Furore e L'armonia del Cielo

Цуна боролся с галстуком. Не то чтобы он не умел его завязывать, просто обычно это делала мама, потом Гокудера — правая рука всегда выручала своего босса. Но сейчас никого из них рядом не было. Рядом был Занзас. Голый и горячий, остро пахнущий смазкой, он лежал на кровати в нескольких шагах от зеркала, перед которым как раз мучился Цуна. Занзас гладил взглядом его задницу и спину и игнорировал надрывающийся в ногах сотовый. Цуна потел под этим взглядом, пальцы не слушались, голова болела и кружилась от плотного, как дым косячка, яркого — как кровь свежезадраного зверя, и острого аромата, бьющего по нервам. Запах омеги. Остались только пиджак и галстук, он даже ботинки успел надеть, разрываясь между двумя чувствами: нежеланием уходить и упованием на то, что скоро между ними двумя окажутся дверь, коридор, холл, а потом и целый город. И можно будет общаться только с высокомерным, вспыльчивым и ленивым боссом Варии, а никак не с омегой. Резким, не менее вспыльчивым и чуть менее высокомерным, но всё-таки омегой: с животным магнетизмом и чувственностью. С тем, кто заинтересован не только разрядить в него беретту а потом поджарить. Как его угораздило, Цуна даже не спрашивал. Слишком хорошо помнил тот момент на стрельбище, когда пропитанный потом, жаром пламени и порохом Занзас, огромный и злой, с красными от лопнувших капилляров глазами и разбитым носом отбросил пистолеты, обхватил ладонями его затылок и больно укусил за губу. Цуна захлебнулся запахом и просто повалил Занзаса на землю, сдирая с него подпаленную рубашку. Кто кого тогда трахнул он так и не понял, он вообще всё помнил смутно — сущность альфы взяла вверх. Он никогда так не срывался. И никогда так ожесточённо не трахался: долго, мучительно хорошо, вцепившись зубами в чужое плечо. Уехал в особняк Цуна весь покусанный, в саднящих синяках и с фингалом под глазом, который с трудом свёлся даже коробочкой солнца. А потом всё повторилось несколько раз. И Цуна всегда уходил. Всегда. Но он хотел бы остаться. Трус! — Может, ответишь на звонок, Занзас? — раздражение выплеснулось наружу, Цуна сорвал с себя шёлковую удавку и обернулся. Занзас облизнулся. Лениво потянулся вперёд, не спуская с него глаз, откинул крышку и хрипло произнёс: «Слушаю». Взгляд наконец-то отпустил с крючка, зато от голоса Занзаса вдоль позвоночника Цуны протянулась жаркая лента озноба. Занзас никогда не захочет быть его омегой официально. Зато ему доставляет удовольствие изводить Цуну. Ещё бы. Цуна не понимал, почему до сих пор не валяется с простреленной башкой. Почему Занзас всё это терпит. Почему терпит он сам? Гон притуплял интуицию Вонголы? А может, Цуна слишком... влюбился? Ну, чтобы слышать её. Одно дело хотеть альфу Занзаса, не верить во взаимный интерес и не париться из-за этого. Совсем другое — хотеть омегу, который тебя в бараний рог свернёт раньше, чем ты заикнёшься о метке. Омега, который пьёт и матерится как сапожник и одновременно отдаётся так, что мозги в кисель, в теле — передоз эндорфинов и пламени, и ни капли семени. Наверняка Занзасу льстит, что он заставляет Цуну забыться. Что последнее слово всегда за ним. Что Цуна теперь хочет и сдерживается каждую их встречу, потому что Занзас не какой-нибудь случайный омега, а Занзас. И за что ему такое наказание? Цуна вздохнул и вздрогнул — Занзас успел закончить разговор и теперь стоял рядом, смотрел скептически и хмуро. Отобрал у него галстук и небрежно принялся завязывать. — Я тебе что, мамочка? Или жена, чтоб галстуки завязывать? — Занзас с рычанием затянул узел так, словно пытался Цуну придушить. Цуна накрыл его пальцы своими. Сердце билось быстро и сбивчиво. — Я знаю. Тогда зачем?.. — Чтобы ты побыстрее убрался отсюда, мусор? — выгнул бровь Занзас. Цуна хмыкнул и разочарованно опустил руки. Занзас сгрёб в кулак его волосы, дёрнул на себя и впился в губы жадным откровенным поцелуем. Цуна зажмурился. Не терять контроль! Прикосновение мокрого раскалённого языка прострелило желанием от макушки до паха, пульсация крови отдавалась в кончиках пальцев. — Ещё раз сможешь его завязать? — прохрипел он, когда они прервались. Страх, что Занзас не поймёт, оттолкнёт и высмеет, сдавил горло, но Цуне было не привыкать одолевать свой страх, действовать вопреки ему — и побеждать. Сейчас он отчаянно хотел этого. Чтобы не минутная прихоть Занзаса, а надежда на взаимность чувств. Настоящая взаимность, а не использование друг друга для утихомиривания гормонов. Занзас расправился с узлом, вновь едва не задушив Цуну, и отбросил ленту в сторону. Толкнул на кровать. Выдернул рубашку Цуны из-под пояса брюк. — Ненавижу твои блядские костюмы. Ещё раз в них припрёшься — выкину нахрен. — Хорошо, — пробормотал Цуна, обводя языком его шрамы на лице, —обязательно... Слова закончились. Ширинка вновь давила на член, в голове пускала фейерверки эйфория, Занзас смотрел голодно и одобрительно, кривил губы в ухмылке и не собирался останавливаться. Цуна тоже.