Four by four

      Жизнь в «Ортисе» всегда напоминала масштабную непрекращающуюся вечеринку. Люди проводили вместе много времени, обедая в ресторанах на третьем этаже и выпивая в баре на втором, жарили стейки на крыше, отмечая очередной государственный праздник. Иногда они устраивали ночи открытых дверей, превращавшиеся в утра откровений, когда старые неприятели могли оказаться найденными спящими в обнимку, а близкие друзья становились любовниками. В любой другой крупной компании такая гласность была бы попросту невозможна, из-за недовольных зарплатой, выделенной квартирой, местом на парковке и множеством других мелочей, но здесь всё было иначе. Адам с самого начала ввёл прозрачную систему распределения ресурсов и, что немаловажно, был её частью. Он не пользовался привилегиями, ставил свой крайслер на общей парковке и жил в маленькой студии на двадцать седьмом этаже с видом на шоссе. Подобная скромность не была удобным политическим ходом или стремлением втереться в доверие к коллегам. Он просто выбрал эту квартирку в качестве временного жилья на пару-тройку месяцев, но, как сказал один критик, нет ничего более постоянного, чем временное.       В этой квартирке было всё, что им нужно. Просторная душевая, импровизированная спальня с широкой удобной кроватью, вместительные шкафы и кухонный уголок, отделённый от общей комнаты одним лишь высоким длинным столом. У них был рабочий уголок, в котором они, не поднимаясь, дотягивались до любой розетки, и огромный балкон, который, пожалуй, пользовался большей популярностью, чем всё остальное. Напрочь пропахший металлом и машинным маслом, он напоминал миниатюрную мастерскую. На стенах висели инструменты, скейты, шлемы, старые бейсбольные кепки, и не так давно из комнаты сюда переехали холодильник, телевизор и их любимый салатовый диванчик, продавленный, разодранный до набивки и сплошь покрытый разномастной шерстью, от которой его уже невозможно было очистить. Впрочем, шерсть была не только на диванчике. Она разлеталась по всей квартире. Чёрные волоски вперемешку с серыми, белыми, бежевыми и откровенно рыжими оседали по углам, липли к одежде и, пусть и редко, попадали в еду, с чем хозяевам помогала мириться только любовь к трём бесшумным соседям, тенью жавшимся к стенам, скрывающимся в тёмных углах или на вершинах шкафов или праздно валяющимся прямо посреди комнаты. Добрые в минуты сытости и покоя, фурии в опасности и обиде, живущие на грани, невообразимо гордые и преданные самим себе, но при этом бесконечно нежные существа. Кошки. Отношение Адама к ним колебалось от дикого раздражения до слепого обожания, но что бы он ни чувствовал, он не мог назвать день хорошим, пока их не увидит, пока не прикоснётся к шелковистой шёрстке Виски, не услышит громкое мурчание Коперника и не заглянет в золотисто-медные глаза угольно-чёрной чертовки Шэдоу. Особенно Шэдоу, которая всегда выбегала ему навстречу, часами сидела у него на плече и ласково будила по утрам, причесывая его бороду шершавым языком. Впрочем, ласкова она была лишь к нему и Келли, а зачастую только к нему одному, и потому за свою недолгую жизнь сменила не одних хозяев. Даже Келли, заядлая любительница кошек, хотела её отдать, ссылаясь на несовместимость характеров, пока Шэдоу не защитила её от нападок её матери, Лиз Винтер, до крови цапнув последнюю за угрожающий указательный палец. С тех пор между ними возникло взаимопонимание, едва ли похожее на ту преданность, которую кошка питала к Адаму. Зато коты хвостом ходили за хозяйкой, крутились у её ног, ложились возле неё ночью и беспрекословно ей подчинялись. Рыжий толстяк Коперник мог весь день ужом виться ради секунды её внимания, а Виски, своенравный золотистый бенгалец, не обращавший внимание ни на кого и ни на что, бежал на звук её голоса, как голодный беспризорник, по первой просьбе прыгал к ней на руки, а то и вовсе лежал у её ног, как преданный пес. Адам мог кричать до хрипоты, подзывая их, но, стоит отдать должное, они очень часто приходили к нему без напоминаний и за заботу всегда выражали ему своё громкое кошачье «спасибо».       Проснувшись на балконе дождливым октябрьским утром, он нисколько не удивился, нащупав под боком их пушистые спины и бока. Вытянув руку, Адам ласково поздоровался с каждым из них, и коты, подставив напоследок бархатные уши, с громким мурлыканьем вернулись в комнату и устроились на скомканных простынях возле храпящей Келли. Но Шэдоу, его любимица, осталась, вылизала ему лицо и затем последовала за ним в ванную, из ванной — к компьютеру, а от компьютера — к кофеварке, после чего забралась на вечно пустующую кухонную тумбу и замерла, как истукан. Если бы кто-нибудь с улицы зашёл к ним и посмотрел на неё, то едва ли смог распознать в ней живую кошку.       — Мой идеальный хищник, — шёпотом похвалил Адам, опрокинул внутрь себя первую чашку кофе и налил вторую. — Уффф… Понадобится целый кофейник, чтобы отойти от вчерашней ночи.       Келли заворочалась в постели, приоткрыла один глаз, потянулась, перевернулась на другой бок и снова захрапела. Беременность сделала её осторожной. Раньше она так сильно ворочалась во сне, что простынь и одеяло нередко сползали на пол и в некоторых случаях сползали на пол вместе с ней, а теперь в каждом её движении прослеживалась мягкость и чуткость к себе и нерожденным детям. Адам не мог не радоваться её сознательности, но в то же время его не покидало опасение, что Келли не высыпается, отказывая себе в прежнем сомнительном комфорте, почему и старался сделать каждое пробуждение приятным.       По его скромному мнению, залогом любого успешного утра был завтрак. Он начал так думать ещё в детстве, в ту пору, когда мама выталкивала сонных домочадцев на кухню и ставила перед ними тарелки с тостами, хлебом, вафлями, яйцами и беконом, блюдце с сыром и сливочным маслом, баночки с мёдом и джемом, бутылку молока, кувшин с соком, коробки с хлопьями и миски с овсяной кашей, а иногда угощала их особыми блюдами, которые любила сама или давно мечтала приготовить. Однако, при всех её стараниях и идеях, завтраки всё равно не считались такими важными, как семейный ужин, нередко игнорировались отцом, братьями и сестрой, и со временем измельчали настолько, что под этим словом мог подразумеваться и перекус на бегу, и чашка чуть тёплого травяного чая. Адам скучал по тем старым дням, и, наверное, из-за этого, когда они с Келли начали совместную жизнь, настоял, чтобы каждое утро они садились за стол и завтракали. Со временем эта маленькая традиция вылилась в серьёзное увлечение кулинарией, и сегодня он мог почти с уверенностью заявить, что может приготовить всё что угодно. Келли, в свою очередь, не готовила вовсе, но, к его удовольствию, любила поесть и вдохновляла его на выдумки.       — Что ты придумал сегодня? — спрашивала она из раза в раз.       — Узнаешь через минуту, — качал головой Адам и не позволял ей взглянуть, пока не закончит. — Потерпи.       Это воскресенье исключением не стало. Отпихнув мурлыкающего Коперника, Келли села в постели и потерла заспанные глаза:       — Не расскажешь мне, что ты придумал сегодня?       — Садись за стол, — расплылся в улыбке Адам. — Узнаешь.       — Сейчас. Мне надо пописать.       Она прошлёпала в ванную, на ходу собирая светлые волосы в тугой хвост. Узкая майка задралась вверх, обнажив её живот, выросший до размеров небольшого арбуза. Он казался таким неестественным, так странно выпирал вперёд, будто вовсе ей не принадлежал, и был при этом реальнее, чем что-либо ещё. Адам сжал губы и постарался не глазеть на жену, но та всё равно заметила и, вернувшись из ванной пять минут спустя, не смогла не высмеять себя:       — Да-да, я похожа на откормленную каракатицу. Круглую, медлительную и флегматичную.       — Что ты, — отмахнулся Адам. — По сравнению с тобой каракатицы веселы, ярки и грациозны.       — Не язви, — насмешливо предупредила Келли и села за стол. — Ну? Я услышу ответ на свой вопрос?       — Тосты и омлет с творожным сыром, томатами и шпинатом, — он поставил на стол тарелки и кувшин с соком. — На скорую руку.       — А кофе?       — Кончился. Сварю ещё.       — Ты бы поосторожней с кофе, — заметила она, приступив к еде. — И алкоголем. Сколько ты вчера выпил?       — Не знаю. Пинт семь или восемь, — предположил Адам, засыпая кофе в кофеварку. — Я хотел вернуться до часу, но Люк совсем меня заболтал. Сегодня я пить не буду. Обещаю.       — Не думаю, что ты отвертишься, — Келли недовольно поморщилась, прожевала кусок тоста и со вздохом сообщила: — Адам, сегодня мне нужно будет отъехать, но у твоих родителей я постараюсь быть ровно в пять.       — Сегодня воскресенье, — нахмурился Адам. — Куда отъехать?       — Обедаю с мамой. Хочешь со мной?       — Если ты хочешь.       — А серьёзно?       — Нет, — Адам невольно поёжился. — Она меня пугает. Она стала чересчур добра ко мне.       — Было лучше, когда она тебя ненавидела? — скептически спросила Келли.       — Да. К их ненависти я хотя бы привык, — подтвердил Адам. — В последнюю встречу твой отец отвёл меня к себе в кабинет, хлопнул по плечу и сказал: «Молодец, сынок. Ты наконец сделал Келли ребёнка».       — Сынок? Нет, не может быть, — не поверила Келли. — Он не мог такого сказать.       — Но сказал, и был со мной «добр».       Воображаемые саркастические кавычки надолго зависли в воздухе.       — И что ты ответил?       — «Спасибо, Джефф. Хоть на что-то я сгодился». А он мне: «Давай начнём с чистого листа», — многозначительно произнёс Адам. — А потом стал болтать что-то об ответственности и о том, как сложно быть отцом.       — Тоже мне страдалец, — фыркнула Келли. — Знаешь, как-то раз он устроил мне настоящий праздник. Арендовал большую территорию в общественном парке, пригласил мою любимую группу и моих школьных друзей. У меня был надувной замок, шарики, пони и даже пиньята. Никогда не думала, что у меня когда-нибудь будет пиньята, но в тот день она у меня была. Однако потом за общим застольем он разрезал торт и пропел: «С семилетием, Келли, поздравляем тебя».       — И в чём подвох?       — Мне исполнилось восемь. Это было написано даже на торте.       — О, — только и сказал Адам. — Не знаю, посмеяться мне или просто тебя обнять.       — Можешь смеяться. В остальном это был отличный день, — разрешила Келли и равнодушно добавила: — Моему отцу легче от меня откупиться, чем уделить мне хотя бы минуту своего драгоценного времени. Это ни хорошо и ни плохо. Просто он такой, понимаешь?       — Я таким не буду.       — У тебя и не выйдет, — усмехнулась Келли, намазывая масло на второй тост, оттолкнула ногой обнаглевшего Виски и попросила: — Пожалуйста, покорми котов. Иначе они сожрут нас живьём.       — Мысли мои читаешь.        Адам подошёл к холодильнику и вытащил три баночки кошачьих консервов. Кошки, задрав хвосты к верху, тут же к нему подлетели, с громким мявком закружили вокруг него, заскребли когтями по паркету и чуть не сбили его с ног, когда он поставил перед ними три полных миски. Наблюдая за тем, как они жадно выхватывают кусок за куском, Адам не смог удержаться от улыбки, а потом опустился на колени и принялся с упоением их гладить. Келли скрипнула стулом, неестественно наклонилась, чтобы посмотреть, куда он пропал, и, насмешливо фыркнув, приняла прежнее положение.       — О, это надолго…       — Ревнивая лиса, — в шутку упрекнул Адам и выпрямился в полный рост. — Я люблю их, потому что они похожи на тебя. Особенно Шэдоу.       — И чем же Шэдоу на меня похожа? — кокетливо спросила Келли, по-кошачьи вытягиваясь вперед.       — Мне правда нужно объяснять? — повёл бровями Адам.       Келли комично прочистила горло, собираясь ответить на риторический вопрос насмешливым и напыщенным риторическим обобщением, но не успела.       Без предварительного звонка к ним нагрянул доставщик и принёс продукты, заказанные накануне вечером. Пока они разбирались с доставкой, позвонил мистер Хадсон насчёт одного скандального арендатора, постоянно задерживающего выплаты, и, поспешно проглотив остатки завтрака, Адам отправился к нему. Покончив с этим неприятным делом, он на радостях пропустил со стариком по чашечке чая, а напоследок опрометчиво согласился сыграть с ним партию в мини-гольф. После он собирался сразу вернуться домой, но Келли написала, что не нашла в доставленных продуктах корень имбиря, и ему пришлось спуститься на первый этаж и заглянуть в гигантский супермаркет. Побродив по отделу с фруктами и овощами и отыскав среди полусотни скукожившихся подсохших корешков парочку приличных, Адам встал в конец длинной очереди и с ужасом понял, что прямо перед ним стоит доктор Катберт из фитнес-центра. Он подумал, что если будет стоять тихо и задержит дыхание, доктор его не заметит, но тот обернулся, улыбнулся и в тысячный раз пристал к нему с предложением вступить в секту: в реабилитационный клуб, созданный для немощных лентяев, верящих в позитивное мышление. Расплатившись за имбирь и насилу отделавшись от доктора, он поспешил домой, надеясь, что у него ещё есть время пообщаться с Келли, но, вернувшись, столкнулся лицом к лицу с Люком Пэришем.       — Привет, — обрадовался Люк. — Я принёс Келли крем.       — А попутно не мог не поделиться бесценным опытом, — отметила Келли, нащупала рукой ключи от машины и запихнула их поглубже в карман. — Не знаю, как бы я жила без его советов.       — У Нелл во время беременности трескались соски, — поделился Люк. — И поэтому…       — … ты принёс крем, — закончил за него Адам. — Очень мило. Спасибо.       — Ещё как мило. Вот я и говорю: бесценный опыт, — поддержала Келли не без сарказма. — Ладно. Я бы ещё поболтала с вами, ребята, но меня уже ждут.       Она протиснулась к двери, поцеловала Адама на прощанье и выскочила за порог, а Адам, скрестив руки на груди, неодобрительно посмотрел на Люка, будто тот был главной причиной её поспешного бегства.       — Прости, — криво улыбнулся приятель. — Мне нечего было делать, и я придумал предлог, чтобы к вам зайти.       — Ясно, — вздохнул Адам и задал резонный вопрос: — Люк, а где Нелл? Где дети?       По воскресеньям Люк вместе с женой и детьми обычно уезжал в Филадельфию к родителям жены, и они ещё ни разу не отложили ни одной поездки. Поэтому Адам немало удивился, когда увидел Люка в своей гостиной.        — Они уехали в Филадельфию.       — А ты?       — А я не приглашён, — потупился Люк. — Мать Нелл на меня злиться. Я в шутку сказал детям, что она похожа на мопса, и они ей это передали. В общем, я уже не первые выходные сижу один. И только сегодня решил выйти к людям.       — Похвально, но ты выбрал неудачный день, — сказал Адам и положил руку ему на плечо, намереваясь выпроводить его за дверь. — У меня много дел. Я должен испечь торты, а потом ехать к родителям. Мне очень жаль, но…       — Позволь мне остаться, — чуть ли не взмолился Люк. — Я тебе не помешаю. Наоборот. Я могу прибраться или докупить продукты, если тебе не хватит. Только не выгоняй меня, ладно? Я не знаю, куда себя деть, а бар откроется только в четыре.       — Ладно, — сдался Адам, — но ты должен пообещать, что не будешь отвлекать меня от работы.       — Ты меня даже не заметишь, — просиял Люк и направился к балкону. — Я — невидимка.       — Как скажешь, — отозвался Адам, не веря ни единому слову, но Люк сумел его переубедить.       Пока Адам месил тесто, смешивал начинки, выпекал коржи и варил глазурь, Люк тихо сидел на балконе и на низкой громкости смотрел сначала матч по футболу, потом соревнования по плаванию, а потом переключился на бейсбол. В обед он сходил в китайский ресторанчик на третьем этаже и принёс Адаму цыпленка «гунбао» с чёрным рисом: очень предупредительно с его стороны. Адам мог и сам приготовить еду, но не стал отказываться, видя, что приятель искренне хочет ему помочь. Впрочем, даже без его помощи, дело продвигалось быстро, и концу бейсбольного матча Адам выложил на стол два объемных торта и дюжину капкейков, и ему осталось только соответствующим образом их украсить. Шоколадный, имбирно-лимонный, «горький» должны были увенчать несколько готических цифр и букв, философская головоломка, аналогичная шифрам, которыми его отец пользовался, когда держал антикварную лавку, а сливочно-черничный бисквит — одна простая фраза на французском. — «Bon voyage, Professeur Gold!» — прочитал Люк, взглянув на фиолетовые буквы. — Твой брат отправляется в путешествие?       — Не брат. Мама, — улыбнулся Адам. — И не в путешествие. Весной она защитила диссертацию по французской литературе, а на прошлой неделе ей предложили преподавать французский язык и литературу в Колумбийском университете. Её альма-матер.       — Есть повод для гордости.       — Да, мы очень гордимся ею, — он закончил с двумя последними листочками с краю торта и отложил кондитерский мешок в сторону. — Как бейсбол?       — Метс проиграли. Ничего нового, — пожал плечами Люк и указал на шоколадно-имбирный торт, примостившийся позади сливочно-черничного бисквита: — А этот для кого? Над ним ты старался больше.       — Всё-то ты подмечаешь, — усмехнулся Адам. — Торжество в честь мамы — прикрытие для настоящего праздника. Сегодня день рождения отца. Он никогда не празднует свои дни рождения, не позволяет нам его поздравлять, и обычно мы делаем так, как он хочет. Но мы решили, что в этом году все должно изменится. В конце концов, что плохого может быть в праздновании дня рождения?       — Ясно… А капкейки?       — Приготовил из остатков, — он взял один капкейк с шапочкой из шоколадного крема и предложил другу: — Хочешь?       — Нет, спасибо, — Люк внезапно погрустнел. — Я не люблю сладкое.       — Но дело ведь не только в этом, да? — спросил Адам не подумав.       — Всё в порядке. Я просто вспомнил кое-что, о чем хотел бы забыть, — Люк ненадолго замолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжил: — Мой отец тоже не любил праздновать дни рождения. Не только дни рождения, но дни рождения он особенно не любил. Иронично, что он умер именно в свой день рождения. Мама позвонила мне посреди ночи и сказала, что отцу плохо и я должен срочно к нему приехать. Я гнал, как мог, но всё равно не успел, — он сделал глубокий вдох и с трудом заставил себя говорить дальше: — В тот день ему исполнилось шестьдесят.       — Моему отцу исполнилось шестьдесят.       Адам хотел сказать совсем не это, но вдруг сказал, будто упрекал друга в том, что тот посмел затронуть такую тему. На подсознательном уровне он действительно его упрекал, ведь у него всё сжалось внутри, ожил холодящий душу страх невосполнимой потери. В его случае страх был более чем реален, потому что его собственный отец оказывался на грани жизни и смерти гораздо чаще, чем любой другой человек. Когда ему было девять, отца ранили в грудь, и он своими глазами видел, как тот захлебывается кровью. За те десять лет, что они прожили в штате Мэн, такое повторялось как минимум три раза. Он был бы рад списать это на сложную ситуацию в городе и неважную репутацию его семьи, но когда отец перебрался назад в Нью-Йорк и вернулся к юридической практике, его жизнь не стала безопаснее. Три года назад он словил пулю в живот, угодил в больницу, а через неделю сбежал и подрался с бывшим капитаном полиции, и этим история не ограничивалась. Адам до сих пор не знал, что случилось с отцом в Мексике, в Испании, в Бостоне и Лас-Вегасе, но недостаток фактов не мешал ему поражаться тому, как бесконечные опасные авантюры не свели отца в могилу.       — Не бери в голову, — сказал Люк. — Твой отец — мужик крепкий. Он с нами надолго.       — Да. Да, ты прав,  — согласился совсем несогласный Адам и откусил чуть ли не половину капкейка, который до этого предлагал Люку. — Уверен, что не хочешь? Они очень вкусные.       — Нет, спасибо. Я не люблю сладкое, — повторил Люк таким тоном, будто этого разговора не было и в помине.       Родители Адама обитали в Верхнем Вестсайде, на пересечении Бродвея и 87-й, на четвёртом этаже архитектурного шедевра довоенной эпохи. Разумеется, здание это можно было назвать шедевром с большой натяжкой (оно ничем не выделялось на фоне своих не менее старых соседей), но для него оно всегда было совершенным. Ему нравились рельефные монохромные стены, округлые балкончики, резные карнизы и вытянутые узкие окна, гранитные высокие ступени и колонны у входа. Однажды он синим маркером вычертил своё имя, прямо на одной из этих колонн, и на стене в холле, и между вторым и третьим этажами, за искусственным папоротником, выставленным в коридор их соседкой снизу. В те времена ему было всего лишь восемь, и он считал необходимым писать своё имя везде, докуда мог дотянуться, будто боялся, что иначе никто не поверит в то, что он когда-то здесь жил. Будто он сам боялся об этом забыть. Адам всем и всегда рассказывал, что он вырос в штате Мэн, куда его семья переехала в 2024-м. Там родился его младший брат Крис, там жили его друзья и его любимые учителя, которые всегда позволяли ему заниматься только тем, что он считал нужным. Там он собрал свою первую машину, впервые напился в хлам виски, украденным из кабинета отца, и лишился девственности с девушкой по имени Люси Драйден, с которой провстречался весь двенадцатый класс. Там он понял, на что готов потратить свою жизнь, узнал ей цену, и именно там, как ни странно, он впервые услышал о Келли Винтер и навсегда в неё влюбился. Однако, невзирая на переживания и впечатления, думая о своём детстве, он вспоминал те времена, когда ему было восемь, и он вместе с родителями, Коль и Альбертом жил на 87-й улице. Самые счастливые времена.       Воспоминания детства вызвали у Адама улыбку, ещё до того, как китайский универсал Люка свернул на родную улицу, а охвативший его радостный трепет потребовал выхода, и он невольно забарабанил пальцами по крышке бардачка. Люк, предложивший ему не только машину, но и себя самого в качестве водителя, с недоумением огляделся по сторонам, пытаясь понять, что его так обрадовало, но не увидел ничего, кроме ливня, стучащего по лобовому стеклу, и гудящего потока машин, скопившегося перед сломанным светофором.       — Когда мне было семь, в этом районе закрыли на ремонт несколько улиц. Их чинили целый месяц из-за непрекращающихся дождей. По дорогам текли настоящие реки. Мне так казалось, — поделился Адам. — В один из наименее дождливых дней я взял пластиковый кораблик, который мы клеили вместе с отцом, и пустил его по «реке». Мне было интересно, как далеко он уплывет.       — И как? — ухмыльнулся Люк, справедливо усомнившийся в ходовых характеристиках кораблика. — Далеко уплыл?       — Конечно, нет, — рассмеялся Адам. — Через два фута он набрал воды, а через пять сел на мель и сломался.       — Да он чемпион! — поддел приятель. — Я в детстве увлекался модельками посерьёзнее. Даже участвовал в гонках. Куча скучающих пенсионеров и я. Мы с папой ходили к настоящей реке и на одном из спокойных отрезков разбивали гоночную трассу для наших «кораблей». Однажды я получил первый приз.       — Какой приз? — спросил Адам, подозревая, что ответ его рассмешит.       — Купон на бесплатную порцию куриных крылышек, — рассмеялся Люк. — Было здорово, несмотря на то, что папа сожрал мой приз под пиво. Но потом он подарил мне кубок, так что в накладе я не остался.       Светофор наконец включился, и машины сдвинулись с места. Люк ловко перестроился в нужный ряд, свернул направо, поддал газку и очень скоро остановился возле входа с колоннами, прямо перед знаком «Парковка запрещена». Адам отстегнул ремень и приготовился к выходу, но задержался ещё на минутку, чувствуя, что должен извиниться перед другом:       — Прости меня, Люк. Я повёл себя бестактно. Близких тяжело терять. Особенно родителей.       — Да брось, — отмахнулся Люк. — Это ты должен меня простить. Сегодня день рождения твоего отца, а я тебе — такое.       — Забыли, — улыбнулся Адам и пожал ему руку. — Хочешь со мной?       — Нет. Это семейный праздник, — отказался Люк. — Не беспокойся обо мне. Я просто поеду домой, немного выпью и позвоню Нелл.       — Она надолго?       — Вернётся завтра утром.       — Ясно, — кивнул Адам и щёлкнул пальцами, будто ему пришла в голову отличная идея. — Слушай, а почему бы тебе не поехать к ним? Возьми капкейки и извинись перед тёщей.       — Адам, — устало вздохнул Люк, дав понять, что уже не раз пробовал извиняться. — Я фактически назвал свою тёщу жирной сукой. Думаешь, капкейки мне помогут?       — Думаешь, лучше подарить ей блендер и фунт яблок? — скептически спросил Адам.       — Не смешно, — поморщился Люк и неожиданно сдался: — Ты прав. Я должен попытаться ещё раз, иначе она сведёт меня с ума.       — Передай Нелл привет, — подмигнул Адам.       — Передай мистеру Голду мои поздравления, — кивнул Люк, и, хотя формально на этом они распрощались, он тоже вышел из машины и помог Адаму занести торты в дом.       Он порывался донести их до двери квартиры, но Адам решительно развернул его еще у подножья лестницы и отправил в Филадельфию, надеясь, что он доберётся благополучно и что дождь оставит его в покое в самом начале пути.       Перепрыгивая разом через две-три ступеньки, Адам взлетел на четвёртый этаж, притормозил у двери родительской квартиры, достал свой ключ, но в последнее мгновение сообразил, что не стоит врываться внутрь, не разведав обстановку. Просто постучаться он тоже не мог, ведь отец, скорее всего, уже был дома и, скорее всего, вышел бы его встречать, пустив коту под хвост весь план с подставным праздником. Поэтому он достал телефон и написал сообщение маме, но ещё до того, как он успел его отправить, мама сама открыла дверь.       — Адам! — воскликнула миссис Белль Голд. — Почему ты крадёшься?       — Почему ты караулишь? — ответил Адам вопросом на вопрос и протиснулся в дверь мимо неё. — Его нет дома, да?       — Да, — подтвердила Белль. — Он задерживается. Видимо, почуял неладное.       — А остальные?       — Все здесь, кроме тебя и Келли. Она ещё подтянется к нам?       — Должна.       Приветствие вышло скомканным. Было сложно обнимать маму и одновременно удерживать тяжелые хлипкие коробки. Мама их забрала, отнесла в гостиную, а когда вернулась, Адам поздоровался с ней ещё раз и заодно смог как следует её разглядеть.       Он до сих пор не мог привыкнуть к тому, как коротко она стала стричь волосы, но не мог не согласиться, что новая прическа делала её моложе, выгодно подчеркивала мягкие черты её лица, открывала шею, обращала внимание посторонних на её прямой аккуратный нос и красивый маленький подбородок. Вьющиеся непослушные локоны больше не закрывали её ясных синих глаз, но при этом они не закрывали и предательских глубоких морщинок, залёгших в уголках, и свидетельствующих, что их обладательница далеко не так молода, как кажется.       — Всё, Адам! Поставь меня! — засмеялась мама, когда во время повторного приветствия он обнял её и по привычке приподнял на пару дюймов над землёй. — Поставь! Ух, надоели!       Она была такая маленькая и казалась такой беззащитной, что этим грешил не только Адам, но и его братья, и отец. Меньше неё в их семье была только Келли, но Келли без разрешения никто обнимать не осмеливался, а уж поднимать — тем более.       — Извини, не удержался, — сказал он маме, поставив её на место.       — Извиняю, — подмигнула Белль и махнула рукой в сторону гостиной. — Может, уже пройдём? Алу не терпится тебя увидеть.       — Неправда! — весело крикнул из гостиной Ал. — Если бы ты разрешила, я бы с радостью год его не видел!       — Он врёт, — отмахнулась Белль.       — Это она врёт, — продолжал придуриваться Альберт, — а я всегда говорю только правду! Так и запишите!       — Мы не в суде, придурок! — крикнул Адам и быстро прошёл в гостиную, чтобы увидеть самодовольное лицо младшего брата. — Кто, по-твоему, должен это записывать?       Альберт полулежа сидел на диване со стаканом виски в наманикюренных руках. Лицо усталое, но молодое, ухоженное и красивое. Волосы его были острижены по последней моде и тщательно уложены, а плечи его покрывал серый клетчатый костюм пижонского покроя. Пиджак был застегнут на одну нижнюю пуговицу, открывая чудесный вид на шёлковый светло-оранжевый жилет, из которого торчала золотая цепочка для часов. Самих часов в кармане не было: они, скорее всего, лежали где-то в недрах кабинета в его бостонском доме, а к цепочке был пристёгнут совершенно бесполезный ключ. Во всяком случае, Адам так и не понял, что он открывает. Под жилетом он носил вполне обычную белую рубашку, но у воротника ярким пятном красовался широкий бордовый галстук в серую крапинку. Того же цвета был и платок, который Альберт носил в правом нагрудном кармане пиджака. По какой-то неведомой причине он считал это остроумным и, видимо, из тех же соображений носил золотую печатку с символикой Массачусетского университета на левой руке, а не на правой. Из-за этих странностей некоторые люди ошибочно полагали, что он левша, и он не упускал возможности укрепить это ошибочное мнение, пользуясь либо только левой рукой, либо двумя руками сразу. Во втором случае он мог рассказывать наивному сердобольному незнакомцу, как тяжело было переучиваться из левши в правшу и сколько сложностей это вызывало в его непростом, полном лишений детстве, а потом заканчивал своё выступление несмешной, даже жестокой шуткой. Однако, невзирая на специфическое чувство юмора и приступы откровенной социопатии, брат был хорошим парнем, смелым, отзывчивым и добрым, и Адам очень его любил.       Они обнялись, посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись.       — Опять оброс, бродяга, — заметил Альберт, ухватив Адама за бороду. — Однажды я сам тебя побрею.       — Только попробуй, Умник, — шутливо пригрозил Адам и повернулся к его прекрасной подруге: — Здравствуй, Лорен.       Высокая брюнетка редкой красоты встала навстречу и протянула ему белые изящные руки. Адам машинально сжал их в своих, в безуспешной попытке согреть, и коротко поцеловал в щёку. Лорен тоже его поцеловала и улыбнулась обаятельной, обезоруживающей улыбкой, которой Адам слегка побаивался. Больше, чем её улыбка, его пугали только её глаза, блестящие, леденисто-голубые, умные и внимательные, как у хищной птицы. Её взгляд завораживал, парализовывал, а в купе с улыбкой оказывал почти гипнотическое воздействие, побуждая собеседника к излишней откровенности. Адам не раз невольно становился её жертвой и выбалтывал ей вещи, которые предпочёл бы оставить при себе. Он не был уверен, что ему нравится её влияние, но не мог отказать себе в удовольствии побеседовать с ней на самые разные темы.       — Здравствуй, Адам, — мягко сказала Лорен. — Где твоя жена?       — Ах, если бы я знал, — усмехнулся Адам. — А где ваш сын?       — В детской, — раздался за его спиной добродушный басовитый голос. — Строит конуру для собаки.       Адам от неожиданности подпрыгнул на месте, обернулся и увидел Роланда. Роланд, заметив, как он дёрнулся, раскатисто рассмеялся и вышел из-за разделочной стойки, на ходу вытирая руки о кухонное полотенце.       — Ты напугал меня, брат, — упрекнул Адам, в который раз удивляясь тому, как здоровому внушительному Роланду удавалось так органично сливаться с окружением.       — Я не специально, брат, — оправдался Роланд и дружески хлопнул его по спине.       — Замечательно, — прокомментировал Альберт. — Кулинарный кружок официально в сборе.       — Кулинарный кружок? — не понял Адам.       — Он его выдумал буквально сегодня, — пояснила мама. — Для тебя, меня и Роланда.       — Знаете, а я бы тоже с радостью вступила, — вставила Лорен.       — Добро пожаловать, — улыбнулась Белль, развела руками и едва заметно поклонилась. — Мы всегда открыты для новых предложений.       — Ладно. Пойду поздороваюсь с Коль, — усмехнулся Адам. — Она ведь где-то здесь, я надеюсь?       — С детьми, — кивнул Роланд. — Строит конуру для собаки.       — Спасибо, — поблагодарил Адам и снова вышел в коридор, соединяющий гостиную с остальными комнатами в доме.       Коль сидела в детской, которая когда-то давно принадлежала ей самой. В те далекие времена здесь всегда царил бардак, но при этом комната казалась им просторной, почти необъятной. Бывало, сестра звала его поиграть, придумывала истории и давала ему одну из ролей. Чаще всего они были бродячими музыкантами, странствующими художниками или пилигримами, строили хижину и укрывались в ней от бурь. Коль иногда вылезала наружу, брызгала водой из пульверизатора и говорила ему, что на улице дождь, но чаще всего они подстраивали свои игры под настоящий дождь, а лучше — грозу, прятались в хижине и пускались в размышления о жизни после конца света. Забавно, но на долгие годы они забыли об этом и начал вспоминать снова, когда у Коль появилась Джейн.       Именно Дженни первой заметила Адама, когда он перешагнул порог детской, бросила на пол клей и коробочку с блестками и подбежала к нему.       — Дадам! — радостно крикнула она, повисая у него на шее. — Дадам, смотри! Мы сделали домик для Руди!       Упомянутый Руди, бигль покойной миссис Олсон, уже успел спрятаться в недрах домика, и Адам подозревал, что совсем не из любви к новому жилищу.       — Хороший домик, — похвалил он. — Очень красивый. Но ты ещё не закончила?       — Мы с Ори хотели посыпать крышу блестками, — доложила Дженни. — Они похожи на маленькие звёздочки.       — Ещё как похожи, — согласился Адам и посмотрел на Ори. — Привет, дружок.        Ори встал с пола и важно подтянул узкие брючки, которые на нём смотрелись, как самые обычные. У него были непропорционально длинные тонкие ноги и такие же руки. Само тело казалось маленьким, а голова — большой, в основном, из-за глубоких внимательных карих глаз и густых ресниц, длинных, как у девчонки. Может быть, дело было в этих глазах, а может, в мнимой хрупкости и миниатюрности, но Ори всегда привлекал к себе много внимания. Альберт и Лорен постоянно жаловались, что совершенно незнакомые люди останавливали их на улице и спрашивали, сколько ему лет или как его зовут. Однажды остановили и Адама, когда он гулял с племянником по центру Бостона, и девушка, поинтересовавшись возрастом Ори, очень сильно удивилась, когда он ответил ей, что мальчику недавно исполнилось три. Он не мог её в этом винить, ведь Ори был уже на голову выше своих сверстников, на голову выше Дженни, но на его фоне маленькая юркая Дженни выглядела необыкновенно сильной и живой.       — Дядя Адам, мы взяли коробку и срезали верх, — начал рассказывать Ори. — Потом вырезали вход. Тетя Коль сделала подстилку из старого одеяла. А я склеил крышу.       — Сам? — изумился Адам, отметив, что крыша сделана аккуратно и ровно.       — Сам, — подтвердил Ори без тени гордости. — Я сделал её повыше, чтобы Руди было удобно входить. Видишь, он уже там.       — Вижу.       — Хочешь я его достану?       — Не надо, — поспешно ответил Адам. — Если я захочу его погладить, я дам тебе знать. Идёт?       — Идёт, — обрадовался Ори и смущённо вытер ручки о брюки.       — Если хотите угодить Руди, принесите ему собачьего печенья, — ласково сказала детям Коль. — Спросите у бабушки. Только не бегите!       Дети, разумеется, её не послушали и побежали, ведь каждый из них хотел первым взять немного печенья для Руди. Ори оказался проворнее и быстрее добрался до выхода из комнаты, но уже в коридоре Дженни толкнула его в стену и взяла реванш. Ори не растерялся, восстановил равновесие и пустился следом за ней, но, судя по её ликующему возгласу, он всё же проиграл забег.       — Грязный приём, — покачал головой Адам и сел на пол возле сестры. — Очень, очень грязный приём.       — Не напоминай, — мрачно улыбнулась Коль. — Я сотню раз объясняла ей, что толкаться нехорошо. Она вроде бы понимает, но потом опять толкается.       — Да, с ней непросто, — посочувствовал Адам, окинул сестру внимательным взглядом и с улыбкой сказал: — Хорошо выглядишь. Компактно. Келли раздуло, как шар.       — Мы с Роландом по трое не умеем, — весело поддела сестра, а затем, сложив руки вместе, театрально воззвала к потолку: — Спасибо тебе, Вселенная! Спасибо, спасибо, спасибо!       — Прекрати, — невольно поёжился Адам. — Мне и так не по себе.       Одна мысль о том, что сейчас происходило внутри Келли, вселяла в него ужас. Он смутно представлял, как они переживут эту беременность, но был однозначно уверен в том, что больше никогда не позволит ей проходить через этот кошмар.       — После родов я сделаю вазэктомию.       — Роланд тоже, — удивила его Коль. — Мы решили, что нам вполне достаточно двух.       — Он хочет мальчика? — с улыбкой предположил Адам.       — Вообще-то нет. Это я бы не отказалась от мальчика, — уклончиво ответила Коль. — А Роланд хочет девочку. Всё смеётся, что хотя бы одну дочь мы должны воспитать как настоящую леди. Шутит, конечно. Нас обрадует любой вариант.       — Да, для меня тоже нет никакой разницы, мальчики это или девочки, — поддержал Адам. — Главное, вырастить из них хороших людей.       — Не бойся. У тебя получится, — Коль ободряюще сжала его руку, подмигнула и добавила: — А если не получится, я буду на подхвате.       — Спасибо, Коль, — искренне поблагодарил Адам. — Как ты думаешь, скоро ли именинник вернётся домой?       — Ровно к ужину, — уверенно заявила Коль. — Я уже ему позвонила и сказала, что обижусь, если он пропустит мамино торжество.       — Мамино торжество?! — возмутился Адам. — Прекрасно! Ты нас выдала!       — Будто он и так ничего не понял, — сказала сестра. — Если бы он ничего не подозревал, то давно бы вернулся домой. Подумай об этом.       Коль была права. Отец вернулся домой к ужину, как и обещал, и вернулся не один. С ним была Келли, продрогшая и промокшая под дождём. Отец снял с неё плащ, обнимая за плечи, проводил в гостиную к остальным, и там, сжав её плечи ещё крепче, сказал:        — Добрый вечер, дамы и господа. Мы столкнулись внизу, и, пока поднимались сюда, меня посвятили в ваши планы.       Келли едва заметно покачала головой, тихонечко отошла в сторонку и села в свободное кресло. Адам тут же подошёл к ней, погладил по спине и улыбнулся. Она тоже ему улыбнулась, но как-то слабо, натянуто, от чего по спине пробежали мурашки, но уже через секунду их внимание переключилось на родителей, которые стояли посреди гостиной и смотрели друг другу прямо в глаза.       — Какие планы, дорогой? —  как можно невиннее поинтересовалась у мужа Белль. — Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать мой успех. Это обычный семейный ужин, но с тортом. Адам приготовил мне чудесный торт…       — Правда? — с нажимом спросил Голд. — Обычный ужин?       Коль и Альберт закивали в подтверждение её слов. Голд недоверчиво прищурился, но обвинить их во лжи не решился. На мгновение Адаму даже показалось, что он наконец им поддастся, как вдруг Дженни выступила вперёд и громко отчеканила:       — С Днём Рождения, дедушка!       Ори присоединился к её поздравлению буквально через секунду, огорчённый тем, что она снова его опередила.       — Спасибо, мои хорошие! — воскликнул Голд, присел на корточки и жестом подозвал их к себе. — Большое вам спасибо!       Дети послушно подбежали к нему, и он по очереди обнял и расцеловал их обоих.       — Расскажите мне, как прошёл ваш день? — произнёс Голд таким тоном, будто кроме него и детей в гостиной не было больше никого. — Что вы сегодня делали?       — Мы строили домик для Руди, — ответила Дженни.       — Для Руди?       — Руди понравился домик, — дополнил Ори. — Сейчас он лежит под столом, но он уже спал в этом домике. Мне нужно было его сфотографировать.       — Я верю тебе на слово, — успокоил его Голд. — Ори, неужели ты снова подрос?       — Немножко, — засмущался Ори. — Папа сказал, что я вырос на целый дюйм.       — Здорово!       — Дедушка, а что ты сегодня делал? — в свою очередь спросила Дженни. — Мы долго тебя ждали.       — О, я не сомневаюсь, — протянул Голд, с насмешкой посмотрел на собственных взрослых детей и сказал внучке: — Позже я обязательно тебе расскажу. Обещаю. Но сперва посмотрим на ваш домик.       Взяв детей за руки, он увёл их в детскую. Белль скороговоркой извинилась перед присутствующими и отправилась следом за ним, а Альберт сердито уставился на сестру.       — Я её этому не учила, — сказала Коль в свою защиту. — Я просто сказала ей, что у дедушки сегодня день рождения и что вечером мы его поздравим. Я не виновата, что она проявила инициативу.       — Что ты! Инициатива всегда похвальна, — язвительно произнёс Альберт и со вздохом рухнул на диван. — Это надолго.       — Успокойся, — вкрадчиво сказала ему Лори. — Всё не так уж и плохо.       — Да, неплохо, если забыть о том, что примерно каждый год он делает то же самое, — невесело усмехнулся он. — Ведёт себя, как эгоист. Я не говорю, что он не имеет на это права, но, мне кажется, он мог хотя бы раз обойтись без представления и пойти нам навстречу.       — По-моему, мистер Голд и так довольно часто идёт нам навстречу, — резко возразила Келли.       — Что ты имеешь в виду?       — А то, Умник, что ты даже не знаешь, что такое родительский эгоизм.       Альберт надулся, но спорить не стал. К тому же долго ему дуться не пришлось, потому что отец неожиданно скоро к ним вернулся и улыбался так, будто ничего не случилось.       — Мои дорогие, садитесь за стол, — любезно пригласил он. — Пожалуйста, садитесь.       Дети и Белль, вернувшиеся в гостиную вместе с Голдом, первыми приняли приглашение. Адам и остальные присоединились к ним немного позже, с трудом веря, что отец действительно им уступил.       — Я знаю, что в прошлом излишне упорствовал, — продолжил он, встав во главе стола, — прятался, отшучивался, ворчал, а порой даже злился на вас. Чего греха таить, я всегда был не подарок, и потому не могу не удивляться вам и вашему желанию во что бы то ни стало до меня достучаться, — он выдержал длинную паузу. — Мне с вами повезло. И вы должны всегда помнить, что я вас очень люблю.       — Мы тоже тебя любим, папа, — сказала Коль.       — Включая тех, кто не смог приехать, — подхватила Белль, запустила руку во внутренний карман пиджака и вытащила из него обычную почтовую открытку. — Крис прислал её сегодня утром. Он сказал, что ты его поймёшь.       Адам присмотрелся к открытке. На лицевой стороне был изображён один из пляжей Калифорнии, а на обратной не было написано ни единого слова, но Голд понял всё и без слов. Он взял открытку в обе руки, внимательно рассмотрел её и рассмеялся, весело и легко, но совсем недолго, спрятал открытку в карман и, будто бы убеждая самого себя, тихо сказал:       — Да, мне с вами повезло. Вы — самый лучший подарок в моей жизни.       И так им впервые удалось отпраздновать день рождения мистера Голда, который не просто позволил им провести праздник, но и повеселился с ними от души. Весь вечер он пил вино и травил байки, флиртовал с мамой и играл с внуками. Он похвалил торт, который для него сделал Адам, оценил головоломку, выведенную шоколадным кремом, и съел два больших куска. Он задул свечи и позволил Коль спеть традиционную песенку, составленную из исковерканных до неузнаваемости слов, и в конце сам выдумал целый куплет. Он скрутил из шариков жирафа для Дженни, собаку для Ори и кое-что крайне неприличное для Альберта, когда тот прочитал до конца на редкость занудный панегирик. Он развязал невозможный спор между Роландом и Лорен, а потом так сильно насмешил Келли, что она чуть не свалилась со стула. Он так её развеселил, что она и думать забыла о своём плохом настроении, а, расставшись с родственниками, они ещё долго говорили о прошедшем вечере, и, сидя за рулем её старого джипа, Адам поймал себя на мысли, что он был бы совсем не против, если этот вечер никогда не подошел к концу.       — Праздник удался на славу, — в который раз констатировала Келли. — Мне бы хотелось, чтобы всё проходило так же просто и легко.       — Мне тоже, — не мог не согласиться Адам. — Но тогда мы бы устали от праздников и начали бы мечтать о работе.       — Ты мечтаешь о работе? — недоверчиво протянула Келли.       — Это давно доказанный факт, — рассмеялся Адам, а просмеявшись, кашлянув спросил: — Кстати, как прошла твоя встреча с мамой? Ты так ничего мне и не сказала.       Улыбка Келли погасла.       — Нормально.       — Так плохо?       — Нормально, — повторила она и скрестила руки на груди. — Но эта была наша последняя встреча.       В прошлом родители Келли доставили ей немало проблем. Мистер Джеффри Винтер, из соображений безопасности, переводил дочь из одной частной школы в другую, быстрее, чем та успевала привыкнуть к окружению, а в двенадцатом классе запихнул её в католическую школу для девочек, в которой девочкам не позволялось заниматься спортом. Он гордился ею, когда её приняли в Стэнфорд, но позже, узнав, что вместо бизнеса она изучает инженерное дело, закрыл её трастовый счет. Выходки миссис Винтер на первый взгляд могли показаться безобидными, но доставляли намного больше хлопот и намного сильнее нервировали Келли. Когда они начали встречаться, Лиз отказывалась принимать их как пару и нередко грубо обходилась с Адамом, не здороваясь с ним и отказываясь от встреч. Когда они стали жить вместе, Лиз нередко называла его инвалидом, наглым мерзавцем и проходимцем, а когда они поженились, утверждала, что они не протянут и года. Она подвергала критике всё, что делала Келли, осуждала её друзей и увлечения и пренебрежительно отзывалась о её работе. Она говорила, что Келли глупая, безответственная и неблагодарная. Говорила, что Келли разорится и будет жить на улице, что Келли разобьётся насмерть, сядет в тюрьму, снаркоманится, забеременеет и станет матерью-одиночкой, потому что бесперспективный бесчестный Адам сразу же её бросит. Но даже в самые худшие дни, даже после самых крупных истерик и самых оглушительных приступов феерического бреда Келли никогда с такой уверенность не заявляла, что это была их последняя встреча.       — Что на этот раз? — спросил Адам, предчувствуя худшее. — Что они сделали?       — На этот раз они для меня умерли, — равнодушно ответила Келли. — Они оба. И мне наплевать, что он ничего не знал. Он всё равно принял её сторону.       — Что она сделала?       — Я солгала тебе, Адам. Утром я сказала тебе, что встречаюсь с мамой, а на самом деле я ходила в лабораторию. Я не хотела делиться подозрениями. Я хотела знать наверняка.       — О чём ты?       — Всё подтвердилось, — выдавила Келли и заплакала. — Я думала, у меня паранойя. Я так хотела списать это на паранойю, на гормоны или что-нибудь в этом роде, но всё подтвердилось, — она громко всхлипнула. — Наши дети были зачаты в разное время, с разницей в несколько дней, знаешь? Я могу допустить, что мы прокололись один раз, но даже в один раз не верю. Ведь мы были так осторожны, Адам, так осмотрительны. Я точно была. Я ведь всегда пила эти таблетки. Как я могла не заметить, что с ними что-то не так.       — Она… — Адаму не хватало духа произнести это вслух. — Она ведь…       — Да, она это сделала, — подтвердила Келли. — Она подменила таблетки. Вообще-то она занималась этим весь последний год. Странно, что я не забеременела раньше.       Адам не ответил. Он должен был что-то сказать, но не мог. Его язык онемел от шока. Он сам онемел от шока.       — Она сказала, что это для моего же блага. Я ездила к ним, и она сказала, что однажды я буду благодарить её за это, — с горечью сказала Келли. — И знаешь, Адам, я сказала ей «спасибо». Сказала и ушла. А после этого они для меня умерли.       — Ты правильно поступила, — одобрил Адам. — Ты правильно…       — Адам, я больше не хочу говорить об этом.       — Хорошо.       — Я хочу спать.       — Скоро. Мы почти приехали.       Келли слабо улыбнулась, отвернулась к окну и больше с ним не разговаривала. Она ничего не сказала, когда они приехали домой, ничего не сказала, когда они поднимались на лифте к себе в квартиру. Она молча выпила стакан тёплого молока, молча разделась, приняла душ и легла в постель, но позже, уже в темноте, в полусне, она тихо позвала Адама по имени и, когда он к ней подошёл и сел на краешек кровати, прошептала:       — Я не жалею. Знаешь, я даже на них не злюсь. И ты тоже не должен на них злиться.       — Спи, — Адам ласково погладил её по голове. — Поговорим утром.       Он знал, что они не поговорят. Он знал, что они больше никогда не затронут эту тему. Она хотела просто забыть, а он всегда считался с её желаниями. Но сам он не мог просто забыть. По крайней мере, пока его переполняла ярость. Он ожидал от Винтеров любой гадости, но всегда считал, что у них есть какие-то принципы и приличия, о которых они сами любили часами распинаться. Он никогда не думал, что они способны засунуть свои грязные руки в самое нутро их жизни, покопаться в их органах, перемешать их между собой и после этого всё равно считать себя правыми. Их поступок лежал где-то за гранью добра и зла: он был настолько мерзким и безответственным, что Адам до сих пор не знал, как на него реагировать. Его так и подмывало схватить со стола ключи, прыгнуть в машину и поехать в Клостер. Ему хотелось ворваться в их гигантский особняк и перебить, переломать половину ценного барахла, о котором они заботились намного лучше, чем о родной дочери. Если бы Джефф начал на него кричать, он бы, наверное, его ударил. Он никогда не бил людей, но его бы он с удовольствием ударил. А Лиз… Лиз поступила бы весьма благоразумно, если бы постаралась не попадаться ему на глаза, ведь в противном случае он бы придушил её голыми руками.       Однако он ничего не сделал. Он даже не налил себе выпить, выполнив данное утром обещание, невзирая на то, что злость подталкивала его к обратному. Но именно злость и не позволила ему выйти за рамки. Злость напомнила ему, что он не может себе позволить яростно крушить всё, что попадётся под руку, потому что это могло навредить Келли, а Келли была намного важнее злости. Она была всей его жизнью. Она создавала будущее, создавала его мир, который он должен был всеми силами оберегать, и, чтобы справится с этим, он пообещал себе забыть о поступке Винтеров, забыть и больше никогда не вспоминать, как того и хотела Келли, и когда ему почти удалось справиться с эмоциями и настроить себя на нужный лад, его потревожил отчётливый, раздражающий, громкий стук. Сначала Адам подумал, что ему это приснилось, а потом — что Люк приехал из Филадельфии ни с чем, напился в баре и пришёл пожаловаться на свою тёщу. Но это ему не приснилось, а человек на его пороге явно не был Люком.       — Здравствуй, Адам, — поздоровался Джеффри Винтер, когда перед ним открыли дверь. — Я знаю, что уже слишком поздно, но…       — Она спит, — отрезал Адам, стараясь не смотреть в бесцветные глаза тестя и не думать, отчего тот опять покраснел и раздулся. — Доброй ночи, Джефф.       — Постой, — отчаянно выпалил Джефф и поднял руку так, будто собирался вцепиться в край двери, чтобы не позволить Адаму закрыть её, но сообразив, как это выглядит, нервно пригладил жидкие блондинистые волосы и попытался придать себе смиренный вид. — Я хотел поговорить не с Келли, а с тобой. Я уверен, что ты поймёшь меня, когда я всё тебе объясню. Я видел бар внизу, где мы могли бы…       — Нет, — сухо перебил его Адам и захлопнул дверь.       Но, прежде чем дверь захлопнулась, он увидел на лице Джеффа то, чего совсем не ожидал увидеть: страх, отчаяние и… сожаление. Джефф знал. Это пожирало его изнутри, но он не понимал, чем может искупить свою вину. Где-то в глубине у Адама шевельнулось нечто, напоминающее жалость к этому растерянному старику, но как шевельнулось, так и замерло, и он едва ли верил, что это чувство может однажды к нему вернуться.