Сталкер

Три месяца он провел на рыболовецком судне, на которое нанялся в Гданьске, притворяясь, что говорит лишь на ломаном польском с сильным украинским акцентом. Большая часть остальных работников тоже была нелегальными эмигрантами. Им платили наличкой, и никто не задавал лишних вопросов. В основном работа заключалась в погрузке ящиков с контрабандой в трюм, свободное место заполняли льдом. Настоящей рыбной ловлей они занимались лишь тогда, когда на горизонте появлялась береговая охрана. Он держался особняком, всегда носил одежду с длинными рукавами и перчатки и работал больше, чем любой другой на борту. Работа была простой и скучной, но это лучше, чем ничего. К моменту высадки на твердую землю он потерял пятнадцать процентов веса, отрастил бороду по самые глаза и волосы, которые можно было завязывать в хвост. Капитан корабля так впечатлился его работой, что предложил место охранника фур, циркулирующих из Норвегии в центральную Россию, которыми заправлял его брат. Следующие три месяца Солдат путешествовал по Восточной Европе и Западной России в удивительно комфортабельном новом «Рэнглере», охраняя кавалькаду в тридцать грузовиков. Они медленно двигались из Норвегии до польской границы, а потом в Россию, контрабандой перевозя мясо отличного качества, которое брали в Польше и маркировали в Норвегии. Его снабдили глоком-19 и калашниковым, набором армейских ножей, гранатой (всего одной) и мобильным телефоном, у которого, казалось, всегда было покрытие, и неважно, в какую дыру заносило всю кавалькаду. Всего имелось четыре джипа, в каждом по два вооруженных до зубов бойца, и джип «Чероки» поменьше с дико обаятельным мужиком, говорившем чуть ли не на девятнадцати языках, который выступал гидом и идущим впереди разведчиком. Для контрабандных перевозок количество охраны казалось непомерным. Все из бывших военных, в основном спецназ, с отличительными татуировками подразделений. Все дисциплинированные и спокойные. Это указывало на высокий уровень подготовки, более подходящей для высокооплачиваемой работы наемных солдат, а не для охраны колонны грузовиков, пытавшейся пробраться через разные границы и мимо дорожных патрулей, пользуясь лесными дорогами и умной маскировкой. От его внимания не ускользнуло и то, что каждый водитель тоже был из бывших военных и обладал заметными знаниями в механике, потому что любую поломку в пути чинили быстро и эффективно. Ситуация относительно чрезмерной охраны стала более понятной, когда они добрались до Ярославля. Перед ними возник огромный комплекс, блестя белыми стенами и нержавеющей сталью. Покупатель принял груз и заплатил наличными ошеломляющую сумму за столь простую работу. Оказалось, что контрабанда отличного мяса через европейские границы оплачивалась лучше, чем простое убийство. Несколько недель Солдат передвигался автостопом по территории России. Когда у него заканчивались деньги, он просто наблюдал за людьми в самых бедных районах городов, в которых оказывался. Ему требовалось всего лишь отыскать торговца наркотиками или угонщика машин, проследить за ним и выйти на его босса, потом забрать наличные. Он даже узнал, что если бить их не слишком сильно, то всего через несколько дней они снова будут при деньгах. Еда была странно знакомой на вкус, прямо до ностальгии. Он быстро выучил, что в любой деревушке или городке его везде накормят домашней едой или предложат комнату переночевать, если заплатить долларами или евро. Прошло уже шесть месяцев, любой след, который мог бы за ним тянуться, давно остыл, Россия была к нему добра, деньги легко шли в руки, и еда была хорошей. Холодное жжение ярости в груди приутихло без Гидры или Капитана, от которых та разгоралась. Месяц спустя он очутился в Якутске, и когда холод обжег кожу и снег затрещал под ботинками, к нему начали возвращаться знания. Он знал, что Солдат здесь родился. Узнал жгучий запах в бодрящем и ужасно морозном воздухе. Даже старые многоэтажки с маленькими балконами и оранжево-розовыми стенами ощущались до боли знакомо. Солдат шел, и каждая последующая улица была знакомей предыдущей. Прямо посреди улицы Дзержинского будет стоять банк. А если пойти дальше, то в конце концов он выйдет на перекресток с улицей Строителей. Если завернуть туда, то перед глазами предстанут беспорядочно понастроенные бедные домишки и огромные старые индустриальные постройки. Один из домов выглядел особенно древним, деревянные стены посеребрило от старости, а окна явно заколотили очень давно. Солдат надавил на старую дверь, и дерево легко подалось под рукой. Внутри находились лишь пустые пыльные комнаты с разбросанным по полу мусором. Дом был таким старым, что даже бомжи на него не позарились. Ведомый больше знанием, чем памятью, Солдат прошел в дальнюю часть к пахнущему сыростью входу в полуподвал. Оттуда несло гниением, и помещение оказалось таким же пустым, как и весь дом. Держа фонарик в живой руке, Солдат сжал металлическую в кулак, опустился на колени и ударил им в пол, зарывшись по запястье в грязь. Вдруг раздался грохот и фальшивый пол проломился. Теперь перед ним разверзлась темная зияющая яма. Место было холодное и давно заброшенное, пахнущее тайнами и страхом. Это было место его рождения. Когда Солдат сделал первый шаг в темноту, создавшую его, ярость вновь проснулась. Три недели Солдат прожил на крыше в тихих окрестностях японской Ниигаты с камуфлированной винтовкой наготове, ожидая появления цели. Он не понимал, откуда или как узнал, что один из высших эшелонов Гидры живет в доме напротив, но не позволял себе об этом беспокоиться. Гнев, холодный и порочный, пылал в груди, и этого было достаточно. Знание было знанием, не требовалось подвергать его сомнению. Изнурительно яркое солнце обжигало затылок – он собрал волосы в хвост, чтобы не было так жарко. Кожу покалывало, потом она обгорала, ночью облезала и к утру заживала, чтобы снова обгореть. За первую неделю он покинул крышу лишь один раз, чтобы принести еще припасов. Он удостоверился, что не оставил никаких следов, даже купил пластиковые контейнеры, чтобы справлять нужду прямо на крыше, пока цель не появится в поле зрения. На третий день безмолвного дежурства, крепко прижимаясь глазом к прицелу, он услышал приближающиеся шаги. Он не сменил позы, не отреагировал на звук, потому что шумело что-то, весящее менее пятнадцати фунтов. Только повернул голову, чтобы посмотреть на необычно громко топающую кошку, любопытно ему мяукнувшую. Кошка была черная с белыми «носками» на передних лапах и блестящим ошейником с подвеской, где золотым выведено «Kanji» – грация. Ошейник тонкий и свободный, явно больше украшение, чем настоящее приспособление для оповещения потенциальной жертвы об ее присутствии, и кошка была очень… круглой. Животное село рядом с ним, зеленые глаза поблескивали любопытством и вниманием, когда оно посмотрело на него и издало еще один писклявый звук. Казалось, кошка испытывала больше любопытство, чем недовольство тем, что Солдат завладел ее крышей. Дом напротив казался обычным жильем, пусть и из богатых. Каждый день приходили и уходили люди, доставляли покупки, выбрасывали мусор. Цели видно не было. Кошка тоже проводила много времени на крыше, всегда присутствуя, когда Солдат собирался есть. Она странно скрипуче пищала, пока не получала от него свою долю. Солдат испытывал странно благоговейное чувство, когда маленькое животное брало пищу из его пальцев, реагируя на металлическую руку точно так же, как и на живую. Иногда, когда он лежал, растянувшись на животе, приклеившись глазом к прицелу винтовки и терпеливо выжидая появление цели, ощущал легкое теплое давление на бок. Через некоторое время он даже перестал вздрагивать от неожиданного соприкосновения. Через три недели стало понятно, что цель не собирается покидать дом. С чувством сожаления он готовился проникнуть в дом. Какой-то частью он хотел остаться здесь, в безопасности и тепле на крыше со своим кошачьим компаньоном. Но холодный вопящий гнев на краю сознания продолжал подталкивать его действовать, убивать. После нескольких недель постоянного наблюдения проникнуть внутрь было легко. Он сломал шею двум охранникам, с которыми столкнулся, просто потому что совершенно незаметно в здание попасть было невозможно. Отыскать хозяйскую спальню тоже оказалось легко, если просто следовать мерам безопасности. Мp-3 плеер четко проигрывал слова в левое ухо. Женщина в богатой спальне была старой и хрупкой с белыми, как снег, волосами и тонкой, как бумага, кожей. Она стояла, макушкой едва доставая ему до груди, и ее испещренное морщинами лицо все еще носило следы былой красоты. У Солдата уже тряслась рука, когда он направил на нее пистолет, голова раскалывалась от злой ярости, не замолкавшей внутри. От воя «убей, убей, убей» было трудно думать. Гнев с оттенком истерии, нитевидный и переменчивый. От него Солдата трясло, и держать руку поднятой было невероятно тяжело. Однако старуха не боялась. Она подняла тонкую руку, холодными пальцами коснулась щеки Солдата, пока он стоял, пытаясь вернуть себе контроль над телом с помощью превратившегося в вой разума. Ее прикосновение обжигало, заполняя разум ужасом такой силы, что он ощутил, как недавний обед подступает к горлу. – Pokaris. Это было не кодовое слово, никакой скрытый триггер в его психике не подчинил себе его мозг. И все же ужас, который он испытал от этого слова, заткнул даже холодную ярость внутри. Он опустился на колени, пистолет бесполезно лязгнул об дорогой деревянный пол. Солдат точно не знал, что его пробудило от морока, в который его погрузили. Тело было вялым и нереагирующим, таким расслабленным, что без сильных седативных тут не обошлось. Его привязали к стулу, путы были явно импровизированные: от наручников и клейкой ленты до тонких цепей какого-то бытового назначения. Как правило, ничто из этого не могло бы его удержать, но ситуация была за рамками правил. Он был очень спокоен. Это было умиротворяюще – вот так сидеть здесь, в тускло освещенном гараже и ничего не ощущать, ни о чем не думать. Не было ни боли, ни замешательства, ни тревоги. Глаза странно пекло, когда он медленно повел ими, чтобы глянуть через открытые ворота гаража на двух охранников, жестами помогавших большому грузовику проехать по узкой жилой улице. Машина сильно просела явно под тяжестью оборудования или оружия. В глубине души он знал, что это за ним. Снова раздался странный писклявый звук, и он медленно повернул голову, чтобы посмотреть. Рядом с ним на ящике с инструментами сидела кошка. Она вытянула к нему голову, чуть покачиваясь на старом ящике. Как только кошка поняла, что привлекла его внимание, она особо громко мяукнула, именно так, как делала каждый день, когда наступало время обеда, и она выпрашивала у него еду. Он смотрел на кошку, раздосадованную отсутствием реакции от него, и в нем что-то вновь пробудилось. Это была ярость, неторопливая и холодная, неотвратимо разгоравшаяся в груди. На этот раз вместо постоянного потока «убей, убей, убей» ярость нашептывала ему другое. Он испытывал благоговейный трепет перед маленьким беспомощным животным, которое доверилось ему настолько, что готово было на него взобраться и прямо требовать еду. Он вспомнил странное удовольствие от бесцельных и безвременных путешествий. Удивительное наслаждение от дегустации свежих спелых фруктов и сладкого сока, наполняющего рот. Было неважно, как много всего разного он пробовал, вкусы всегда вызывали такое удивление. Вспомнил светлые волосы и полные обиды глаза, и прикосновение, приносящее лишь удовольствие. Вспомнил ощущение безопасности, когда сверху нависало огромное тело. Металлической рукой он разорвал цепи и ремни, словно бумагу. От этого шума кошка спрыгнула с коробки и убежала, скрывшись в тенях. Разобравшись с оставшимися путами, Солдат схватил стул, на котором сидел, и метнул его в ближайшего охранника с достаточной силой, чтобы перебить человеку позвоночник. Он не колебался, принуждая сердце биться быстрее и перекачивать как можно больше адреналина, и бросился на второго охранника, металлической рукой пробивая ему грудь. Выдернув руку из тела, он зацепился за ближайшую стену и влез на нее, двигаясь так быстро, как только мог. Он убежал далеко и быстро, но неосторожно – безымянный страх кусал его за пятки. Когда он оказался вновь в Вашингтоне, то не удивился, когда опять почувствовал, что за ним наблюдают. В час пик везде сновали люди, и людское море волнами перекатывалось с места на место. Поэтому было просто двигаться в нем, скрывая свое присутствие. Будучи на взводе и в постоянном напряжении, он все же удержал себя в руках, когда толпа на улице сместилась, и он увидел Капитана. Тот выглядел иначе, уставшим и каким-то потертым, с мешками под глазами и странно напряженным телом. Волосы были длиннее той очень короткой стрижки, которую помнил Солдат по их прошлым встречам, и выглядели неряшливо. Синие глаза казались темнее обычного, и его челюсть была так напряжена, что складывалось впечатление: Капитан вот-вот бросится. Он излучал такую энергию, от которой Солдат насторожился: было в ней что-то незнакомое и дико несоответствующее. Ему это не нравилось. Капитан не смотрел ему в глаза. Он переступил с ноги на ногу, готовый к отходу, чтобы по крайней мере увеличить расстояние между ними. Но слишком долго колебался и когда решил бежать, Капитан уже сделал свой ход, доказывая, что его скорость была настолько же усовершенствованной, как и сила. Он ощутил укол шприца, жгучий, как предательство, и мир потемнел.