Four by four

      Адам не вернулся домой. Ни в тот вечер, ни в следующий. Он обосновался в собственном кабинете, не поставив в известность ни Люка, ни Скайлер, потому что заранее знал, как они на это отреагируют. Люк тут же бы предложил ему стать посредником в переговорах с Келли, а Скай сразу бы позвонила Хадсону и запросила бы для начальника прежнюю студию, чем бы привлекла к нему внимание всей компании, совершенно нежелательное и неуместное внимание. Адам считал, что им с Келли нужно просто немного отдохнуть друг от друга, и не хотел предпринимать ничего из того, что могло оказать на неё давление. По той же причине он не рассказал об этом никому из семьи, и, судя по абсолютной тишине со стороны той самой семьи, Келли тоже молчала. Это, в свою очередь, внушало ему надежду, что у них ещё есть шанс незаметно примириться и забыть о том, что какая-то ссора вообще была. Но в первую же ночь его план незаметных ночёвок в кабинете едва не потерпел фиаско.       В половине первого Адам, борясь с бессонницей, отправился бродить по пустынному этажу и до смерти перепугался, услышав грохот со стороны общей кухни, как будто кто-то обрушил целую гору сковородок и следом разбил об пол парочку стаканов из тонкого стекла. Коротко сжав руки в кулаки и не представляя, что он будет делать, если на кухне действительно кто-то есть, Адам бесшумно прокрался ко входу, резко распахнул дверь и… невольно рассмеялся. Сперва он рассмеялся от облегчения, но, вглядевшись в представшую перед ним картину, начал смеяться уже над ней. Элвин Кларк в одних полосатых трусах, вызывающе синих в дежурном свете, стоял посреди кухни в окружении посуды, слетевшей с обрушившейся полки в шкафу. Вокруг его голых ступней валялись осколки стеклянного френч-пресса и нескольких кофейных чашек, и он не шевелился, боясь наступить на один из них.       — Что ты здесь делаешь? — спросил Адам, отчаянно стараясь не смеяться над несчастным.       — Кофе варю! — огрызнулся Элвин, насупившись, как ребёнок, не получивший мороженое на десерт. — Кофе помогает мне думать.       — В трусах?       — Мне так лучше думается.       — Боюсь представить, где у тебя мозг, — поддел Адам, радуясь, что ему хватило осмотрительности надеть штаны и ботинки. — Ладно, стой! Не двигайся, пока я всё не уберу.       Это не заняло много времени. Уже через пару минут Элвин был полностью свободен и в благодарность предложил Адаму выпить по чашечке кофе, который сам Адам и приготовил. Пока Элвин одевался у себя в кабинете, Адам сварил крепкий американо, разлив его по уцелевшим чашкам. Одну поставил на стол перед подоспевшим техдиром, а с другой расположился прямо напротив него и сделал первый глоток. Элвин не сделал ни единого глотка, только покрутил чашку на месте и озадаченно уставился на кружащуюся кофейную пенку. На мгновение Адаму показалось, что Элвин, как когда-то давно, в далёкие студенческие годы, засунет мизинец прямо в чашку, обожжётся и скажет «ауч». На мгновение ему даже захотелось, чтобы Элвин сделал это, потому что тогда им бы было не так неловко, но он этого не сделал, и повисшая между ними пауза всё длилась и длилась. Казалось, она будет длиться до бесконечности или, по крайней мере, до тех пор, пока один из них не спрячется у себя в кабинете.       — Так… Что ты на самом деле здесь делаешь? — спросил Адам уже без шуток. — Только не говори мне, что работаешь. Это явно неправда.       — Я здесь живу, — вздохнул Элвин и наконец отхлебнул немного из своей чашки. — Уже неделю, если быть точным. Линда выгнала меня из дома.       — За что?       — Ты будешь смеяться.       — Не буду, — пообещал Адам. — Выкладывай, Эл.       — Выкладывай… Прямо как раньше. Выкладывай, Эл, скажи, что ты опять натворил, — усмехнулся Элвин и сдался. — Ладно. Пару недель назад я приобрёл несколько очень старых выпусков журнала для джентльменов, и Линда их нашла. Мы поругались. С тех пор я сплю здесь, а к семи спускаюсь вниз, чтобы дочка не подумала, что мы в ссоре.       — Сочувствую, мужик, — искренне поддержал Адам, но не смог удержаться, чтобы снова со смехом его не поддеть: — Не знал, что Линда такая ревнивая. Она реально выгнала тебя из-за порно?       — Из-за журналов для джентльменов! — настоял Элвин. — И ты обещал не смеяться!       — Прости, больше не буду.       — Тем более, ты ещё не сказал, за что выгнали тебя.       — Я просто задержался на работе, — соврал Адам, для убедительности непринуждённо пожав плечами. — Не хотел возвращаться домой ради нескольких часов сна.       Элвин лукаво улыбнулся и склонил голову на бок, справедливо не веря ни единому его слову.       — Я не знаю, — признался Адам. — Всё было хорошо. А потом она вышла из себя, я вышел из себя, и вот я уже покупаю в супермаркете несколько пар одноразовых носков и раскладываю диван у себя в кабинете.       — Женщины, — поморщился Элвин. — Кто их разберёт… Верно?       — Пожалуй.       — Ну их к чёрту, — отмахнулся Элвин и, помявшись, попросил: — Слушай, я знаю, что это слишком, но не мог бы ты закрыть глаза на то, что я здесь? Это бы очень меня выручило.       — Меня тоже, — согласился Адам. — И потому я прошу тебя о том же. По рукам?       — По рукам, — улыбнулся Элвин, пожал ему руку и вполне доброжелательно предложил: — Не хочешь плеснуть немного бренди себе в кофе? У меня есть немного.       — У меня в кабинете стоит бутылка двадцатилетнего скотча, — ухмыльнулся Адам. — Почти полная.       — Видимо, сегодня все напитки за твой счет.       — Если хочешь, я могу вычесть стоимость виски из твоей зарплаты.       Элвин посмотрел Адаму в глаза и прыснул со смеха, и Адам снова рассмеялся, но уже вместе с ним.       Элвин согласился на пару порций отменного скотча со льдом, последовал за Адамом в его кабинет и вёл себя как никогда дружелюбно. Они увлечённо проболтали почти три часа и продолжили бы болтать, если бы Адам не посмотрел на часы. В конце этой неожиданно увлекательной беседы Элвин сделал предложение, от которого не хотелось отказываться:       — Может, завтра, если жёны не примут нас назад, мы могли бы снова посидеть и выпить. Мы могли бы посмотреть финальную игру за Суперкубок. Я её не видел. А ты?       — Знаю только счёт, — устало улыбнулся Адам, пряча руки в карманах джинсов и осторожно двигая затекшими плечами. — Согласен. Давай посмотрим.       — Принесу пиво и рёбрышки, — обрадовался Элвин, потёр руки, вышел в приемную и чересчур громко крикнул: — Вперёд, Джетс!       — Вперёд, Джетс, — эхом отозвался Адам и рухнул на диван, слабо веря, что до этого дойдёт.       Однако на следующий вечер они всё же посмотрели матч, с обещанными Элвином рёбрышками и пивом. Их жёны продолжали стоять на своём, и они подумали, что могут на время забыть о них и отдаться заслуженному отдыху.       — Знаешь, Линда никогда не даёт мне выпить больше двух банок пива за вечер, — Элвин отложил наполовину обглоданное рёбрышко, вытер губы салфеткой и открыл пятую банку гавайского лагера. — А если я всё же выпивал больше, чем обычно, она отсылала меня спать на диван. Потому что я, видите ли, храплю, и она не может выспаться. Так спала бы днём! Она всё равно не работает. Ни дня в своей жизни не работала. Разве я не прав, друг?       — Ты прав, приятель, — неохотно поддержал Адам, украдкой прикрывая ухо. — У мужчины должно быть время на отдых.       Вероятно, Линда держала Элвина и пиво подальше друг от друга не только из-за громкости храпа, но и из-за громкости его голоса. Как будто ручку потенциометра выкрутили до упора.       — Вот про это я и говорю, друг! Про это я и говорю, — закивал Элвин. — Зачем они вообще нам нужны? Помнишь, как круто нам жилось в колледже?       Адам прекрасно помнил, как круто им жилось в колледже, но иногда ему хотелось забыть об этом. Тринадцать лет назад они с Элвином вместе учились в Беркли. На втором курсе они даже пару месяцев были соседями, когда их общий приятель Мэнни затеял ремонт в студии, которую Элвин снимал вместе с ним и Коннором Стаббсом. Коннор был двоюродным братом Ллойда Грегори, настоящего соседа Адама и его лучшего университетского друга, поэтому вопрос о переселении Элвина даже не стоял. Впятером они нередко зависали вместе, а летом после первого курса даже организовали общее предприятие, которое планировали развивать и после выпуска, но судьба распорядилась иначе. Мэнни с треском вылетел из Беркли после третьего семестра и уехал в Лос-Анджелес батрачить на дядю-перекупщика. Ллойд и Коннор были насмерть задавлены фурой, перевернувшейся во время землетрясения. Элвин был на похоронах, а Адам в это время был в Мэне, под опекой матери, и отходил от тяжелейшей травмы головы, на всю жизнь сделавшей его инвалидом. Травма выбила его из колеи на целый год, а после, когда он вернулся в Беркли, он понял, что не может там находиться, и перевёлся в Стэнфорд. Элвин остался в Беркли, поднажал на учебу, с отличием закончил университет и устроился в одну крупную компанию, занимающуюся производством софта для бытовой техники. Они старались поддерживать связь, но выходило у них неважно. От двух кружек пива пару раз в год они перешли к сухим поздравительным сообщениям по праздникам, а потом и вовсе перестали общаться. Они не общались, пока в один прекрасный день Адам не основал компанию и не начал набирать в команду людей, которым мог доверять: знакомых выпускников Стэнфорда и Калтеха, бывших коллег и приятелей, которые хотя бы немного разбирались в вопросе. Об Элвине он бы даже не подумал, но как-то раз наткнулся на его резюме и просто набрал его номер. Он не сомневался, что Элвин его не узнает, а когда поймёт, с кем разговаривает, поболтает минуты две и повесит трубку. Но Элвин сразу его узнал.       — Адам? — спросил он ещё до того, как Адам успел представиться. — Это правда ты?       В его голосе не было ни единой язвительной нотки, ни тени обыкновенного Элвиновского снобизма, лишь удивление. Адам ошарашил его своим звонком и ещё больше — предложением о работе, которое Элвин внезапно принял. На долю секунды Адам допустил мысль, что вредный коротышка, которого он когда-то знал и с которым его связывала лишь парочка общих друзей, изменился, но когда Элвин переехал в Нью-Йорк со всеми вещами, с женой и двухлетней дочкой, он не забыл прихватить с собой свой непростой характер и день изо дня демонстрировал его Адаму при любом удобном случае. Но, застигнутый врасплох, окружённый острыми осколками разбитого френч-пресса, Элвин снова будто бы изменился, и этот вечер, с пивом, рёбрышками и футболом, только укрепил впечатление.       — Да, было здорово, — со вздохом признал Адам, чувствуя, как плотный склизкий комок подкатывает к горлу и мешает дышать. — Иногда я скучаю по тем временам.       — Я постоянно… скучаю, — едва слышно выдавил Элвин и залпом выпил целую банку пива, а затем, вытерев рот тыльной стороной руки, спросил прежним громким голосом: — Слушай, а где ты нашёл крайслер Ллойда? Я много лет его искал, даже у его мамы спрашивал, но безуспешно. Когда я увидел его у тебя, у меня просто челюсть отвисла. Я думал даже, что ты его угнал. Но ты тогда был не в форме…       — Не в форме — мягко сказано, — мрачно сказал Адам и вспомнил ясный октябрьский день, когда Ллойд Грегори впервые показал ему свою чудо-машину.       Ллойд предложил ему прокатиться на велосипедах от кампуса до его гаража в Уэбстеро, и там внутри стоял он. Тёмно-синий крайслер нью-йоркер 1980-х годов. Он казался совсем оригинальным, начиная с изящных хромированных окантовок и заканчивая заглушками. Чёрный кожаный салон пах, совсем как новый, и руль в синей оплётке приятно лежал в руках. От самого прикосновения к этой старой машине у Адама захватило дух, хотелось выехать на трассу и помчаться на всех парах, но когда Ллойд рассказал ему о том, что поставил в него новый, построенный им двигатель, и не знает, насколько тот надёжен, желание нажимать на педаль газа тут же испарилось. Но, поддавшись уговорам Ллойда и собственному безграничному доверию к нему, Адам нажал на педаль. Крайслер послушно сорвался с места и позже, на трассе, разогнался до ста миль в час меньше чем за три секунды. От неожиданности Адама вжало в кресло, а Ллойд всё смеялся. Весело и заразительно. Живо. Губы Адама растянулись в дурацкой улыбке, и вот, спустя почти тринадцать лет, эта улыбка непостижимым образом вновь появилась на его лице.       — Крайслер был у Мэнни.       — Мэнни уверял меня, что ничего не знает о машине, — проворчал Элвин. — Значит, он солгал?       — Мэнни солгал, — подтвердил Адам, продолжая улыбаться. — Если задуматься, Мэнни редко говорил правду. Он увёл машину сразу после похорон и держал в гараже, пока не влез в долги. Тогда-то он её и продал.       — Вот ведь гад! — прошипел Элвин. — Если бы эта машина была моей, я бы никогда с ней не расстался.       — Увы, Эл, но она никогда не будет твоей, — ухмыльнулся Адам, — потому что в этом я с тобой абсолютно солидарен.       — Да. Она твоя по праву, а за то, что твоё по праву, нужно бороться до конца.       — И ты снова прав, приятель!       — Поэтому завтра утром я не пойду домой и потребую, чтобы Линда пустила меня обратно, — слабо улыбнулся Элвин. — И я больше не буду притворяться перед дочкой. Если Линда действительно не хочет, чтобы Фло видела, как мы ссоримся, ей придётся пойти на мировую.       — Замечательная идея, — оценил Адам. — Просто замечательная. А если у тебя ничего выйдет, скажи Линде, что квартиры у нас в «Ортисе» предоставляются только сотрудникам, поэтому она обязана пустить тебя обратно.       -Точно! — смеясь, подхватил Элвин. — Пожалуй, с этого я и начну. И тебе стоит.       — Боюсь, в моём случае всё немного сложнее, Эл, — вздохнул Адам, резко выпрямился и с деланым весельем предложил: — Ещё по одной и на боковую? У нас осталось всего две банки.       Элвин охотно согласился, и последняя банка пива сшибла его с ног. Адам благородно предложил ему диван, а сам устроился в кресле возле окна. Снег, белый и густой, убаюкивал его своей хаотической гармонией, если такое выражение было применимо к снегу. Ему это виделось именно так, и некоторое время спустя в его сознании стёрлась граница между сном и явью, и этот снег, кружащийся под удивительно мелодичное похрапывание Элвина, был в его сне, пока не растаял под ярким солнцем, сверкающим над белым пляжем Сансет-Бич. Вокруг не было ни души, лишь ветерок трепал верхушки пальм и подгонял лазурные волны. Судя по виду, открывающемуся на изогнутый берег, он стоял где-то в самом центре пляжа и в одной руке держал за задники свои дорогие чёрные ковбойские ботинки с коваными носами, а в другой — дешёвые чёрные носки. Ступни его глубоко зарылись в рыхлый песок, но он этого не чувствовал. Он ничего не чувствовал и ничего не слышал, пока с левой стороны пляжа к нему не приблизилась фигура. При виде неё Адам выронил ботинки, покачнулся назад и расставил ноги шире, чтобы не упасть. Его сердце ожило, застучало, загрохотало, зазвенело, как набат, ударило в голову. Кончики пальцев вспотели и зачесались, как наяву. Как в самый первый раз, когда он увидел перед собой эту фигуру. Келли, босая, растрёпанная, в потёртом джинсовом комбинезоне и детской ярко-синей майке с морячком Папаем, шла к нему по пляжу. В руках она держала очки для плавания, которые Адам оставил дома, и приблизившись, посмотрела на него совершенно голубыми глазами, вложила очки в его свободную руку и сказала:       — Тебе это пригодится. Я рада, что мы выбрались.       С этими словами она отвернулась и зашагала прочь. Адам хотел броситься за ней, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он мог только смотреть, как она уходит. Уходит, не оставляя следов. Это было самым страшным из того, что он увидел. Страшнее волны, которая накрыла и перемолола его мгновением позже. Страшнее снежной бури, в которую волна превратилась потом.       Снегопад, начавшийся, когда он ложился спать, шёл всю ночь и с каждым часом становился всё сильнее и гуще. Белая пелена, окутавшая Нью-Джерси, стала настолько плотной, что Адам с большим трудом различал яркие неоновые огни небоскрёба, возвышающегося над соседней улицей. Очки, обыкновенные очки в широкой массивной оправе, которые он носил каждый день вот уже пятый год, надёжно лежали в правой руке. Эта деталь частично объясняла его сон. К остальному, будь то пляж Сансет-Бич или огромная волна, превратившаяся в снежную бурю, он сам подобрал толковое объяснение, но Келли, бесследно уходящая прочь, не поддавалась его разуму. Он попытался забыть о ней, попытался заснуть, настроить себя на иной лад, но безуспешно. Что-то сумбурное, тёмное пронеслось у него в голове, как вспышки ожившего города в предрассветных сумерках. Может быть, это они и были. Сквозь сон Адам слышал, как Элвин, плюнув на свою мужскую гордость и вчерашний призыв к борьбе, одевался на завтрак с женой и дочерью, звенел мелочью и осторожно сгребал мусор в мусорные мешки. Он слышал, как гудит поломоечная машина и как уборщик увозит её дальше в коридор. Он слышал разговор двух дизайнеров, тихое пиканье увлажнителя воздуха, бульканье кулера в приёмной и тиканье старых швейцарских часов, подаренных ему отцом, умиротворяющее в любой другой час, но страшно раздражающее в этот. Самые разные звуки доносились до него со всех сторон и не позволяли уснуть, так что когда один особенно громкий щелчок раздался со стороны двери, ведущей в его кабинет, он с неожиданным проворством встал с кресла, нацепил очки и повернулся лицом к вошедшему.       — Скай? — удивлённо спросил Адам вместо приветствия. — Что ты тут делаешь? У тебя же выходной.       — Да, но ты же работаешь. А если ты работаешь, я как твой секретарь тоже должна работать, — невозмутимо сказала Скайлер и так же невозмутимо пересекла кабинет и поставила на его рабочий стол чашку кофе и пакет из закусочной на первом этаже. — Принесла тебе завтрак. Я подумала, что ты снова будешь работать допоздна и заночуешь в кабинете. Кстати, вот, — она достала из кармана ключ, в котором Адам безошибочно опознал ключ от своей бывшей квартиры, — я попросила Хадсона вновь закрепить её за тобой, на случай, если тебе, знаешь, снова придётся работать допоздна.       — Это так очевидно? — грустно улыбнулся Адам.       — Ты сам любишь говорить, что мы все здесь, в «Ортисе», члены одной большой семьи, а от семьи, пусть даже и большой, ничего не скроешь, — ответил она. — Но я тебе обещаю, что, кроме меня и Хадсона, об этом никто не узнает. К тому же я не думаю, что это надолго. Может быть, тебе даже не понадобится этот ключ.       — Спасибо, Скай. За всё, — поблагодарил Адам, опустив глаза в пол. — Но ты свободна. Сегодня твой выходной, а мне… не нужна помощь. Так что иди домой. А если не хочешь домой, то поезжай на Манхэттен, встреться со своим парнем. Или сходи в музей. В музее Метрополитен сейчас выставлена чудная коллекция шляп. Выставка называется «Головные уборы и время» или типа того, — он подошёл к столу, взял ключ, заставил себя посмотреть на девушку и делано рассмеялся: — Я внимательно читаю всё, что мне присылает мама, но даже для меня это слишком. К чёрту хреновы шляпы. Просто иди и развлекись. Это приказ.       — Будет сделано, шеф, — весело поддержала Скайлер. — До понедельника, Адам.       — Да-да, до понедельника.       Он подождал, пока секретарша не скроется из виду, открыл верхний ящик стола и швырнул в него ключ, как какую-нибудь ненужную безделушку. Он просто не мог смириться с фактом, что тот действительно ему нужен. Он ещё надеялся на выходных вернуться домой, а если не на выходных, то ко вторнику, до визита врача, последнего перед тем, как Келли положат в клинику. Кончики пальцев зачесались, как во сне, и не только они. Каждый волосок на его теле встал дыбом. Почесав нахмуренный лоб, Адам заглянул в пакет с едой, достал из него горячий бублик со сливочным сыром и откусил сразу половину. За пару минут он проглотил оба бублика и половину упаковки лимонных долек, а когда он медленно и методично принялся расправляться со второй половиной, делая по глотку кофе после каждой дольки и почти забыл о причине своих переживаний, ему решили об этом напомнить. Перед уходом с работы Скайлер заглянула к нему и доложила, что в приёмной его дожидается некая Лесли Алабама Картрайт. До этого момента он никогда не слышал второго имени Лесли и поэтому не смог встретить гостью с серьёзным лицом.       — Твоё второе имя — Алабама?! — с ходу воскликнул Адам. — Алабама. Теперь я всегда буду называть тебя Алабама. Родная Алабама, где над головой голубые небеса. Родная Алабама…       — Ой, а твои родители будто идеальны, Арчибальд, — огрызнулась Лесли, на середине обрывая его косолапую шутку. — Давай перейдём сразу к делу.       — Давай, — легко согласился Адам, расправил плечи, сложил руки перед собой и приготовился слушать. — Келли хочет поговорить?       — Не совсем, — покачала головой Лэсли, а потом несколько раз молчаливо кивнула тому, что собиралась ему сказать. — Ты должен вернуться, Адам.       — Вот так просто?       — Да, так просто.       — Келли хочет, чтобы я вернулся? — уточнил Адам.       — Она этого не говорила, — уклончиво сказала Лесли, — но она скучает по тебе.       — Дай угадаю: этого она тоже не говорила.       — Ты ей нужен, Адам. Ты можешь мне не верить, но ты ей нужен.       — Она выбрала не меня, — возразил Адам и сел ещё прямее, несмотря на то, что его слегка бросило в жар. — Она позвонила тебе и попросила…       — Да, она позвонила и попросила, — не стала отнекиваться Лесли, — но она ошиблась. Келли поступила импульсивно, неразумно. И ты… не можешь злиться вечно. Если ты придёшь, если вернешься домой, она обрадуется. А мне нужно вернуться в Сакраменто.       — Слушай, а ты потрясающая подруга!       — Адам, я не думала…       — Конечно не думала. Ты никогда не думаешь.       — Но меня срочная работа.       — О, у тебя всегда работа, — Адам не смог сдержаться и нервно рассмеялся. — Помнишь, шесть лет назад Келли упала с мотоцикла, сломала ключицу и три ребра. Её на неделю положили в больницу, и ты поклялась каждый день её навещать, пока через два дня у тебя не появилась срочная работа. Но мы оба знаем, что на самом деле никакой работы не было. Ты уехала в Вегас вместе с Кевином, про что Келли я не сказал ни слова.       — Да, тогда я плохо поступила, но теперь всё иначе. Если я не появлюсь в Сакраменто до понедельника, я потеряю заказ. Меня могут уволить. Я не лгу, Адам, — Лесли покраснела, но говорила, глядя ему прямо в глаза, и он верил, что она действительно не лжёт. — И ты ей нужен! — она всплеснула руками, будто этот жест придавал вес её словам. — Всё, о чём она говорит со мной, — это ты. Я знаю, что ты купил в супермаркете пять пар носков. И я знаю, что ты ел вчера на обед. Я знаю, что вчера утром ты ходил в бассейн, и хочешь — верь, хочешь — нет, но она переживала, что ты забыл очки для плавания, и что без них у тебя весь день будут слезиться глаза.       При упоминании об очках Адам невольно вздрогнул, а Лесли продолжила, сопровождая каждая слово нелепыми взмахами рук:       — Я знаю, что в детстве ты грыз ногти, что ты рисуешь картинки, если не можешь что-то представить, и что ты дважды завалил философию. Я знаю, что ты поёшь, когда готовишь, и спишь в майках из кафе Хард Рок. Я знаю, что ты собираешь мячи, но не считаешь их коллекцией, и что в детстве ты увлекался фокусами. Я знаю, что ты привязываешься к вещам, будь то твой крайслер, или яхта, или часы, которые твой отец подарил тебе на Рождество. Чёрт возьми, да за последние два дня я узнала о тебе больше, чем о себе самой за всю свою жизнь! — многозначительно произнесла Лесли. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему должен вернуться?       — Понимаю, но я не вернусь. Я… не могу вернуться .       — Что?! Почему?       — Это сложно объяснить, но я просто не могу, — Адам даже себе не мог этого объяснить. — Она сама должна попросить меня об этом. Это такая игра…       — Игра?! — возмутилась Лесли. — К чёрту вашу игру! Будь взрослее! Ты скоро станешь отцом!       — Лесли, я бы очень этого хотел, — вздохнул Адам, — но если не останется хотя бы этой игры, Келли может подумать, что у нас ничего не осталось.        — Вы оба больные! Что ты, что она, — заключила Лесли, невесело усмехнулась и попятилась к выходу: — Советую тебе поскорее определиться с приоритетами, потому что вне зависимости от того, что ты выберешь, я возвращаюсь в Сакраменто! В конце концов, это не мои проблемы!       — Так и не нужно было лезть в мою семью! — рыкнул Адам вслед, но Лесли сделала вид, что его не слышит, и не оборачиваясь ушла.       Слова Лэсли подействовали на Адама именно так, как та и рассчитывала. В следующие несколько часов он не мог ни на чём сосредоточиться. Работа не шла, и ему пришлось смириться, что она не будет закончена, пока он не поймёт, что ему делать с Келли. Выход из этой ситуации был только один: вернуться домой и быть взрослее. Поэтому он собрал волю в кулак, привёл себя в порядок и внял совету Лесли, но по дороге в Ларчмонт разнервничался и свернул в сторону Ист-Сайда, к музею Метрополитен. Благодаря отзывам мамы о невероятной выставке шляп, Метрополитен крепко засел у него в голове. Почти также крепко, как и мысль о том, что, невзирая на громкие слова Лэсли, Келли не хочет его видеть.       Когда же это началось? Что-то подсказывало Адаму, что задолго до их последней ссоры. Задолго до постельного режима, покупки дома, разрыва отношений с Винтерами и даже до того, как они узнали, что детей будет трое. Это началось в тот самый момент, когда Келли попросила его не откладывать поездку на Гавайи, а он всё равно её отложил, сославшись на завалы в «Ортисе», на низкие волны в летний сезон и на сотню других незначительных вещей. В тот самый момент он проиграл, а она была настолько огорчена его ответом, что уехала в Лос- Анджелес вместе с Коль и именно с Коль поделилась новостью, которую он должен был услышать первым.       Коль.       Адам несколько раз про себя повторил имя сестры, а потом не выдержал и набрал её номер, не надеясь, что она ответит на звонок. Когда сестра занималась чем-то чрезвычайно важным, она никогда не отвечала на звонки. Но на этот ответила.       — Привет, Заноза, — скомкано поздоровался Адам. — Я сейчас на Манхэттене, недалеко от Мета. Подумываю сходить на выставку, которую рекомендовала мама. Хочешь со мной?       — С радостью, — к его удивлению прощебетала Коль. — Я, кстати, тоже совсем недалеко. Жди меня у входа.       Закончив этот короткий разговор, Адам поспешил к выходу с парковки, на которую въехал более получаса назад, и, оказавшись на улице, вовсе перешёл с быстрого шага на бег. Если Коль говорила, что находится где-то «совсем недалеко», это обычно означало, что она уже на месте. Так было и в этот раз. Уже подбегая ко входу, огибая дворника, сметающего снег со ступеней музея, Адам увидел безразмерное синее пальто сестры, а потом и её саму.       — Никогда бы не подумала, что тебя может привлечь выставка шляп, — насмешливо протянула Коль. — Тем более та, что понравилась маме.       — Если честно, я не очень хочу смотреть на шляпы, — признался Адам, останавливаясь прямо перед ней. — А что ты здесь делаешь? Я думал, что ты пишешь в книгу.       — Да ну её в пень! Не хочу работать. Хочу гулять, — отмахнулась Коль, схватила его за руку и потянула к дверям. — Не хочешь смотреть на шляпы — поглазеем на что-нибудь ещё. Мет большой.       Музей Метрополитен действительно был очень большим. Десятки роскошно обставленных залов, тысячи экспонатов, от которых захватывало дух даже у людей, имеющих весьма условное представление об искусстве. Когда Коль протаскивала Адама через очередной зал со статуями и картинами, отпуская остроумные комментарии, он невольно задерживался перед картиной или скульптурой, о которой она говорила, и пытался вникнуть в смысл её слов. С экспозицией оружия, доспехов и костей дело обстояло легче. В детстве он часто ходил по музею и подолгу застревал в этих залах. Он до сих пор помнил каждый предмет, каждый меч, пистолет, шлем или скелет, будто был здесь вчера, а не двадцать лет назад. В египетском зале, у гигантской массивной статуи сфинкса, его и вовсе охватило ощущение, которое люди обыкновенно называют чувством дежавю, и он не смог сдержать грустной улыбки.       — Эй! — Коль легонько сжала его плечо. — Ты чего приуныл?       — Я не приуныл, — солгал Адам. — Просто вспомнил день, когда мы были здесь в последний раз. Я стоял с Альбертом прямо здесь, у этого сфинкса, а ты ругалась с мамой.       — Неправда, — ворчливо фыркнула Коль. — Не было такого.       — Было, было, — настоял Адам и в мельчайших подробностях восстановил в памяти тот далёкий день: — Ал держал в руках комикс про Египет и сравнивал рисунок сфинкса со статуей. На тебе был тот дурацкий голубой свитер с зелёным тигром, и тебе не понравилось, что мама вместо обещанной поездки в Луна-парк повела нас в музей. Ты так её разозлила, что она увела нас домой и пообещала, что больше никогда не пойдёт с нами в Мет. С тех пор мы здесь ни разу не были.       — Говори за себя, — хмыкнула Коль, машинально поглаживая круглый живот. — Мы с Роландом были здесь прошлой весной, а тот случай я уже и не помню. И мама тоже. Но если это правда, у тебя очень хорошая память. Я иногда с трудом могу вспомнить, что ела на завтрак, а ты помнишь, какой комикс читал Альберт и какой на мне был свитер двадцать лет назад.       — К несчастью, помню, — Адам снова грустно улыбнулся, потёр затёкшую шею и без энтузиазма предложил: — Может, пойдём в кафетерий и выпьем чаю?       — Спасибо, но я уже пила. Если я правильно запомнила, это был чай, — мягко отказалась Коль, улыбаясь ему прежней весёлой улыбкой, но выражение её лица из восторженно-детского прямо на глазах превращалось в озабоченно-взрослое, серьёзное. — Адам, не хочу навязываться, но я всё же должна спросить. У вас с Келли всё хорошо?       — Нет, — признался Адам. — Совсем нехорошо.       — Ясно, — осторожно кивнула Коль и ласково обняла его за плечи. — А знаешь, я совсем не против чая, так что почему бы нам действительно не пройти в кафетерий и не выпить по чашечке?       Они вышли из египетского зала и отправились в самое непопулярное кафе, мельком взглянув на выставку шляп, которую им горячо рекомендовала мама. Коль заказала чайник китайского зелёного чая и круассан, Адам отнёс поднос до столика за стеклянной перегородкой и попутно начал свой рассказ. Он рассказал сестре всё, начиная с Винтеров и заканчивая их последней ссорой. Он рассказал ей об Элвине, о ночёвках в офисе, о сне и о своём разговоре с Лесли.       — Я не хотел ничего рассказывать. Не думал, что это затянется надолго, — подытожил Адам, — но сегодня утром Скайлер вручила мне ключ от прежней квартиры, и я понял, что он действительно может мне пригодиться.       — Да, но Лесли сказала…       — Мало ли что она сказала. Это ничего не значит.       — Мне жаль, — вздохнула Коль, помешала ложечкой несладкий чай, полюбовалась танцем зелёных вытянутых листочков и убеждённо сказала: — Адам, мне правда жаль, но ты же понимаешь, что раздуваешь из мухи слона. Келли тебя не бросит из-за этой ерунды. Да, она немного не в себе, но…       — Это не ерунда. Для неё не ерунда, — перебил сестру Адам. — За последний год на неё многое свалилось. Многого можно было избежать, если бы я был чуточку внимательнее.       — Как избежать?       Он не нашёлся с ответом, и Коль продолжила:       — Адам, если ты думаешь, что она решилась на роды только ради тебя, ты глубоко ошибаешься. Если бы Келли хотела сделать аборт, она бы рассказала об этом тебе, а не мне, и сразу, а не через месяц.       — Она хотела рассказать мне об этом на Гавайях, — поделился предположением Адам.       — Тем более, — невозмутимо поддакнула Коль. — Если она собиралась рассказать тебе об этом на Гавайях, значит, она всё решила ещё до разговора со мной и с тобой. Иначе зачем ей было так все усложнять?       — Я знаю, зачем, — мрачно сказал Адам. — Это такая игра…       — О, нет! Давай без этого! — нахмурилась Коль и строго на него посмотрела. — Помню я вашу дебильную игру. Сожри двадцать хот-догов за раз, сбрей волосы с одной половины головы, нашей на куртку неприличную надпись про копов.       — Это штрафы, а не игра. Просто смешные штрафы, — раздражённо возразил Адам. — Сама игра совсем другая. Это совсем другое, понимаешь? Это как совершить прыжок вслепую, опираясь на подсказки того, кому ты доверяешь больше всего на свете. Тебе говорят прыгать, и ты прыгаешь, не раздумывая и не сомневаясь ни минуты. Так вот я не прыгнул, Коль. Я должен был прыгнуть, но не прыгнул.       — Чушь собачья!       — Это не чушь!       — Чушь! — Коль слегка повысила тон. — Полнейшая, беспросветная чушь!       — Для меня не чушь! — Адам тоже повысил тон, и с каждым словом его голос становился всё громче и громче. — Пусть для тебя это чушь, но для меня не чушь! Если бы ты была на моём месте, ты бы поняла, насколько это важно!       — Да, объясни мне, дуре, почему это так важно! — прикрикнула на него Коль. — Почему это так важно для тебя?!       — Потому что я хочу, чтобы она вернулась! — выпалил Адам, чувствуя, как его покидают остатки самообладания и как слёзы наворачиваются на глаза: — Ясно?! Я хочу, чтобы она вернулась и чтобы всё стало как раньше!       — Иногда мы все этого хотим, — спокойно сказала Коль и попыталась ободрить его самым очевидным избитым способом: — Ничего не бывает как раньше. Мир меняется, и мы меняемся вместе с ним. Мы стареем, Адам.       Адам молча уткнулся в стол и прикрыл уши руками. Бариста неодобрительно смотрел на него из-за стойки, и неудивительно: он только что накричал на свою беременную сестру, с которой ему вообще не следовало сегодня встречаться. Но вскоре он понял, что бариста смотрит на него так совсем по другой причине, и понять это ему помогла Коль.       — Адам, телефон, — она взяла его за руку и обеспокоенно заглянула в глаза. — Разве ты не слышишь?       Адам дрожащей рукой вытащил телефон и тупо уставился на экран. С фотографии профиля на него смотрела Келли.