разбежаться

Вонхо первым забегает на старое деревянное крыльцо. Потёртый пол под ним стонет скрипучим старческим голосом, но мальчик не обращает на это никакого внимания, тут же принимаясь яростно стучать в закрытую дверь. – Дядя Минсок! – ещё с калитки дурниной орёт поспевающий следом Минхёк и поднимается вслед за другом, присосавшись ладонями к окну и выглядывая мечущимися глазами тени внутри. Спящая на подоконнике кошка, разбуженная шумом, недовольно спрыгивает вниз и, блеснув изящной медной шкуркой, исчезает за густыми кустами шиповника. Спустя пару мгновений в замке скрипит ключ и дверь открывается. Дядя Минсок терпеливо слушает торопливый трёп мальчишек, задерживает внимательный глаз на влажных щеках Минхёка и переводит тяжёлый взгляд на жёлтое яблоко солнца, медленно плывущее к линии горизонта. Скоро начнёт темнеть. – Бегите дальше в село, – наконец, спокойно наставляет он, пуская пальцы в уже понемногу начавшие седеть волосы. – Зовите всех мужчин и скажите им, что зверь дождался. Минхёк непонимающе моргает и смотрит на Вонхо, который, будто что-то поняв, опускает смиренно голову и сжимает посильнее пальцы Ли в своей широкой ладошке. – А Вы куда? – подрывается вслед за вставшим Минсоком Ли. – Я за ружьём, – всё так же спокойно отвечает мужчина и замолкает, слушая, как ветер за окном набирает обороты, будто разнося вести по горам. – Мне неспокойно. Ветер крепчает и продолжает бежать вперёд, напевая свои излюбленные печальные песни. *** В носу свербит – пахнет горелым. Холод змеёй ползает по ногам, жалит нещадно пальцы и те немеют. В ушах гудит, как после проехавшего мимо поезда и ему кажется, что земля всё ещё дрожит. Но на самом деле, дрожит он сам. Когда Кихён открывает глаза, мир снова насыщается красками. Это как растворить алую акварель в стакане с водой – водоворот охры мигом заполняет всё до отказа и провернуть всё наоборот становится невозможным. У Кихёна все джинсы испачканы в грязи, локти в кровоточащих царапинах, в которых застряли ошмётки сырой земли и подсохшей крови. Он садится, и листья под ним хрустят, а потом мальчишка понимает – хрустят, на самом деле, его кости. Вокруг и впрямь пахнет горелым, но Ки не до конца соображает, всё кружится и вертится, в голове мир танцует, а Кихён не успевает попадать в ритм. Ледяные пальцы сжимают землю и ему в ладони упираются веточки, нос чешется просто ужасно, и Кихён громко чихает. Когда в голове мало-мальски всё устаканивается, Ю осматривается и понимает, что находится в месте, больше похожем на недоземлянку-недопещеру. Вокруг переплетаются с собой бурьян и маленькие фиолетовые цветы, в которых жужжат крохотные багровые жуки. Кихён морщится и слегка подрагивает от холода. В чащу леса редко пробиваются солнечные лучи, только промозглый голодный ветер пробегает мимо и щекочет голую кожу. Кихён замечает костровый огонь, ярко жёлтый, неспокойный и злобный. Кто-то развёл его, этот костёр, кто-то принёс сюда дрова и спички. Здесь кто-то был и, скорее всего, придёт. Ки едва не вскрикивает, когда вспоминает что случилось. Вспоминает, как огромная чёрная зловещая тень подобралась к нему сзади и забрала с собой, в это холодное тёмное неизвестное сюда. А как же Рос? Где старина Рос? Костёр трещит. И только сейчас мальчишка напрягает зрение, тени расходятся в сторону и он различает ещё кровяное бедро, нанизанное на какую-то железную палку над пламенем. Пахнет горелым. Кихён не глупый парень, может сложить два и два, а когда он замечает половину туши пса рядом и огромную лужу крови под ним, то его желудок затягивается тугим узлом. Огромная зелёная муха слетает с остекленевшего глаза и Кихён складывается пополам, потому что желудок больше не выдерживает (нервы тоже). Он вскакивает, как ошпаренный. Его колотит, сердце ускоряет бег и когда ветки под его тяжестью с хрустом ломаются, он подрывается и бежит вон отсюда. Деревья трепещут, ветер несётся вслед, несётся во все стороны и тихо смеётся над глупым мальчишкой. Не убежишь – лес не пустит. Кихён совсем не чувствует боли в лёгких, не чувствует боли в коленях, сейчас его лишь лихорадит от ужаса. Кто-то или что-то (тот самый убийца лесных жителей и господина Пака) притащило его в свою нору и зажарило его пса. Кихён не готов к таким вещам. Только в эту секунду он чувствовал самый настоящий природный страх, какой бывает у жертв, попавшихся в ловушку. Впрочем, это не далеко от правды. Когда в кустах блестит желтизна хищных глаз, Кихён даже не обращает на это внимание. Он с присущим ему упрямством бежит и бежал бы дальше, если бы не сбившееся к чертям дыхание. Мальчишка останавливается у старого изъеденного насекомыми кедра, упирается ладонью о влажную кору дерева. А через секунду понимает, что он тут не один. Поднять голову становится огромной ошибкой – он встречается глазами со взглядом злобно щерившегося волка прямо напротив, с острых клыков которых капала слюна. Кихён сглатывает и понимает, что не может двинуться ни на сантиметр. Волк рычит и делает шаг, ещё неуверенно, будто не зная чего ждать от мальчишки. Но когда он поймёт, что перед ним жертва на раз-два, Кихён обречён. – Пожалуйста, – шепчет Ки, не отрывая глаз от зверя, который, осмелев, медленно к нему приближается. Он огромный, но худой, так, что рёбра натягивают кожу. Дикая первобытная злость плещется на дне глаз и по ушам проходится низкая вибрация его рычания. Кихён видит тяжёлые лапы, когти, серую шерсть, которая будто движется тоже, и ему просто хочется проснуться. Проснуться в своей кровати в Сеуле, в тёплой постели, с плакатом нирваны напротив и лучами солнца, пробивающимися внутрь сквозь занавески. И каково же было его удивление, когда лесной хищник вдруг встаёт, как вкопанный и затихает. Его уши шевелятся, ловят звуки, нос поднимается к верху, силясь поймать нужный. Кихён совсем ничего не понимает, кроме одной вещи – волк кого-то почуял. Но Кихён замечает первым. Огромная чёрная тень, точно живая, медленно приближается со стороны зверя и Ки может поклясться, что слышал, как ощутимо громко чужие когти царапают корни деревьев. Мальчишка точно узнал её, эту тень, и тут же бросается со всех ног в другую сторону, как будто забыв про сбитое дыхание и уставшие ноги. Резкий оглушительный волчий плач и неизвестный злобный рык остаются где-то позади. Кихён чуть не плачет, ветви дерут его кожу и царапают лицо, но он совсем не замечает, он в ужасе и совсем не знает что делать. Бежать обратно к пещере – глупо, Ки уверен, что чудовище придёт туда в первую очередь на звук и запах костра. Господи, что же делать? Ветер гонит холод. И Кихён ловит его своей спиной. Выбежав на знакомую клюквенную поляну, мальчишка не ждёт ни секунды и бежит дальше. Пока грёбаный кроссовок не цепляется за витиеватую, будто паутина, траву и он срывается, оставаясь где-то среди оранжевых плодов. Но эта секунда стоит ему жизни. Кихён путается в ногах, снова спотыкается и с тонким криком падает. Под головой оказывается камень и что-то лопается на голове, да так, что Ки чувствует тёплую струйку, стекающую по шее. В глазах разливается тьма и Ки предпочитает остаться в ней, но он отлично слышит как чужие шаги давят под собой ягоды, а тяжёлое дыхание серебрится в лесной тишине. Кихён не открывает глаз, решая притворяться до последнего, но тут же себя палит, когда крохотная слезинка скатывается с щеки. Ветер, наконец, успокаивается. – Я тебя заждался. Кихён начинает плакать. *** Если суждено утонуть, ты никогда не сгоришь. Поэтому мальчишка сидит, прижавшись к холодной стене, и немигающим взглядом следит, как незнакомый лохматый парень переворачивает запёкшееся мясо над огнём. Он открыл глаза всего лишь полчаса назад. А когда открыл, то вновь был в этой пещере, только теперь здесь был и этот меланхоличный парнишка. Туша Роса больше не мельтешит перед глазами, оттого и дышать становится легче. И страшнее. Кихён догадывается куда делось чудовище. А то, что то существо, расправившееся с волком, было чудовищем, он не сомневается. В этих горах медведи не водятся, но та тень явно была такой же огромной и сильной. Но когда его подняли на руки, руки были человеческими. Мальчишка догадывается, что чудовище никуда не девалось. Просто оно… – Есть будешь? Под ноги падает кусок мяса и Кихён еле себя сдерживает, чтобы не вырвать. Господи, какой ужас… – Н-нет, – только и может промолвить он, ответив лишь потому, что боится проигнорировать. Кто знает этого похитителя, у него явно не все дома. Парень ехидно улыбается. – Рано или поздно захочешь, – и вгрызается зубами в брызжащую соком плоть. Кихён не решается ответить, лишь поджимает колени ближе к груди и слушает треск огня, чавканье и неумолимо бешеный стук сердца. Когда мимо пробегает шальной ветер, пламя выгибается дугой и приветливо пускает вверх алые искры. Незнакомец перестаёт есть и внимательно следит за порывами воздуха, что уносятся дальше, будто проверяют как у гор дела. Слушает его голос и хмурится. – Ты не помнишь его? Кихён сперва не понимает, что вопрос задали ему, а когда до него доходит, то с трудом собирает крупицы смелости, чтобы ответить. – Кого? – он говорит так тихо, что совсем не уверен, услышали ли его. Но у незнакомца прекрасный слух, он всё понимает и кивком головы указывает наружу, где медленно погасает день и рождаются призраки ночи. Луна поднимается вверх и замерзает в пространстве, вслушиваясь в человеческие разговоры. – Ветер. – Ветер? – не понимает Ки, сжимая холодные пальцы в нелепой попытке их согреть. Перед ним явно безумец, никак иначе. Одежда, будто застывшая в прошлом веке, старая и изорванная, косматые волосы, босые ноги, дикие взгляды, странные разговоры и поедание собачатины, которую он своими руками прикончил, в конце-то концов. Кихёну очень хочется сказать, что он чёртов сумасшедший, двинутый, чокнутый до чёртиков, но, на самом деле, очень страшно. Мальчишка сжимает челюсти. Пугающий парень сверкает глазами и ждёт ответа. – Не помню, – решает, наконец, ответить Кихён. Но незнакомец нисколько не удивлён, только кивает головой, словно знает ответ, и снова возвращается к остывающему мясу. И искусственным голосом, как будто невзначай бросает: – А я тебя помню. У Ки пусть и не такой шикарный слух, как у него, но он прекрасно слышит, и сердечный бег только ускоряет темп. Мальчишка вглядывается блестящими глазами в силуэт парня и боится, так сильно боится, что забывает дышать. – Ты был совсем малышом, – начинает он, уже обгладывая кости. – Сзади тебя стояли трое людей, я и не помню уже кто это был, кроме одной старой женщины. Она и сейчас здесь живёт, всё время гонит меня от своего дома. Но я всё равно прихожу каждое лето. Потому что знаю, что однажды там появишься и ты. Огонь трещит, рыжеет, пожирает сухие ветки, будто конфеты, и выплёвывает изредка пепел. – Кихён, – зовёт парень и мальчишку прошибает насквозь. – Ты очень вкусно пахнешь. Даже сидя там, ты сводишь меня с ума, уже десять лет сводишь. А я всё никак не могу успокоиться. – О чём в-вы говорите? – голос дрожит, будто гладь воды. Кихён задыхается, воздуха не хватает, его лихорадит. Огромный лунный диск с дырами от пуль светится где-то выше деревьев и незнакомец долго смотрит на неё исподлобья и чертит указательным пальцем круги по земле, а потом поворачивает голову и находит взглядом сжавшегося в углу подростка. Его кожа белеет фарфором в темноте, костёр отражается где-то на дне блестящих глаз и весь воздух пропитывается ароматным сахарным вкусом его страха. Незнакомец встаёт со своего места, не сводя абсолютно чёрных, как опустившаяся ночь снаружи, глаз с мальчишки. Пламя в костре танцует и бросает длинные тени. Где-то далеко ухает филин. И Кихён едва не кричит, когда позади парня медленно и складно вырисовывается его настоящая тень огромного клыкастого чудовища. Парень растягивает улыбку. – Зови меня Чангюн. Очередной порыв ветра слетает со стен и тушит костёр, укрывая всё на свете мглой, лишь лунный свет доходит до верхушек сосен и кедров. А где-то у кромки леса зажигаются огни.