказала Юля, сдвигая макулатуру в сторону. — А Виктор Никифоров, к слову, окончил СПбГЭУ. Факультет сервиса, туризма и гостеприимства.       — Тунеядства, блядства и алкоголизма, — прикололся Юра. — Вся судьба в банщики уходить.       — А до этого отучился пять лет в Лесгафта.       — Отучился он, — Юра совсем развеселился, — с Гошаном на пару, и Милка вот тоже учится, ага… Там же Фельцман завкафедрой!       Ему никто не ответил, да Юра и сам завис с раскрытым ртом.       Очередная хрень, которую Юля извлекла из торбы, была не похожа ни на что вообще. Точнее, похожа на погремушку. И немного на вертолет.       Британцы стопились вокруг стола, заинтересовался даже Стинкер. Взял в руки ярко-синюю трехлопастную фигню. Попытался сунуть пальцы в дырки, как в кастет.       — Вот так, — Юля забрала фигню и подставила палец под сердцевину, легко раскрутила.       — Для детишек, чо ль? Не сложновата будет? — засомневался Барми.       — Это же спиннер. — Юля огляделась с ответным недоумением. — Неужели не видели никогда?       — Нет, — ответил за всех Отабек.       — Самый хайп сейчас. Идешь по кампусу — навстречу каждый со своим спиннером. Мой вот, например, светится в темноте…       — И нахрена он тебе? — прохрипел Стинкер.       — Крутить, — кротко ответила Юля.       — Там шариковый подшипник, — сказал Отабек, повертев игрушку.       — Просто крутишь? И всё? — не врубался Юра. — И вот с этой ерундой все клубятся? Мясо, блин…       — Это антистресс. Как фингерборд. Для развлечения, для отдыха… чтобы было чем руки занять.       — В цеху найдется, чем занять, — заржал Барми.       — Про цех пусть Гестапо рассказывает, — заткнул его Юра. — Слушай, Юль, — перешел на русский для конспирации. — Ты вот эту фигню… — он потряс игрушкой.       — Спиннер.       — Ага. Ты ее Ларсу не продавай. На, спрячь подальше.       — Не продавать?..       — Главное — не ведись, он тебе целый блок «Радости» предложит. Хитромудрый швед потому что.       — Блок чего?       — Сигарет. «Радость» называется. Или «Счастье». Ларс — чинщик местный, номер 128, погоняло — Часовщик. У него этих подшипников — как говна за баней… Ты совсем никому спиннер не показывай, даже соседке по комнате. А Ларсу сама блок предложи — за подшипники. Скажешь, для косичек надо, типа украшения вплетать, — озарило его. Юля смотрела, как на опасного психа. Юра придвинулся, стараясь не сердиться: — Ларс тебе подшипников полный стакан отсыплет, а наш Чокер потом понаделает спиннеров из костей всем желающим. Штука — блок. Прибыль — ему и тебе пополам. А за процент клубные будут тебя крышевать. Они много не берут, не парься… И оригинал можешь потом сдавать кому угодно погонять на время… ну, скажем, пять минут — пять сигарет, дневная норма. Или пятнадцать, — передумал он, вспомнив, что фигня еще и светится.       — Сигареты — местная валюта, каждому выдают пачку на четыре дня, — объяснил Отабек. — А противовесы в лопастях можно сделать из гаек. Или из монет, этого добра здесь хватает.       — Ладно, — сдалась Юля. — Как скажете.       — Новая русская с вами в деле, парни, — перевел Отабек. Британцы отреагировали как болельщики «Манчестер Юнайтед» на выезде. Пару минут ничего было не разобрать за уханьем и хлопками по плечам, больше похожими на отработку ударов по груше. Нежный Чокер разве что целоваться не лез. Дэнни в знак одобрения показал большой палец.       Юля пожала плечами и вздохнула, возвращаясь к распаковке.       — Так, здесь у меня косметика. Крем для рук, блеск для губ, хайлайтер…       — Тебя с чемоданом взяли? — прикололся Юра и дернулся, получив от Отабека тычок.       — Нет. — Юля, хмурясь, распускала завязки тряпичного прозрачного мешка, набитого бабской фигней. — С рюкзаком.       — Косметика — это хорошо, — сказал Отабек. — Это покруче афро.       — Спиннер круче, — возразил Юра. — Но косметика тоже норм… Зеркальце себе оставь, нужная вещь. Блеск для губ напарнице презентуй, чтоб отлезла. Это не та, с которой ты жить будешь, та нормальная… ну, практически. У вас коридор — шведки и норвежки, эти самые ебнутые… «Ароматы природы», — прочел он название на этикетке тары в виде маленького графина с круглой пробкой. — «Антоновка и луговая клубника». Ух ты. Это же духи? Не освежитель?       — Туалетная вода. Новинка, это мне бабушка на восьмое марта… — Юля запнулась, но быстро с собой справилась. — Можно и так распылять, и на кожу. Или на платок.       — Да за один пшик ты любую комнату будешь с ноги открывать! — заверил Юра с жаром. — А это американкам загонишь, — он взвесил в руке флакон лака для ногтей — черного цвета, почти полный. — Тут блока на три, не меньше.       — Это для вас, — Юля забрала флакон, протянула Чокеру: — Презент.       — Сильно, — оценил Отабек вполголоса. Юра отвис и незаметно толкнул его плечом, шепнул: «Сечет».       Чокер принял щедрый дар в ладони. Медленно разогнулся, будто получил гранату и та может грохнуть в любой момент. Его и по спине хлопали сдержанно, поздравляли по-доброму без подъеба, как будто он стал счастливым отцом долгожданного первенца.       — Юрочка, для тебя тоже есть подарок, — сказала Юля таким голосом, что все опять примолкли. — Вот, — и она ловко надела на него ободок — с черно-белыми кошачьими ушами.       Юра передумал злиться, потому что клубные разошлись как детсадовцы. Гордон и Генри мяукали на все лады, изображая перед грудью лапки, Барми и Ленни имитировали кошачий бой с шипением и заунывным воем. Чокер от хохота сгибался пополам, прижимая к себе драгоценный флакон, пока не свалился с дивана и чуть не свернул с тумбы аквариум. Смеялись и Коллектор, и Стинкер. Дэнни показал оба больших пальца.       — И вот, — добавила Юля счастливо.       Юра повернул голову, перевел взгляд выше. Стащил с себя ободок.       — Та-да! — пропела Юля, держа подарок, словно приз победителю.       — Старый знакомый, — сказал Отабек, неслышный за весельем, набравшим обороты.       Юра принял игрушку, шлепнул к себе на колено. Вернул локоть на диванную спинку, глядя перед собой с преувеличенным вниманием. На глаза наворачивалось так резво, что шансов справиться у него не было.       — Юр…       — Норм все, — ответил он сквозь зубы, отмахнулся от чужих рук. Подавшись вперед, сгорбился, пряча лицо, обхватил себя так, будто у него разболелся живот. Но болело другое: что-то словно рвалось в груди, раздиралось на куски, как бракованная шкура с дохлой собаки.       Пока он задыхался и трясся в беззвучном плаче, кто-то подобрал упавшего под ноги тигренка. Юра зажмурился, но все равно видел его: белого с черными полосками, с круглыми ушками и прозрачными зелено-голубыми глазами. Совсем как настоящего.       — …Откуда? — разобрал, когда смог нормально дышать.       — Андрей передал, — всхлипывая, оправдывалась Юля, — Пономарченко, бывший пиар-менеджер Юры.       — Когда? — продолжал допрос Отабек.       — Двадцать первого, в пятницу. Ближе к вечеру. Я его после чемпионата не видела. Он отовсюду пропал, не звонил, а тут… Я шла к метро, он посигналил, сказал — подвезу до дома, поговорим. Потом… все мутно, как в дурном сне. Слышала какие-то голоса, но ничего не помню… Когда просыпалась, меня чем-то кололи. Я еще садиться в машину не хотела, а он мне тигренка сразу показал через стекло, я глазам не поверила. Это же я игрушку выбирала… На день рождения… Мы всем клубом…       Юра накрепко утерся рукавом.       — Спасибо, — сказал хрипло. Распустил остатки хвоста, тряхнул волосами. Зачесал от висков назад.       — Тебе правда очень идет, — заискивающе сказала Юля.       — Пасиб. Мороки много. Налысо бы давно побрился, но башка замерзнет… Ты не мерзлячка?       — Я? Ну…       — Пижаму выдадут, а второе одеяло попросим сегодня. — Юра вздохнул поглубже, ни на кого не глядя. — Для чего ты здесь, уже врубаешься?       — Нет.       — Для работы. Здесь подпольный цех. Обработка сырой кожи. На собрании расскажут. Начало в восемь.       — Через семь минут, — сказал Отабек. — Привет.       — Привет, — ответил Дохляк Джордан.       Юра поднял голову. Дохляк перетирал с постовыми как на равных, осмелел в край. Еще бы: посыльный Гестапо. Когда его пропустили, подошел с улыбкой.       — Джордан Кейси из Торонто, — представил Отабек официальным тоном. — Хоккеист. Бывший одноклассник Жан-Жака Леруа. Джулия — студентка из Санкт-Петербурга, самая преданная фанатка Юрия Плисецкого.       Юля и Дохляк одинаково смешно уставились друг на друга. Фыркнув, Юра дернул его за рукав:       — Не стой, упадешь.       Дохляк присел на подлокотник позади Отабека, не переставая таращиться на преданную фанатку, как будто сменил ориентацию с первого взгляда.       Реально — преданную, подумал Юра без жалости к себе, — в обоих смыслах слова.       — Так чо, ты тоже ее знал? — наехал Коллектор.       Дохляк затеребил серьгу, но не застремался. Ответил ровным голосом, что не знал, но был рад познакомиться и надеется это знакомство продолжить — на общем собрании. Юра хмыкнул скептически — вслед за Отабеком. На сердце немного полегчало. Здорово все-таки, когда совпадаешь — хотя бы мыслями.       Клубные поднимались со своих мест, но не спешили расходиться. Прониклись за час общения, что было круто. И на собрание наверняка подтянутся… Юля, надевая крестик, замерла с руками у горла.       — Начинается, — сказал Отабек.       Юра сообразил обернуться назад.       — Секретничаем? — навис Камаз всей тушей. Спинка дивана затрещала под его ладонями.       — Отвали, — набычился Юра.       Камаз выпрямился, махнул своим:       — Сам приведу, идите!       Русский стол выдвигался в конференц-зал полным составом и со стороны смахивал на колонну демонстрантов, — если представить, что главной трибуной был аквариумный диван. Нарядная Бабуля в авангарде отстукивала клюкой, припадая на здоровую ногу крепче обычного, и рисковала свернуть себе шею в попытках высмотреть новенькую.       — Ну что, пошли, красавица, — с предвкушением забасил Камаз, игнорируя вражеский стол.       — Щас я пошлю, — пообещал Юра, но Камаз не ответил. Его улыбка померкла, когда с боков заступили братья Манро. Гордон полез пихаться — ладонью в плечо, чисто ради забавы. Генри поддержал со своей стороны. Камаз крепился, но мрачнел на глазах.       Пока братья развлекались, а британский стол разбредался по своим делам, Юра закинул ремень торбы на плечо, сунул тигренка под мышку.       — Валим.       — К вам? — спросила Юля. Джордан помогал заталкивать полезные вещи в торбу. Молодец Дохляк, подумалось мельком.       — К нам — далеко, мы у Лейбыча в нумере потусуем, — Юра протянул ей руку, бросил взгляд за плечо: — Русский стол идет нахер.       — А бабушки? — резонно возразил Отабек, на ходу сверился с наручными часами. — Приведем Юлю после объявления бонусов, пусть одобряют как полагается. 10.       Пока Туманский, взволнованный визитом «прелестной барышни», выкладывал на лекарственную полку презентованный допинг и старомодно расшаркивался, Джордан по-соседски приволок оба кресла из своей комнаты. «Пустяки», — улыбнулся он, когда Юра в красках расписал, как на самовольную перестановку имущества отреагирует Вайс. Не успел Джордан уйти, в «нумер» стукнулся Дэнни. Сообщил, что собрание идет своим ходом, и занял кресло возле окна — невзирая на возмущение Юры, которому за столом не досталось места. Сложив альбомы с рисунками на стеллаж, он расселся на кровати Туманского. Забросил сумку к стенке, рядом усадил тигренка и объявил:       — Кого больше — того язык.       — Говорим по-русски, — пояснил Отабек «правило столов».       — Окей, — сказала Юля и рассмеялась. Дэнни невозмутимо раскрыл Библию, за корешком которой носил заточку.       — Мой сосед отдыхает и нас не побеспокоит… Стакан чист, не подумайте, — Туманский придвинул гостье воду и остатки десерта. — Здесь сухой воздух, вам нужно больше пить.       Юля вежливо сделала глоток и взглянула на второй ярус, где посвистывал во сне Урбан.       — Я тоже сплю наверху.       — Я так и догадался. Ваши цифры — 110 — чет, верх. Здесь это идет за хорошую примету. Нечет — низ, — Туманский указал на собственный рукав. Юля смотрела на выцветшую нашивку задумчивыми глазами.       — Ребе — первый бункерный, — сказал Юра. — Он крутой и все здесь знает лучше всех. А давайте вы завтра на работе поговорите?       — Вы позволите заметить, дорогая Юлия, что ваше сходство с нашим Юрочкой прямо-таки бросается в глаза? Поверьте мне, как художнику-портретисту.       — Ну понесло-ось… — Юра убрался подальше к стенке и сбросил тапочки, скрестил ноги по-турецки.       — Спасибо, Давид Лейбович, — Юля прокашлялась от воды. — Мне очень приятно, правда.       — Бла-бла-бла… — Юра, разминая стопы обеими руками, состроил умоляющее лицо: — Давайте уже по верхним делам перетрем? Времени в обрез. Сейчас Бабуля как вломится, заноет про дытя.       — Ой не надо, — поморщился Туманский. — Ульяна Ильинична сюда побрезгует, не льстите себе и окружающим. Все ждут представления на собрании, и через час-полтора дождутся. А я имею время на беседу со свежим человеком. Вы ж не хотите, Юрочка, шоб я извелся в неведении?       Юля догадалась:       — Бабуля — баба Уля.       Юра вяло кивнул.       — Резчица, номер 11. Меня в ее бригаду определили. Вторая бабка — Ганна, эта еще ничего. С Бабулей лучше не связываться, она за русским столом рулит. Не вздумай ей про крымнаш затирать, вообще эту тему не трогай, нефиг огорчать зря.       — У моей бабушки вся родня с Полтавщины.       — Во! А мой дед из Николаева. Слушай, ты сериалы знаешь какие-нибудь? — оживился Юра. — Отечественные, которые по телеку? Кроме «Кармелиты». Они мне этой цыганской сагой весь мозг продолбили, хуже только Будулай.       — Бабушка смотрит. Ее любимое… не вспомню сейчас названия. Там про султана и его рабыню-славянку. Она приняла ислам и сменила имя…       — Да ты не мне рассказывай! Перескажешь сегодня нашим бабкам пару серий для затравки. Можешь сама сочинить, если так не помнишь.       — «Сулейман Великолепный», — сказал Отабек. — Мои смотрели.       — О, ну значит точняк годнота.       — Юлечка, ваше одобрение — дело ближайшего времени, — заверил Туманский. — Женщины здесь в большинстве, и потому мы имеем нетрадиционное матриархальное общество. Это хорошая для вас новость. Вторая хорошая новость: у вас нет никаких серьезных болячек. Сюда берут здоровых людей. И третья: у вас тут друзья, а это важно. В моем лице вы обретете полезного наставника, который таки может дать один-другой дельный совет.       В неплотно прикрытую дверь заскреблись, Юре пришлось встать, чтобы впустить Мартына.       — Котик, — обрадовалась Юля.       Мартын проигнорировал ее ладонь, мимоходом потерся о штанину Туманского, запрыгнул на кровать.       — Он ничейный, — объяснил Юра, усаживаясь на место. — В живом уголке черепашки есть, потом сходим посмотрим. Но они спят почти все время.       Юля с ласковым восторгом следила за тем, как Мартын по-хозяйски сворачивается у Юры в ногах. Отабек невольно улыбнулся. Сейчас, когда Юля сидела напротив, внешнее сходство с ее кумиром действительно бросалось в глаза. И не только внешнее, пожалуй. Дурочкой наивной, как назвал ее Юра, она точно не была.       — Я таки понимаю, о чем вы думаете, — дребезжал Туманский, — вы думаете: да он же старик, шо он может... Как там у Лермóнтова? — спросил он у себя, простер ладонь: — Пускай теперь прекрасный свет тебе постыл… ты слаб, ты сед, и от желаний ты отвык. Что за нужда? Ты жил, старик! Тебе есть в мире что забыть, ты жил, — я также мог бы жить!..       Юра зааплодировал:       — Пятерка вам, Ребе.       — Обождите, не хлопочите… И вот вы не поверите, Юленька, здесь таки можно жить и найти что забыть!       — Вот бы стишки свои забыли…       — Давид Лейбович, спасибо вам громадное за гостеприимство и заботу, но мне правда нужно поговорить с ребятами, — извинилась Юля. — Я ничегошеньки не успела им рассказать.       — Вы второй человек на моей памяти, кто в такой интересной ситуации желает рассказать, а не расспрашивать, — заметил Туманский. — Одно пополнение чуднее другого… Приступайте, я буду нем как те собаки.       Юля нахмурилась, покусывая губы.       — Дайте-ка я поспособствую, — предложил Туманский. — Заранее простите за прямоту. Как вас били молотком, вы помните?       — Нет, — сразу ответила Юля. Спросила у Отабека: — Тебя тоже?..       — Он здесь из-за меня, — ответил за него Юра. — Взяли заодно, им тут без разницы, битый или нет. Ну, наверное…       — Когда это произошло? — спросил Отабек.       — Четвертого апреля. А сегодня какое?..       — Двадцать четвертое.       Юля опустила глаза к сумке на коленях.       Юра заерзал в нетерпении, Отабек бросил палец к губам: не мешай.       — Это был мужчина. Плотный, рослый. Лица я не видела. Попросил придержать дверь, у него руки были заняты. Помню, что в подъезде не горел свет... Затем — ничего. Пустота.       Она помолчала еще немного.       — Очнулась я в лесу. Темно, холодно. Услышала электричку. Встать сама не могла. Не могла пошевелиться. Но знаете… — Юля поочередно оглядела каждого — Отабека, мрачного Юру, безмятежного Дэнни. Скорбно качавшего головой Туманского. — Я и не хотела ничего. Даже бабушку и родителей не жалела. Молила: пусть все кончится поскорее… Потом очнулась в больнице. Меня случайно нашли добрые люди, вызвали скорую. Что со мной произошло, я так и не вспомнила. Прочитала все истории на сайте жертв молота…       — Кацудон надоумил? — не утерпел Юра. Повернувшись, Юля смотрела на него несколько секунд. Юра спал с лица.       — Что с Кацуки? — спросил Отабек.       — Он…       — Блядь, — басом уронил Юра. — Он умер?       — Нет! — испугалась Юля, и Юра с облегчением выругался еще раз. Туманский зацокал укоризненно.       — Юрочкин японский тезка, ну-ну-ну… Не томите, Юленька. С ним стряслось што-то этакое?       — Его нашли в парке недалеко от отеля. Тем же утром, когда ребята пропали. Удар тупым предметом по голове, легкая черепно-мозговая травма… Это из медицинской справки. После медосмотра его увезли домой Яков и Лилия, уехали вечерним поездом. Перелеты были противопоказаны. Родителям ничего не стали сообщать. Виктор им что-то наплел про совместную тренерскую работу в России…       — А сейчас они где? — спросил Юра. — Никифоров и Кацуки?       — Дома, в Питере. Виктор тогда вещи толком не собрал, вылетел первым же рейсом к Юри. Мы с ним теперь переписываемся… Переписывались, каждый день. Жаль, телефон разряжен, я бы вам сейчас…       — Телефон обнулен, забудь.       — Как это? — растерялась Юля.       — А так. Я же сказал: кирпич на выставку… Ладно, Кацудон был не в форме и без нянек до дома бы не добрался. А остальные?       — Разъехались в тот же день. Все наши команды, волонтеры. И я — дневным поездом. Мне… к бабушке надо было.       — Ну охуеть!.. — воскликнул Юра, дав сиплого петуха. — Извините, Давид Лейбыч… А если нас маньяки похитили и в подвале держат?       — Это забота полиции, — сказал Туманский, возясь у стеллажа. Звякнули лекарственные пузырьки.       — Розыск начала местная полиция. Нашим… было тогда не до вас. Решили, вы бухаете где-то, — Юля пыталась смягчить слова, но голос ее не слушался. Лицо побледнело, от навернувшихся слез глаза стали совсем бирюзовыми. — В тот день в Питере… днем в половине третьего произошел теракт. Взрыв в метро.       — Вей из мир, — закачался Туманский.       — Есть пострадавшие? — спросил Отабек.       — Пятнадцать человек погибло. Не считая террориста. Много раненых… Никого из наших знакомых. Это я уже потом узнала. Добралась домой к ночи. Второе взрывное устройство обезвредили на нашей ветке. А на следующее утро… Я за лекарством бабушке отбежала на пять минут, и тут этот мужик… А ведь Юри меня предупреждал.       — Примите-ка, золотко, — Туманский прошаркал к столу, подал ей неполный стакан. — Не опасайтесь. Обычный настой валерианового корня.       Оставив Юлю глотать настойку, Отабек пересел к Юре. Машинально стукнул его по пальцам, чтобы прекратил мусолить.       Юра нахохлился, сунул ладони под мышки.       — Че, в итоге все про нас забыли? — зашептал разгневанно. — Как так-то? Ладно я, от меня родной дед отказался, а твои как же?       — Виктор со всеми созванивался, — услышала его Юля. — Говорил, что вы могли тайно попросить убежища… В общем, забалтывал, как он умеет. Московские девочки помогают — и с дедушкой, и с котиком все в порядке. А твои тебя ищут, Бек, — голос на имени дрогнул. Отабек повернул голову, продолжая начесывать Мартына за ухом. Юля сложила молитвенно руки: — Они не верят ничему, что про тебя говорят, клянусь! И мои… Питерские девочки «Тру Крайм» телеграм-канал запустили. Чтобы вести следствие… расследование обстоятельств… твоей… вашей… Тебя звания заслуженного мастера спорта лишили, — выговорила она и разревелась.       Чтобы успокоить ее, понадобилась еще одна доза валерьянки, — на сей раз щедро сдобренная, как подозревал Отабек, чудодейственными каплями. Зато успокоилась Юля быстро и заговорила более-менее связно. Однако история вырисовывалась прескверная, как заметил Туманский. «Херь галимая», — прокомментировал развитие событий Юра на языке Гондыра.       Утром третьего апреля секьюрити отеля «Скандик Парк» заметили у восточного берега залива Тёёлёнлахти лодку с брошенными веслами. В лодке полиция обнаружила кроссовки Юры и окровавленный нож из ресторана отеля — с отпечатками пальцев Отабека. Кровью вперемешку с водой были залиты обе лодочные «банки», однако на этом расследование зашло в тупик. Водолазные работы и прочесывание дна результатов не дали. Предполагается, что тела утащило течением, — хотя залив, насколько Отабек помнил, всегда был тих, как пруд. В довершение допинг-проба, которую он сдавал во время Чемпионата четырех континентов, показала положительный результат на мельдоний.       Согласно сообщениям СМИ, расследование привело полицию к трем предварительным выводам:       1) они оба мертвы       2) один из них убил другого       3) после чего покончил жизнь самоубийством, в прямом смысле спрятав концы в воду.       Мысленно набрасывая список, Отабек заодно делился выводами с Дэнни. Немая беседа, как обычно, помогала сосредоточиться на главном.       — Почему мы оба мертвы? — озвучил он логичный вопрос.       — А правда — почему? — ухватился Юра. — Нет тела — нет дела. Может, мы реально решили поменять гражданство.       — И нет мотива, — настоял Отабек.       Мотивом — по мнению журналистов и сетевых экспертов — могло бы послужить что угодно: ревность, зависть, месть, шантаж, — одно предположение нелепее другого, но воспринимать этот бред всерьез никто не собирался. По крайней мере Отабек очень на это рассчитывал. Особенно позабавил Туманского пересказ ветки дискуссии с многозначительным подзаголовком «Похитителю русской феи удалось завершить дело, начатое еще в декабре прошлого года». В Сеть успела просочиться информация о том, что во время Чемпионата мира, как и в Барселоне на финале Гран-при, сталкер из Казахстана всюду следовал за будущей жертвой, втирался в доверие к фанатам, собирал сведения, — если верить засекреченному источнику, среди вещей Отабека нашли подробный список предпочтений и любимых привычек Юры. О том, что список действительно был, Отабек вспомнил не сразу. Так или иначе Интернет-расследования превращали скверную историю в трагикомический фарс.       — Почему все решили, что ты убийца? — возмущался Юра. — Группа крови-то — твоя. Всё, ты жертва.       — А убийца тогда ты? Допустим, превышение пределы необходимой самообороны. Или все-таки я — по неосторожности. Хотел оглушить, перестарался…       — А попутно Кацудону как свидетелю прилетело. Веслом — да по башке! — Юра ударил кулаком по ладони. Мартын спрыгнул на пол, спрятался под кроватью. Урбан затих, но тут же захрапел с новой силой.       — Потом я сбросил твое тело в воду.       — Но сперва снял с тела кроссовки, ага. Меньше твоих на два размера.       — И, гм, вскрылся. Перед собственным утоплением.       — А ножик на память оставил. Да лан, мы оба покончили с собой. Ромео и Джульетта, версия 2.0. Кацуднище бы проникся. Ритуальный суицид!.. Ба, да это он нас прикончил! — Юра опять смеялся. — Он же с нами ушел с банкета, все видели. Забил до смерти коньками. Убирает конкурентов! Джей-Джей следующий.       Юля их легкомысленного веселья не разделяла. Оказалось, что лодку отвязали от причала между двумя и тремя часами ночи, точнее сказать нельзя, потому что сторож в это время спал. Записей с камер наблюдения нет, но за этот час Кацуки видели в трех местах: в круглосуточном супермаркете, в дежурной аптеке и у передвижной лавки с фастфудом. А под утро его случайно нашли питерские волонтерки.       — Случайно, — ухмыльнулся Юра. — Ребе, как вам такое: они за Кацудона теперь принялись. Глоры, блин…       — Ну а шо вы хотели, таки Ангелы Юрия, — парировал Туманский. — А ваш тезка — тоже он.       — "Загадочное исчезновение в Тёёлёнлахти или Разборки по-фински", — Юра подергал пальцами, изобразив кавычки. — И не лень же было. Воды кровавой натаскали, нож подбросили, мои «лабутены» для красоты, Кацудону дали по башке… Но кто же наш третий герой, свидетель или тупо ссыкло? Впрочем, это уже совсем другая история, — проговорил он с интонациями Каневского. Сокрушенно замотал головой: — Нет, я всегда знал, что он ссыкло, но блин… Он же наш единственный свидетель!       — И Виктор, — Отабек вспомнил телефонные переговоры в собственном номере. — Косвенно он мог бы подтвердить, что по словам Юры я сам себе нанес травму, вполне безобидную. Фельцман тоже в курсе. Кацуки с ним договаривался насчет моего визита к… гм, командному врачу.       — Юри не мог давать никаких показаний. Когда его нашли, он был в сознании, но… Не в себе. Видимо, просидел на скамейке не один час, совсем закоченел. Он… кормил там кроликов болгарским перцем. И ряпушкой.       — Со скамейки слезть не мог… — Юра так и закатился. Его надрывное веселье уже походило на истерику. Отабек не спешил вмешиваться: сам успокоится.       Дэнни возился с настройками экрана, делал свет поярче. Индийский день решили совместить с тропическим пейзажем: ветер лохматил пальмы, согнутые над желтым песком, небо к вечеру стало оранжево-розовым и отражалось в зеркальной воде. Изредка вспенивался прозрачный прибой, наплывал шелест волн, доносился плач гавайской гитары и тогда казалось, что в комнате пахнет морем.       Смахнув выступившие от смеха слезы, Юра оперся на расставленные колени. Прядь волос свесилась вдоль лица. Отабек сдержал порыв ее убрать.       — И что этот зайка тебе писал? Про сауну он хоть тебе-то сказал сразу, надеюсь?       — Кто?.. — Юля отвлеклась от окна.       — Кацуки. О чем вы переписывались?       — Я переписывалась с Виктором. Он мне рассказал, что произошло на самом деле, конечно. Как вы отдыхали на крыше отеля, и Отабек случайно порезался осколками бокала.       Туманский закашлялся, припал к стакану с водой.       — А Юри вообще понятия не имеет, кто я такая… — Юля замолчала. Посмотрела умоляюще: — Ребят, он потерял память. Сначала думали — последствия травмы, временное ухудшение. Но прошло уже три недели. Он не только чемпионат не помнит, он забыл последние двенадцать лет. Как будто… вернулся в детство.       Дэнни с шорохом перевернул страницу.       — Ретроградная амнезия, — поставил диагноз Туманский. — Потеря ближней памяти, улучшение дальней. Я благодарю Творца каждый день за то, што сохранил мне память целиком. А вот мой Планти, к примеру…       — Полжизни, — Юра обвел взглядом комнату. — Да ну нахер.       — Не спешите горевать. Наука нынче худо-бедно шагает вперед. Авось помогут.       — Что говорят врачи? — спросил Отабек.       — Да ничего, — сердито ответила Юля, роясь в сумке. — Возили к лучшим нейрохирургам, провели кучу обследований — все в норме. Показан покой и наблюдение за состоянием. Вот Виктор и… наблюдает. — Она застыла с платком в руке. — Не представляю, каково ему… Когда Виктор вернулся домой, Юри еще спал, его разбудил лай. Он принял Маккачина за своего Вик-тяна. Потом не узнал Виктора. Без длинных волос, и... Юри ведь его шестнадцатилетним юниором запомнил.       Стараясь не плакать, она рассказывала обо всем подряд. Никифоров писал ей почти каждый день: что осваивается Кацуки быстро, через неделю вернулся на лед «Юбилейного» и занят подкатками — с детьми он общается запросто. Русский язык, как ни странно, он не забыл. Регулярно созванивается с близкими и родными по видеосвязи, но вернуть память это пока не помогает. Мари заверила своего брата, что Вик-тян в день покупки сбежал обратно в магазин, потом нашел нового любимого хозяина, но Кацуки не очень-то утешился. И сестра, и друзья детства стали ему чужими. Проще всего ему с Минако — в его глазах она совершенно не изменилась. Родители в свою очередь и вовсе не замечают, что с их единственным сыном что-то неладно.       — Вообще это тихий ужас, конечно. Чемпион мира учит малышню прыгать «козликом», а мог бы готовиться к Олимпиаде. И кольцо обручальное он теперь не носит. А Виктор свое не снимает. Спит с Маккачином, а Юри на диване… — Юля порозовела и скомкала платок, залпом допила настойку. — За Юри весь родной город переживает… В Ютопии Кацуки свободных мест нет. Минами Кенджиро возглавил местный фан-клуб. Вместе с Пхичитом организовал международный флешмоб: «Юри не помнит — мы не забудем». Вывели хештег в топ…       — Все ебанулись, — резюмировал Юра. Расстроенным он не выглядел, скорее непривычно растерянным. Туманский поглядывал на него с сочувствием.       Если кому и стоит посочувствовать, размышлял Отабек, то Виктору. Каково ему сейчас, представить несложно: знать, что осталось так мало, и не суметь провести последние дни, как хотелось.       А ведь Кацуки планировал скрывать от него, что в курсе дел братства. В итоге остался в счастливом неведении, а Виктор — в дураках. Причем понятия не имеет о бункере и может лишь надеяться, что они с Юрой живы.       Дэнни заложил ленточкой страницу, пристукнул указательным пальцем по запястью. Отабек ответил, что время есть. На электронных часах было девять ноль-ноль. Наручные показывали столько же. Впервые захотелось, чтобы это все-таки был дурной сон, а не реальность.       — А командник? — вспомнил Юра вдруг. — Не отменили?       — Не отменили, — удивилась сквозь зевок Юля. — Я трансляцию уже дома смотрела… — она безотчетным жестом коснулась груди. Пальцы ощупали наглухо застегнутый воротник.       — Разбили сильно? — спросил Отабек. Юля беззаботно мотнула головой, заправила челку за ухо.       — И кто победил? — не унимался Юра.       — Не знаю. В короткой одиночке — сразу два мировых рекорда: Бабичева и Никифоров. По 12 баллов в командный зачет…       Юра смотрел на нее круглыми от злости глазами. Отабек мог его понять: Виктор вернул себе мировой рекорд, который Юра побил уже дважды — в финале Гран-при и на Чемпионате Европы всего три месяца назад.       — Так хотелось произвольную посмотреть… Весь день думала: приеду домой, а девочки уже запись трансляции загрузили. Нет бы результаты погуглить.       — Спойлеры — зло.       Юля притихла. Смотрела на своего героя с грустью.       — Юри не участвовал, остался дома с Маккачином. Виктор писал, что сразу после гала они всей командой должны будут вылететь в Питер. Без банкета…       — Прилетели уж, наверное, — проговорил Юра с чужой интонацией, думая о чем-то своем. — За Японию кто катал? Клыкастый этот, фанат?       — Минами. Занял второе место. Посвятил Юри свою новую программу «Лепестки вишни». Так трогательно… — Подобрав под себя ноги, Юля улеглась головой на локоть. Тихонько зевнула. — Но Виктор был круче всех. Вы не представляете, что творилось на льду после его проката… Я столько роз за всю свою жизнь не видела.       — Ясно-понятно, — сказал Юра натянуто. — За что там рекорд было давать, за старперскую нарезку «квинов»? Отсыпали грибов пенсионеру…       — А он поменял программу. Никто до последнего не знал, даже Яков, — Юля улыбнулась с закрытыми глазами. — Видели бы вы его лицо.       — Что, — сказал Юра. Дернул плечом, сбрасывая ладонь Отабека. — Что он катал?       — «Агапэ»…       — Мою прогу? — Юра встал.       — Он в твою честь ее исполнил.       — Мою, блядь, прогу?!       — Виктор же себе ее когда-то ставил…       — А потом отдал мне! — проорал Юра.       Сунул руки в карманы штанов, принялся мерить комнату шагами, задрав плечи и топая пятками. Дэнни наблюдал за ним с любопытством.       — С капельками-то я дал маху, — повинился Туманский. — Ну, пусть немножко вздремнет.       Отабек снял куртку и укрыл Юлю, свернувшуюся в кресле. Подобрал с пола платок. Туманский конфузливо суетился рядом, убрал непослушную пшеничную прядь с ее лица, во сне совсем детского. Напомнил про второе одеяло, которое надо непременно взять после собрания.       — Мою прогу! — завопил Юра. — Сука…       Отабек поймал его за ворот, тряхнул.       — Остынь.       — Да пошел ты… Пошли вы все…       Юра вывернулся, отбил его руку и скривился от боли.       — Все, блядь, уроды, — он отступал, баюкая запястье. Наткнулся на пустое кресло, едва не повалился в него.       — Мишугенер! Да что с вами такое, — поразился Туманский. — Постыдились бы гостьи. Бросьте истерику.       Юра вспыхнул и как будто опомнился, застыл перед окном. Губы шевелились в попытке выдавить слово.       Туманский по-стариковски тяжело опустился на постель. Незваным гостям пора было выметаться. Для начала следовало разбудить некстати уснувшую Юлю, отвести на собрание… Отабек сверил часы напоследок.       — Мама, — вздохнула Юля во сне.       В комнате снова успело стемнеть, но Дэнни не стал прибавлять свет. Погруженный в свои мысли, теребил чуткими пальцами кончик закладки, поглаживал книжный корешок. Быть может, вспоминал тот день, когда ему пришлось убить человека.       В соль миноре вступило а капелла самое известное в мире четырехголосие: Это взаправду жизнь? Не плод фантазии? Отабек прикрыл глаза. Зарыт живьем… мне не сбежать от реальности.       — А ведь мама так и не узнает, — вклинился в стройный хор сдавленный голос Юры. — Что я… Я бы ни за что…       Из окна донесся шелест волн и стук пальмовых листьев. Вместе с воображаемым запахом моря, которое никто из них больше никогда не увидит, вплыл щемящий звук гавайского глиссандо.       Юра сорвался с места, сдернул с кровати сумку. Я просто жалок — я не жду жалости.       — Тапки наденьте, — устало напомнил Туманский.       Дэнни отклонил голову в последний момент: сумка, просвистев перед его лицом, врезалась в экран, свалилась на пол.       — Майн гот! — Туманский схватился за сердце. «О мой бог», — эхом откликнулся Урбан и трусливо умолк.       Экран с уродливыми трещинами и вмятиной точно по центру еще работал, но теперь едва освещал книгу на столе. Звук пропал, в полутьме фортепианная партия звучала с пронзительной ясностью. Многоголосие сменилось сыновней исповедью соло.       Отабек посмотрел на красную точку камеры, дал себе еще несколько секунд. Не чтобы передумать, решение пришло сразу и не оставило выбора. Он шагнул за книгой, в четыре резких жеста предупредил Дэнни: «не мешать».       Дверь откатили рывком, но прежде, чем по глазам ударил свет, Отабек рванул Юру за плечо к себе: развернулся с ним вместе, прижимая спиной к своей груди. Острие вошло под кожу буквально на пару миллиметров — недостаточно глубоко, чтобы случайно задеть сонную артерию.       В комнате, как и в коридоре за спинами патруля, висела тишина. Урбан притворился, что его не существует, Дэнни в чужие игры не вмешивался. Только в собственных ушах набирала силу баллада (Мама, жизнь лишь началась) и на кровати хрипло дышал Туманский. По крайней мере у старика теперь есть таблетки, мелькнула последняя здравая мысль.       — Мне нужно поговорить с вашим главным, — щурясь от света, произнес Отабек на путунхуа. Получилось неважно, ни один из трех рослых китайцев не пошевелился, но большего от них пока не требовалось.       — Лей, — заговорил он громче, обращаясь к камере. — Один телефонный звонок домой, и я даю слово помочь Юре замкнуть ваш круг. Сделаю все, чтобы подобных проблем больше не возникало. До самого конца. Иначе… Все закончится прямо сейчас.       Юра быстро переводил дыхание. Бояться ему было нечего, он это знал и не дергался, но инстинктивно запрокидывал голову сильнее и напрягал шею. Прямо сейчас Отабек боялся одного: что сам не продержится долго. Рука не дрожала, но ладонь успела горячо взмокнуть.       Неуловимое движение в дверном проеме: один из патрульных тронул наушник. Не отводя взгляда, Отабек на мгновение прижался щекой к мягким волосам, шепнул: «Прости». Юра сглотнул, дернув кадыком.       Они продвигались медленно, но держали размеренный темп, как скатанные партнеры в танцах. Нога в ногу, аккуратные синхронные шаги. Тяжелая поступь вооруженного патруля: один впереди, двое сзади. Ударные Тейлора и бас Дикона задавали счет. Отабек предостаточно наслушался и наговорился за сегодняшний день. Обоюдное молчание и без четырех секунд двухминутная баллада: идеальный отдых для измученного слуха. Жаль мне умирать, но лучше б вовсе не был я рожден. Он почти предвкушал соло Мэя на уникальной самодельной гитаре, сработанной из цельного куска красного дерева двухсотлетней давности — бывшей каминной полки. Двадцать четыре лада вместо двадцати двух и шестипенсовик взамен медиатора. Гитару модели «Red Special» давно может заказать себе любой желающий, стать владельцем лицензионной или неофициальной копии. Но раскрыть секрет оригинального звучания невозможно.       Всего шестьдесят пять секунд: пока гитарное соло разрывало холл, они одолели половину пути до тупикового коридора. Та белая безымянная дверь, которой заканчивается тупик, накануне вечером открылась для Исгерд в первый и последний раз. И совсем скоро откроется опять — для их собственного подъема наверх. Однако есть, как сказал бы сейчас Туманский, один нюанс.       Соло отзвучало; в тот момент, когда подошло время оперы, Отабек заметил краем глаза изумленные лица братьев Манро.       Оба поднялись с дивана, но пока не делали ничего, что нарушило бы шаткий баланс. Колебания от ми-бемоль мажора к фа минору, затем к ля мажору: от такта к такту, шаг за шагом. Братья остались позади.       Стена звука росла и ширилась, опадала как занавес, взметывалась вновь. Галилео-Галилео-Галилео-Фигаро… Из норвежского коридора вывернул Барми, со шлепком облапил бритую голову. Тихо свистнул — скорее всего, Стинкеру. Я просто жалок, никто не полюбит… Охранники будто бы сбавили темп. Юра задышал быстрее. Скользкая рукоять дрогнула, острие вонзилось чуть глубже. Как пришел — так свалю. Отпустите, я молю! Отабек молился бы, если бы умел, но кроме оперного же «Бисмилла» ничего не шло на ум. Мы не дадим уйти. — Отпусти! — Нет, не дадим уйти!.. Клубные стягивались отовсюду. Держась поодаль, бесшумно, слаженно заключали конвой в кольцо. О мама миа, мама миа, — не теряя самообладания, мысленно подпел Отабек, подмигнул бледному как смерть Коллектору. Тот вскинул руку, сжал кулак: поймал взгляд из-за спин патрульных. Дэнни все-таки вмешался. Тейлор еще тянул самую высокую ноту, а клубные уже застыли как вкопанные. Кто-то бессильно выругался.       Грянул хард-рок, патрульный впереди свернул к тупиковому коридору. В закрытом конференц-зале шло своим ходом собрание. И пусть идет. Еще минута упоительного риффа, написанного самим Фредди. Ты думал, станешь преградой, унизив меня? Что меня можно любить, бросив здесь умирать?       Несколько томительных секунд ожидания (о-о, детка, ты обломаешься, детка!) — и белая дверь открылась.       Все перед глазами было зелено-голубым и светлым: потолок, стены, лифт. Створки разъехались. Еще несколько шагов по скользкому мрамору: Отабек развернулся в кабине вместе с Юрой, осторожно привалился спиной, взмокшей под майкой, к холодной стене. Патрульные зашли следом. Кто-то нажал на кнопку, лифт поехал вверх. Четырнадцать подземных уровней до нулевого, где расположена платформа. И еще дальше — выше платформы на этаж.       Миксолидийский напевный лад в си-бемоле истаивал с каждым преодолеваемым метром из шестидесяти трех. Строфы тонули в наплывающей глухоте: словно лифт взмывал на слишком высокой скорости. И одновременно — проваливался, летел вниз.       Всё это не важно — это знают все — вам это не важно — и мне… Отабек сморгнул пот, попытался воспроизвести последние слова коды, услышать финальный удар гонга. Но слышал только мерный, равнодушный гул.       Кабина дрогнула, вырвав из оцепенения. Взгляд сам собой скользнул к часам: сорок секунд подъема, шесть минут одна секунда «Богемной Рапсодии». Если хронометраж не подвел, это все еще была реальность. Патруль вышел первым, остался в холле. Отабек повел Юру знакомой дорогой один. 11.       Их ждали: широкие створки зала для приема были отворены. Все те же голубовато-зеленые мраморные стены, украшенные огромной мозаичной картиной: два скрещенных ледяных молота под алым, пылающим огнем сердцем. По обе стороны застыла вооруженная охрана в белом.       И так же, как в прошлый раз, навстречу шел Хранитель Арсенала. Белый свитер с глухим воротом, голубые джинсы. Подошвы берцев пружинисто печатали шаг. Он на ходу поправил очки в золотой оправе. Вынул из кармана левую руку, блеснув золотым браслетом часов, приветственно раскрыл ладонь. Отабек моментально почувствовал себя идиотом, рукоять почти выскользнула.       — Да пусти ты, — вывернулся Юра, заспешил навстречу беглому менеджеру. Заточка звонко покатилась по полу.       Охрана среагировала мгновенно: еще секунда — и Юра согнулся с заломленными за спину руками.       — Полегче с ним, — поморщился Лей. Сев перед ним на корточки, облокотился на колени, переплел расслабленные пальцы. На Отабека он не обращал ни малейшего внимания.       — Ну здравствуй, бывший брат сердечный, — перешел Лей с китайского на родной язык.       — Скажи… пусть отпустят, — прохрипел Юра.       — А фестивалить не будем?       Юра взбрыкнул и свесил голову, глухо выругался.       Лей вздохнул, поднимаясь.       — Отпустите его… Вы оба — за мной, — добавил по-русски.       Не дожидаясь ответа, развернулся и уверенной походкой направился к неприметной двери в глубине зала. Где-то там в первый его визит был подиум, застеленный белыми шкурами и усыпанный голубыми и сиреневыми лепестками, словно брачное ложе.       Отабек слегка отстал, вытирая ладони о майку, но через пару секунд уже шагал рядом с Юрой мимо каменнолицых китайцев.       — Ты охуел, — разминая плечи, сообщил Юра с яростью. Ощупал шею, посмотрел на пальцы. — Блядь… Ты ебнутый.       Отабек молчал. Юра шумно выдохнул.       — Мог бы предупредить.       — Поживее там, — окликнул Лей, исчезая за дверью.       Они ускорили шаг; Отабек попытался заговорить, но горло, перехваченное спазмом, не пропускало ни звука.       Как он и предполагал, за тяжелой звуконепроницаемой дверью оказался личный кабинет — не столько просторный, сколько несуразно длинный, и почти на всю его длину протянулся голубовато-белый мраморный стол с двумя рядами стульев. За спиной сработал доводчик, щелкнул автоматический замок. Отабек вдохнул чистый ледяной воздух и чуть не поперхнулся сухим кашлем. За дальним концом стола в белом кресле с подголовником восседал Лей. «Никогда не смотри им в глаза, — всплыл голос Виктора, — никому из них». Отабек сосредоточился на единственном окне за высокой спинкой кресла. Все тот же тропический вид: звездное небо, черные листья пальм. Белая кайма прибоя. Свет давали лампы, хаотично вмонтированные в белокаменные стены и потолок: голубоватые, похожие на ограненные куски льда.       — Ну, так мы не договоримся, — Лей расплылся в улыбке, изменившей голос.       Отабек переступил с ноги на ногу, скрестил руки на груди, изучая еще одну дверь напротив. Встроенная в стену и практически незаметная, та наверняка вела в «личные покои», о которых рассказывал Юра.       — Хранитель теперь ты? — спросил Юра в своей грубовато-прямолинейной манере.       — Я. Такой расклад был неведом? — поддел Лей. Явно в хорошем настроении. Плохо дело, подумал Отабек.       Не дожидаясь приглашения, Юра зашагал вдоль стола — по-видимому, предназначенного для совещаний. Или для сердечных и прочих бесед. Рванул за спинку ближайший к креслу стул, уселся. Отабек, помедлив, прошел с другой стороны, занял место напротив Юры. И не пересчитывая безукоризненно составленные белые стулья, можно было с уверенностью сказать, что в кабинете их двадцать два. Плюс «трон» Хранителя Арсенала, замыкавший Малый Круг.       — Странные они люди, — доверительно перегнулся через подлокотник Лей, — эти ваши мясные. Вот что ему стоило рассказать тебе обо всем сразу…       Он беседовал с Юрой так, словно остался с ним наедине. Отабек от нечего делать разглядывал чужие личные вещи по левую руку от себя. Канцелярский набор из пластика, стопка чистой бумаги. Устройство из металла и стекла, оправленное в белую кожу, похожее на планшет и одновременно на дистанционный пульт. Знакомый хрустальный фигурный конек сверкал на зеркальной подставке.       Юра положил руки на стол и смотрел в отполированную поверхность, сжимал кулаки. То ли боролся со слезами, то ли решался на очередную выходку… Нет, вот это вряд ли. Отабек чувствовал, как по голым плечам и спине прокатывается озноб, но не ощущал ни страха, ни хотя бы легкого мандража. Я наверху, напомнил он себе с беззастенчивым наслаждением. Говорить он пока не мог — все-таки перенервничал, от ледяного воздуха першило в горле и сухо горели глаза, зато никаких вам удушающих приступов псевдоклаустрофобии. Ради одного этого волшебного чувства стоило провернуть номер с заточкой. Подняться сюда еще три недели назад…       — Нам нужно позвонить, — прервал братскую отповедь Юра.       — Кин-дза-дза смотрели? — прозвучал неожиданный вопрос. Отабек перевел взгляд на Лея. На Лей, поправил себя. Тот с улыбкой вскинул брови. Взял устройство в руку; окно мигнуло и погасло, превратилось в темный экран.       — Ну я смотрел, — сказал Юра. — И че?       — Ваша планета 013 в Тентуре, налево от Большой Медведицы…       — Тебе чатлов отсыпать за звонок? — перебил Юра.       Лей расхохотался.       Навел пульт как ствол, продолжая дурачиться:       — Номер своего телефона думай.       — Мне своего не надо, — разозлился Юра.       — А чьего? Не говори, я сам…       Лей зажмурился. Приоткрыл один глаз:       — А вот гнидой меня называть не советую, родной.       Юра уставился в стол.       — Пусть Отабек звонит. Ему нужнее.       — Не сейчас, — Лей поправил очки, бегло нажимая на кнопки, — он у нас временно недоступен.       — В смыс…       — В смысле — не разговаривает. Фониатр ему нужен… И фонопед на постоянной основе. Так… шесть четверок, одна шестерка... Занятно. Прошу, — Лей откинул челку.       Они оба — заинтригованный Отабек и сбитый с толку Юра — уставились в экран.       Лей развернул кресло боком и отъехал в сторону, чтобы не мешать. Или чтобы удобнее было наблюдать всю картину целиком: по правую руку — Отабек, в прямом смысле потерявший дар речи, ошеломленный Юра напротив. И сонное, поразительно юное лицо Кацуки на экране.       — Хуясе репу наел…       Лицо Кацуки, и впрямь заметно покруглевшее, вытянулось от удивления.       Отабек подпер кулаком подбородок, уткнулся губами в сжатые пальцы. Лей восторженно переводил взгляд с него на Юру и обратно.       Кацуки сонно щурился — вероятно, разбуженный звонком: румяная щека в следах от подушки, на голове — настоящее воронье гнездо. Чертыхнувшись, нахлобучил очки в синей оправе. Отабек вскользь подивился, что те уцелели. Должно быть, не так уж сильно его приложили веслом… или чем там.       Юра беспомощно выругался.       — Не мои проблемы, — запел ликующим шепотом Лей. — Это единственный номер, который ты…       Взгляд за стеклами уцелевших очков прояснился.       — Юрио?..       Отабек уронил руку на стол.       — Юра, — повторил Кацуки. — Ты живой?       — Нет, с того света звоню… — Юра резко отер щеку. — Кулема, блин.       Кацуки рассмеялся. Глаза заметались, подозрительно заблестели:       — Отабек-кун.       Отабек приподнял ладонь.       — Раздуплился, — констатировал Юра. — Ебарь твой дома?       Дождался неуверенного кивка и подскочил, заорал в экран:       — Виктор!       Кацуки сжался, как застуканный кот. Глянул за плечо в полумрак, зачастил шепотом:       — У него джетлаг, нельзя пока будить. Не стоит очень волноваться, я передам ему, что ты звонили… что вы звонил…       — Свет-свет-свет, — протянул Лей. Подкатил ближе к Отабеку, рискуя влезть в кадр: — А вы правда понимаете, о чем он лопочет?       И тут Кацуки настигло. Он умолк, так и не разобравшись с фразой, рот остался приоткрытым. В застывших глазах разрасталось прозрение.       — Записывай разговор, — приказал Юра. — Передашь Виктору, пусть распространит инфу… Нет, лучше сразу слей в инет. Поручи моим Ангелам, — определился он.       — Виктору, — выговорил Кацуки ломким голосом.       — Да! Нужна аудиозапись или видео. Пусть все узнают, что мы оба живы. Я и Отабек. Никто никого не убивал! Ясно?       По щеке Кацуки сползла капля пота. Бликующие стекла скрывали взгляд.       — Блядь, — тяжело сказал Юра, опустился на место. — Не тормози, а…       — Я понял.       — Пишешь?       — Я не умею как.       Юра бестолково заозирался.       Лей, сияя всем лицом, демонстративно развел руками.       Отабек взял лист бумаги, выдернул из набора карандаш, набросал несколько слов. Толкнул лист Юре.       — Телефон Виктора возьми и так снимай. Усек?       — Я усек. Плохо получится.       Юра не успел возразить, а Кацуки уже несся в темноту, картинка на экране прыгала, потом застыла и посветлела.       Высокое французское окно мягко освещала напольная лампа. Шторы были раздвинуты, в черных переплетах отражалась знакомая кухня. Отабек невольно подался вперед. Почти два месяца назад за этим стальным столом они вдвоем с Кацуки пили коньяк с чаем и планировали операцию по вызволению Юры из «секты».       — Еще минуту, пожалуйста, — высунулся Кацуки, слегка задыхаясь, смахнул с очков длинную прядь. — Я буду снимать гоу-про. Так я работаю на катке. Удобно… Я сейчас…       — ОФП займись уже, — сказал Юра, хмурясь в экран. — Удобно ему. Дышишь, как старпер.       В глубине окна можно был разглядеть темную гостиную, угол синего дивана, всполохи беззвучно работавшего телевизора. Отабек с трудом оторвался от будничной, уютной картинки и увидел отражение собственных эмоций на Юрином лице. Не тоска по прежней жизни, но безысходность той жизни, которая им осталась. Словно взгляд за окно из палаты хосписа.       — Готово, — Кацуки придвинулся, нацелил экшн-камеру.       Юра встал и одернул куртку. Тряхнул головой, спрятав под волосами кровавую ссадину на шее. Кашлянул в кулак.       — Ладно. Погнали… Это заявление для прессы. Официальное. Я, Юрий Плисецкий. И Отабек Алтын. Оба в здравом уме и твердой памяти. Мы сообщаем, что не совершали ничего противозаконного.       Отабек подтвердил кивком.       Юра смотрел на него с негодованием.       — Мы оба сейчас в надежном месте.       — В безопасности, — сказал Кацуки полувопросительно.       — Да. В безопасном месте. Сегодня двадцать четвертое апреля… Кацудон, сними там на холодильнике часы с датой… Так, что еще.       — Маме привет передай, — шепотом подсказал Лей. Юра придавил его взглядом.       — Мы хотим сообщить семье Отабека, что он жив и здоров. И с ним все будет в порядке. И пусть мой дедушка… пусть позвонит моей маме и скажет, что все неправда, и… А нашим тренерам передайте, что мы приносим извинения за все доставленные…       — Неудобства, — опять подсказал Лей.       — Передайте: мы просим прощения у всех, кому пришлось переживать из-за нас. Это все. Записал?       — Записал.       — Проверь, — потребовал Юра, повалился на стул.       Лей смотрел на свои часы. Опустил рукав прежде, чем Отабек успел разглядеть стрелки на прозрачном циферблате. По привычке обернулся к двери: электронных часов над ней, конечно, не оказалось.       Зато по обе стороны от дверного проема было встроено еще по экрану. На правом, разбитом на шестнадцать квадратов — комнаты бункера: одинаково пустые и темные, с тусклыми прямоугольниками окон и зеленым свечением часов. Слева шла беззвучная трансляция из конференц-зала. Кажется, за кафедрой все еще выступал Вайс. Если выборы затянутся до комендантского часа, знакомство с новенькой перенесут на завтрашний день.       — Ни в чем себе не отказывай, — вполголоса позволил Лей, когда из стопки его бумаги был выхвачен еще один лист. Строча карандашом, Отабек ответил глубоким кивком: не буду.       — Это заявление для прессы, — донесся искаженный звук записи. — Официальное. Я…       — Норм, вырубай. Звук хуевый, но сойдет.       — Хуевый сойдет, — согласился Кацуки.       Юра замялся.       — В команднике-то кто победил?       — Наши.       — Япония?       — Россия.       Лей хмыкнул.       — Ну ты даешь, Кацудон…       Кацуки засмеялся, будто удачно пошутил.       — Я все делаю незамедлительно. Еще не поздний вечер. Передаю банде Джафара…       Юра, наконец, осознал их общую оплошность, — видимо, настолько изменившись в лице, что Кацуки умолк. Отабек на секунду поднял глаза.       — Так, — Юра отнял от лица ладонь и снова встал, уперся кулаками в стол. — Еще одно дело. Передай Виктору: Юля из Ангелов тоже здесь. Она в порядке, мы о ней позаботимся… Блин. Сечешь, о ком я? Она еще прическу тебе…       — Юли с вами, — собранно перебил Кацуки, возясь с камерой. — Я понял. Я записываю, говори.       — Да так передашь… — Юра опустил взгляд на лист, который Отабек толкнул ему через стол. — Бля, — он пробежал глазами список. — Короче, тут еще дохера народу. Здесь, с нами… В безопасном месте.       — Я взял блокнот и ручку, — блеснув очками, доложился Кацуки, — это если будет хуевый звук. Но я пишу медленно.       — Пиши как получится… Джордан Кейси, Торонто. Стефани Треглоун, Ньюкасл, Австралия. Томас Урбан, Цюрих. Николай и Наталья Зотовы…       Времени и наглости хватило на полтора десятка имен. Так или иначе обновление на сайте жертв молота вернет надежду всем, кто успел ее потерять. В том числе — родным и близким Исгерд. Если память не подводила, этого имени в списках сайта не значилось. Вряд ли оно вообще было настоящим. Многие бункерные брали себе новые имена. Оставляли прошлое в прежней жизни…       — …Отабек-кун? Горло опять?       Отабек, зачесывая волосы к затылку, отрицательно повел головой.       — Простыл он, — соврал Юра. — Тут дубак, блин. Я уже пальцев на ногах не чувствую…       Кацуки смотрел испуганно.       — Тапки забыл надеть, — объяснил Юра.       — А… ваше безопасное место… Как это будет… Турыма?       Юра оглядел спецовку, посмотрел на Отабека — в майке с номером. Ругнувшись, забегал глазами.       — Тюрьма. Типа… Финская. С удобствами. Как… как профилакторий. Мы тут вдвоем набедокурили, теперь расхлебываем. Семье Отабека и Якову передай. Если ему будет интересно, конечно…       — Набедуко…       — Про-фи-лак-то-рий. Усек? А Виктору скажешь…       Дважды хлопнуло, на кухне вспыхнул верхний свет. Кацуки, жмурясь, не сразу прекратил шевелить губами. Из гостиной послышалось гавканье.       — Легок на помине, — вздохнул Лей, когда в окне отразился знакомый стройный силуэт.       Кацуки проморгался и чуть не выронил камеру, просиял всем лицом — не хуже лампочек над его головой.       — Нет, увольте, второй раз я это слушать не стану… Пока, пацаки.       Юра смотрел в погасший экран еще секунду или две.       Лей шлепнул пульт на стол. Раскинул руки, потягиваясь.       — Ну что ж, мои мясные друзья…       — Мы тебе не друзья, — сказал Отабек. Лей крутанулся вместе с креслом.       — Опа. Прорвало-таки? Ты смотри.       — Реально, что с голосом? — спросил Юра, усаживаясь. Как будто сейчас это было самым важным. — Психуешь опять?       — Простыл, — ответил Отабек погромче. Шепотом было бы проще, но еще хуже для связок.       — Я вам не мешаю? — спросил Лей, в три приема придвигаясь на прежнее место.       — Мешаешь, — сказал Юра.       — В ваших интересах… Ладно, проехали. К делу. С этой минуты вы оба делаете все, что от вас требуется. Так, как от вас требуется. Никаких фестивалей. Никаких драк, хождений по ночам и тому подобного. Живете тупо и сыто, как примерное мясо, ждете часа икс.       — И? Как мы сможем замкнуть Великий Круг?       — Узнаешь в свое время.       — Че ты темнишь? Нормально сказать не можешь?       — Не могу. Братство решает, не я.       — Ты сам не знаешь, — догадался Юра и фыркнул.       Лей оскорбленно промолчал.       — А если не будем сыто тупить, что тогда?       — Цену набиваешь?       — А хоть бы и так. Че ты нам сделаешь? Мы тебе нужны. Не ты нам.       Лей подпер щеку ладонью.       — Минуту назад я отправил вполне качественную запись твоему… вашему товарищу по катку. О чем уже жалею. Я закрываю глаза на ваши выходки. Делаю для вас все, что от меня требует Щит Страны Льда, свет его знает зачем… И что я получаю взамен?       — Сразу сказать, что пишешь, не судьба была?       — И пропустить все веселье? Твоему японцу только колокольчика в нос не хватало…       — Типа ты тут для веселья. На мясо в душевых дрочишь? — Юра мотнул головой на дальние экраны. И когда успел заметить, одобрил Отабек. Вся эта перепалка ему страшно нравилась.       — Я смотрю русскую классику, — ответил Лей с достоинством. — Раньше умели снимать, не то что…       Юра зло рассмеялся.       — Старпер. Сулеймана Великолепного смотри, тебе в самый раз. Как он там рабынь пялит.       Лей помолчал. Картинно навел взгляд на Отабека.       — Ах да… У нас это называется «Великолепный век». Твоя сестра смотрела. Вместе с мамой.       Отабек похолодел. Кровь отхлынула от лица так резко, что показалось, будто щеки и лоб ошпарил мороз.       — Красивая у тебя сестра… — Лей отер большим пальцем угол рта. — На тебя, кстати, совсем не похожа. В отца, верно? А ты у нас, — он наставил указательный палец, — в маму пошел… Оташ, — назвал домашнее имя. — Мама из Самарканда. Узбечка?       — Ты чего это? — растерялся Юра. — Ты ему угрожаешь, что ли?       — Угрожаю? Кому, ему? — Лей осклабился. — Милый мой, да если я… если Братство пожелает, от него мокрого места не останется. Какие, к чертям мясным, угрозы. Да будь моя воля, я бы и тебя успокоил до часа икс, поверь, есть способы…       В ответ Юра предсказуемо разорался. Отабек с пристальным вниманием следил, как зеленеют от злости глаза и загорается румянец, но не слышал ни слова. Легкий карандаш он отмел сразу, хлипкий канцелярский нож для его цели не годился тоже. Требовалось нечто посерьезнее, чтобы завершить дело, начатое еще в декабре прошлого года. Закрыть гештальт ревнивца Криспино. «И оба глаза лейтенанту одним ударом погасить», — поддержал зычным баритоном Яков Фельцман.       Отабек на секунду зажмурился в тщетной попытке загнать крамольные мысли поглубже. Прежний способ — повторять одно имя, снова и снова, — не срабатывал. Все равно что не думать о белом цвете.       — Думай потише, — бросил Лей в его сторону и обратился утомленным тоном к Юре: — Посмотри на меня.       Юра вскинул подбородок, подставил взгляду замкнутое лицо. Губы твердо сжаты, но глаза, никогда не умевшие лгать, выдавали уязвимую слабость.       — Мы обрели еще двоих.       Лицо Юры мгновенно изменилось, стало одновременно жалким и жадным.       — Нашего брата Кта, — продолжил Лей с расстановкой, одной рукой играя на столе с пультом, переворачивая с грани на грань. — И сестру Дар.       Юра подпер пальцами лоб, прячась за волосами.       — Ее как… — спросил он тихо. — Через ладонь?       — Именно. Весьма удачно ты это придумал. Столь вопиющее нарушение традиций, но поди ж ты. Разбудили с первой попытки. А ведь мясу еще и месяца нет. Сильное сердце… Ну, ты в курсе. Пришлось, конечно, слегка повысить коэффициент младенческой смертности, — разоткровенничался Лей, наслаждаясь моментом. — Накрыли пол-Европы. А сестра-то, оказывается, в Горно-Алтайске нас ждала. Близнецы или двойняшки… Не суть. Алтайским братьям не повезло начать с пустой. Уже было решили: ошиблись с обеими. Но вторая проснулась, слава свету. А вот нам с твоим финном пришлось повозиться. Что-то у него там… в общем, пока наблюдаем. Хар сказала, что мясо годное. Вытащит… Не таких вытаскивала.       Отабек часто сглатывал и медленно, глубоко переводил дыхание. Казалось, еще немного — и его вывернет прямо на стол.       — Скоро мы отыщем и разбудим последнего. Или последнюю… Битье через ладонь — дело мучительное, не скрою. Жуткое зрелище. И очень рискованное. Можно ненароком погаснуть. Братья берегутся, сердечный разговор до и после процедуры обязателен. Хранителю так рисковать не пристало, конечно… — Лей прекратил вертеть пульт, распрямил холеные бледные пальцы. По-музыкальному длинные: такие способны дотянуться от «до» к «соль» через октаву. — Мда… А пустышкой своей ты нас подставил напрасно, — он вскинул повеселевшие глаза. — Но Уф сказал мне при нашей личной встрече: все к лучшему.       — Щит был здесь, — Юра поднял измученное лицо. — Что он сказал?       — Гм, нет. Это тебя не касается, но… Два дня назад в доме Хар собрался Малый Круг. Уф докладывался Бро, — Лей выделил имя почтительной интонацией, указал глазами наверх.       — Значит, мое… Пророчество Дар будет исполнено.       — Разве в этом можно было сомневаться?       Юра мелко закивал, опуская голову.       Лей смотрел на него с какой-то садистской жалостью. Так дети разглядывают сдохших в аквариуме рыбок — когда-то вожделенных и любимых, но быстро наскучивших. Которым сами ленились менять воду вовремя и сыпать корм.       Барским жестом он сменил трансляцию из конференц-зала. Включил звук.       Юра посмотрел через плечо, выбирался из-за стола. Запинающимся шагом, как под гипнозом, пошел к экрану.       Отабек, позабыв о новообретенных, и сам не мог оторваться от зрелища.       Все те же беломраморные плиты, уходящие вдаль стены под невысоким сводчатым потолком. Бесконечные ряды ледяных молотов в подсвеченных стеклянных сотах — все в алмазных искрах инея. Ни одной живой души, «мясной» или нет. По навесным монорельсам, как в каком-нибудь фантастическом фильме, с мерным жужжанием и ритмичным лязгом сновали роботы-челноки. Конвейер из стекла пополнял Арсенал: изготовленные молоты вплывали сверху непрерывным сверкающим потоком, вливались в ряды оружия Братства.       Он сместил взгляд на запрокинутый бледный профиль. Дежавю: когда-то Юра смотрел так на лед арены — во время соревнований или на выступлениях в шоу, не имело значения. Так смотрят на небо или горы. Воду и огонь. Это как пятая стихия, которая у каждого своя.       — Кстати о японцах, — негромко заговорил Лей, плавно выводя звук трансляции вверх. — Жил в семнадцатом веке некий Миямото Мусаси. Написал «Книгу пяти колец» об искусстве стратегии. Главы в книге расположены по стихиям: от простого к сложному. Глава первая — Земля: основа Кендо и Дзен…       Отабек повернулся вполоборота:       — Пятая стихия — Пустота?       Лей забарабанил по столу, легонько оттолкнул пульт. Снял очки, стал протирать стекла манжетой свитера.       — Интересуешься этой темой?..       В открытый висок на секунду вонзился знакомый взгляд — будто проткнули длинной иглой.       — Интересуюсь.       Прямо сейчас он был не прочь выслушать лекцию о пустоте еще раз. Что угодно, включая беседы о Господе нашем Бро, или кто там в братстве почитался создателем, — лишь бы не пытаться контролировать собственное сознание. Закон обратного усилия: чем больше стараешься, тем выше вероятность неудачи. Теперь он смирно не думал о тоннах воды, в которую превратил бы Лед. Вполне правдоподобно — и абсолютно неосуществимо, а значит, недостойно внимания Хранителя. Подспорьем служил размеренно долбивший с экрана саундтрек фильма-катастрофы: за ним не было слышно собственных мыслей. Неумолимо монотонный и холодный звук, даже в чем-то приятный — как синтетический бит «депешей». Твой личный Иисус — тот, кто слышит твои молитвы… Отабек перебирал пальцами правой руки в такт. Левая ладонь по миллиметру сдвигалась к подставке хрустального сувенира.       Пару минут спустя Лей вовсю дирижировал очками и балдел от самого себя, разглагольствуя об иллюзорности природы вещей в материальном мире. Юра так и стоял столбом перед экраном. Прогнуть, как известно, можно кого угодно. Вопрос лишь в количестве прилагаемых для этого усилий.       Пальцы коснулись зеркальной подставки. Не катана, прямо скажем. Да и он — не самурай. «Когда ты атакуешь, твой дух должен дойти до такого состояния, чтобы ты был готов рвать из заборов колья и использовать их вместо копий и алебард». В «Книге Огня» Мусаси Миямото призывал видеть чужие замыслы заблаговременно и подавлять их: сбить прыжок врага на слоге «пры…» и поймать удар на «у…». Прямо сейчас нужно было не позволить поймать свой собственный удар.       — …безграничная свобода от оков кармы, причин, следствий, страданий… Все эти оковы — лишь иллюзия. Усвоил?       — Усвоил. Спасибо.       Отабек мысленно адресовал благодарность Генри с его феноменальной памятью — за пристрастие к цитированию «книжек про мочилово».       — Всегда пожалуйста, Оташ, — Лей похлопал его по щеке, с гримасой отвращения убрал пальцы. — Связками все-таки займись, сипишь хуже астматика… И помни: ты дал мне слово.       Звук Хранилища на секунду упал в пустоту. Застучал с ускорением, наращивая синтетический бит до биг-бита в 140 ударов в минуту.       Брезгливо обтерев пальцы о свитер, Лей потянулся к пульту, — и тявкнул совсем по-волчьи, выронил очки в попытке оторвать от лица вжатый кулак.       Кресло развернулось боком и ходило ходуном, застопоренное подлокотником под крышкой стола. Атака была рисковой — неведущей рукой с коротким замахом, но удар пришелся в цель и дал несколько секунд форы. Отабек наваливался, будто добивал опасного подранка: опорной ногой на полу, коленом толчковой — в пах, правой рукой обхватывал затылок, как в грязном боксе. Молча и страшно под ним дергаясь, Лей сучил ногами, шлепал ладонью в поисках пульта, как утопающий. Тяжелый дух крови смешался с запахом мочи, быстро пропитавшей джинсы. Берцы колотились об пол, хрустели стекла; Отабек по-балетному вкрутил носок подошвы, раздавливая очки, с грудным рыком повторил движение кистью, как штопором. «И там два раза повернул», — мелькнуло на грани срыва, когда Лей наконец ухватил пульт.       Вытащить из развороченной глазницы «сувенир», чтобы впихнуть ему в рот, Отабек не успел: обе руки заломили за спину, рывком вздернули с кресла. Один тычок кулаком под дых, и его уложили задыхаться лицом вниз.       Лей дважды пролаял что-то четырехсложное. Понять его, как и вернуть дыхание, пока не удавалось. За топотом охраны и лязгом челноков совсем не было слышно Юру, вот что пугало по-настоящему.       Отабек не сопротивлялся, пока его раздевали: содрали все до последней нитки, сорвали с запястья часы. Он разлепил глаза, набрал воздуха в легкие — и ткнулся носом в мраморный пол, получив удар по затылку. Вместо мешка на голову намотали его же майку, под локти выволокли за порог. С левой ладонью опять можно было попрощаться, но бить и калечить его явно не собирались. Затащили в лифт: разошлись и захлопнулись створки. Кабина с монотонным гулом поехала вниз.       Вдоволь наглотавшись собственной крови, Отабек откашлялся, продышался сквозь влажную ткань отрытым ртом. Постарался сосредоточиться на коротком приказе, который отдал охране Лей. Произнесенные слоги были искажены, но интонированы верно, и воспроизвести каждый внутренним слухом не составило труда. С переводом помогли справиться ежедневные занятия в библиотеке, однако это оказалось единственным сомнительным плюсом. Его спускали обратно на четырнадцать подземных уровней — и еще глубже: в «карцер».