Сталкер

Он очнулся под землей. Он знал это еще до того, как открыть глаза. Было что-то особенное в воздухе: неважно, насколько отфильтрованный и обработанный, он всегда пах иначе. Он ощущал странный вес на обеих руках. Ничего неожиданного, учитывая, что его напичкали медикаментами – это означало плен, а не казнь, – но мягкая кровать и пахнущее чистотой постельное белье под ним удивили. Раз уж его взяли в плен, он открыл глаза и оценил ситуацию. Он лежал на большой кровати, одетый в джинсы и белую футболку. Его запястья обхватывали широкие черные браслеты, такие легкие, что едва ощущались. Они были сделаны из чего-то, похожего на металл, но им не были, и имели встроенные, медленно пульсирующие голубым, полосы. Помещение выглядело, как квартира-студия. С кровати он видел зону кухни и дверь. Тонкая фанера наводила на мысль о ванной, а не выходе. Слева поднимались ступеньки к тяжелым металлическим дверям. Была и камера, но только одна, прямо над дверью на видном месте. Он опустил ноги на пол и легко поднялся, тело ощущалось хорошо отдохнувшим и расслабленным. Он не мог сказать, сколько прошло времени, с таким же успехом мог быть без сознания час или три дня. После всех этих улучшений время практически обходило его тело стороной. Борода отросла до неудобной длины и подсказок не давала. Он обошел комнату по периметру, не особо ища выход, потому что тот, кто был достаточно уверен, чтобы оставить его одного в помещении, точно потрудился, чтобы ему было непросто отсюда сбежать. Он вновь бросил взгляд на черные браслеты на запястьях, но на движение те не среагировали. Неудивительно, что, когда он направился к двери со ступенями, браслеты вдруг сменили цвет. Голубые полосы засияли нестерпимо ярким красным, и он внезапно не смог шевельнуть руками. Будто его на определенном расстоянии приковали цепями. Если он пытался сделать шаг в сторону двери, сияние усиливалось. Даже приложив всю силу металлической руки, он ничего не мог добиться. Когда он вернулся назад, подальше от двери, браслеты сменили цвет на голубой, и он мог свободно передвигаться. Холодильник в кухонной зоне был доверху забит полуфабрикатами и напитками, микроволновка и духовка работали, а за тонкой белой дверью действительно обнаружилась ванная комната. Тоже со всем необходимым. На столешнице лежала электробритва, которую он расценил как не совсем тонкий намек. Он побрился и вернулся в гостевую зону. Сел на кровать спиной к высокому изголовью, стопами уперся в матрас, локти свободно уложил на согнутые колени, кисти свесил. Он приготовился ждать. Стивен Грант Роджерс, Капитан Америка, выглядел совсем не так, как помнил Солдат. Начать с того, что он был не побрит: такая щетина могла бы принадлежать русскому лесорубу, а не американской иконе. У него были темные мешки под глазами, и, учитывая его уровень усовершенствований, это говорило о месяцах без сна. Он двигался отрывисто и нервно, вышагивая туда-сюда перед кроватью. – Выпусти меня, – сказал Солдат, больше чтобы прощупать почву. Он не думал, что Роджерс действительно послушается. Приготовления были слишком дорогие, чтобы быть чем-то иным, кроме как тщательно спланированной операцией. Человек на мгновение остановился, и посмотрел на Солдата большими глазами как-то беззащитно. Но в глаза ему он смотреть не стал, а быстро отвернулся и зашагал дальше. Он зарылся пальцами во взъерошенные светлые волосы. – Не могу! – почти выкрикнул он, не осознавая, что его мышцы рук и спины угрожающе напряглись. Ненадолго Солдат задумался о том, как же Мстители могли работать с человеком настолько ненадежным, с такой угрожающей способностью тела реагировать на подсознание, и совершенно не осознававшего происходящего. Линия мышц его спины, слишком широкие плечи едва сдерживали силу, которую он имел в своем распоряжении, настолько ощутимую, что Солдат мог почти ощутить ее вкус. – Почему? – спросил Солдат, все еще сидя на месте. Браслеты на запястьях горели ярко-красным, приковывая его к кровати. Они сменили цвет за несколько секунд до прихода Капитана. Его запястье обхватывал такой же браслет с зеленой полосой. Совершенно очевидно, устройство управления. – Ты исчез! Что бы я ни делал, я не мог тебя найти! – закричал он, раскинув руки и напрягши челюсть. – Ты исчез! Разве ты не понимаешь? – он вдруг замолчал, тяжело дыша. Он раскрыл глаза так широко, что они едва не вылезли из орбит, а лицо пошло некрасивыми красными пятнами. – Я думал, что вновь тебя потерял, – прошептал он чуть слышно. Солдат его услышал лишь благодаря усовершенствованному слуху. Больше он ничего не говорил, просто наблюдал за взбудораженным человеком. Роджерс еще не скоро прекратил мерить шагами комнату, но потом он все же сел на край кровати в футе от ступни Солдата. – Я не могу тебя опять потерять, – резко сказал Капитан, широкой теплой ладонью обхватывая Солдата за щиколотку. – Прости. – Прости, – шептал Капитан ему в кожу, опрокинув Солдата на кровать и стягивая с него футболку. У него тряслись руки, он смотрел диким взглядом и все время облизывал потрескавшиеся губы. Он извинялся и извинялся, даже прижимаясь дрожащими поцелуями к обнаженной груди Солдата. Он не мог пошевелить руками, браслеты крепко держали обе руки заведенными за голову, подтверждая его подозрения, что Роджерс контролировал это странное устройство. Роджерс пробежался ладонями по бицепсам Солдата, облизывая резкие очертания мышц. Он не боялся касаться металлической руки, ведя себя так, будто это было какое-то чудо. Его живые человеческие пальцы скользили по металлу безбоязненно и решительно. Роджерс прижался губами к переплетению шрамов на его левом плече, где металлическая пластина руки соединялась с грудью. Капитан обсасывал и облизывал шрамы, лениво выводя пальцами узоры по плотно сомкнутым металлическим пластинкам. Солдат обдумывал возможность применить силу: обхватить бедрами и перекинуть растянувшегося на нем человека на пол, дальше удар в голову, чтобы проломить череп. Рука была готова к бою, но неожиданно пластины, соединенные в сплошную броню, способную отразить даже ракету, фрагментировались, и датчики, еще с Японии установленные на самый минимум, взорвались ощущениями. Без всякого предупреждения сенсоры полностью открылись, и пластинки начали дробиться, прогибаясь под губами и языком Капитана почти как живая плоть. Роджерс застонал, ведя приоткрытым ртом и влажным языком по внезапно податливой металлической поверхности, но это Солдат до боли возбудился и почти закатил глаза от ощущений, дыша, как скаковая лошадь. У Роджерса глаза были закрыты, но он явно услышал внезапную перемену в дыхании Солдата. Он повел губами от руки вниз по неожиданно тяжело вздымающейся груди к плоским соскам, которые так его очаровали в Украине. Стив вновь к ним припал на этот раз с меньшей нерешительностью, с меньшей неуклюжестью, чем тогда. Солдат был пленен Роджерсом во всех смыслах слова, и тот взялся за него всерьез, мокро вылизывая грудные мышцы, посасывая сначала один сосок, потом другой, затем посасывая их совсем не нежно. Его потрясло, какими сверхчувствительными они стали. Каждый раз, когда Капитан прикусывал их или оттягивал зубами, у Солдата дергался член в штанах и по груди в пах пробегала обжигающая волна самым случайным и непредсказуемым образом. Казалось, Капитан с головой ушел в происходящее, полуприкрытые глаза расфокусировались. Он выглядел почти погруженным в медитацию, сначала занимаясь левой стороной груди, а потом правой, лениво съезжая на металлическую руку, чтобы провести по ней губами или облизать, иногда вытягиваясь над ним, чтобы вобрать в рот его пальцы, отчего разум Солдата уходил в перегрузку; и Капитан совершенно не переживал, что его хренова артерия находится в пределах досягаемости зубов Солдата. Воздух между ними накалился и повлажнел, комнату наполнили звуки тяжелого дыхания, в основном принадлежащего Солдату, и тело вновь его предавало. Он выгибался под Капитаном, ноги раздвигались в стороны, чтобы уместить мощное тело над ним, словно это был прием из боевых искусств, вбитый ему в подкорку. Его до боли возбужденный член вдавливался в твердое бедро, прижимающееся сверху, и он едва мог сосредоточиться, чтобы дышать сквозь почти болезненное удовольствие, накатывающее на него. Когда Капитан запустил свою нелепо огромную лапу Солдату в джинсы и потянул их вниз, тот был готов зарыдать от облегчения. Еще несколько движений этой большой теплой рукой – и он кончил себе на грудь, сжав зубы так крепко, что почувствовал вкус крови во рту, вздрагивая всем телом под Капитаном. – Баки, – Стив попытался его поцеловать. Он учащенно дышал, лицо раскраснелось, а глаза заволокло похотью. Солдат отвернул голову, оскалившись с недвусмысленной угрозой. Сдавленно выдохнув, Капитан поднялся с Солдата и сел на край кровати, принявшись дрожащими руками сражаться с собственными брюками. Он расстегнул их и обхватил большой ладонью напряженный член, почти полностью накрывая его рукой – лишь темно-багровая головка выглядывала над пальцами. Он быстро дрочил, согнувшись и скривив лицо, и приглушенно постанывал. Он кончил вот так, скрутившись огромным телом, сглатывая стоны и почти всхлипывая, исказив красное лицо. Сперма пролилась на трясущиеся пальцы и забрызгала пол. Выглядело болезненно. – Мне было интересно, – сказал Солдат, глядя, как Стив моет тарелку. Кастрюля с остатками вообще-то очень вкусных спагетти болоньезе стояла на столешнице в кухонной зоне. Солдат ел на кровати – браслеты приковывали его к постели всякий раз, когда Капитан спускался в подвал. – Как у тебя получалось преследовать меня по всей Европе и не замечать, что за тобой следует Гидра? Как ты мог такое пропустить? Капитан замер, выражение лица стало нечитаемым, а руки на долю секунды замерли. Было интересно наблюдать, как собственное тело предает Капитана десятками всевозможных способов. Выражаясь технически, усовершенствования Капитана были лучше спроектированы, хорошо налажены и обладали большей мощью, чем у него. Металл в его костях и металлическая рука уравнивали разницу в грубой физической силе, но в вопросах контроля Роджерс являлся ребенком, который едва научился ходить. Солдат знал свое тело до мельчайших деталей. Знал, сколько может продержаться без еды или воды, знал, насколько хорошо сможет выполнять сложные задачи на каждой стадии голодания, знал, как его тело реагирует на раздражители, внутренние и внешние, знал, какую его часть какое ранение выведет из строя, и знал, на что можно не обращать внимания. У него за плечами были десятки лет опыта, и если учебники по истории не врали, у Роджерса было всего четыре года, чтобы изучить свое тело, и не с помощью безжалостных тренировок, а в битве. Он был настоящим задирой, и это бросалось в глаза. Внезапное оцепенение говорило о многом, как произнесенное признание, но он уже знал правду. – Все было не так, – тихо сказал Солдат. Рука едва слышно загудела – пластины перестраивались в боевой порядок, мягкие соты затвердевали, образуя широкие блестящие полосы. – Ты ничего не пропустил. Роджерс облизнул губы, отводя взгляд от Солдата. – Ты не принимал мою помощь, и я поду… – Ты привел их прямо ко мне! – внезапно взвыл Солдат, рука заскрежетала, пытаясь сломить браслет, сейчас пластины превратились в почти сплошной кусок металла. – Прости. Прости меня! Прости! – Капитан едва не плакал, выглядя совсем отчаявшимся. Он поднял мыльные руки вверх в жесте капитуляции. – Я просто хотел, чтобы ты принял мою помощь! Солдат оскалился. – Я тебе доверял! – он швырнул тарелку с остатками спагетти в Капитана с такой силой, что мог бы оставить вмятину в стене. Роджерс уклонился, и тарелка пролетела мимо, но едой все же в него попало. Томатный соус казался кровью, забрызгавшей белую рубашку. В ту ночь Роджерс не посмел его коснуться. Солдату никогда не снились кошмары, на самом деле ему вообще сны не снились. То, что он считал сном, было просто состоянием глубокой медитации, а не настоящим сном. Он никогда не входил в фазу быстрого сна. Но это было не совсем так. Время от времени к нему приходило осознание, видение или, может, сновидение. Всегда одно и то же. Он шел по брошенной подземной базе. Там простирались целые мили коридоров без комнат. Лишь лабиринт из коридоров и лестниц. Было несколько точек света, странного холодного газово-синего света, они мерцали и отвлекали Солдата каждый раз, когда попадали в поле его зрения. Пахло затхлым воздухом, словно в комнате, которую годами не открывали, и было холодно. Пронизывающе холодно. Он сохранял спокойствие, идя по бесконечным коридорам, слыша эхо собственных шагов, которое раздавалось там, где ему не следовало в настолько тесных помещениях. Солдат также ощущал чужое присутствие. Что-то еще кроме него неслось по этому месту, иногда идя с ним в ногу, а иногда следовало за ним. Иногда стояло на пути, охраняя лестницы, ведущие на цокольные этажи. В этих снах он никогда не испытывал страха, но и не был в безопасности. Раньше он никогда не понимал разницы между ощущением безопасности и отсутствием страха, не до того домика в украинском лесу. Он был одет в полное тактическое обмундирование, включая маску, нес по крайней мере двадцать фунтов снаряжения в кобурах поверх брони. Он мог быстро выхватить пистолеты, с которыми управлялся так же естественно, как дышал, или тяжелые боевые ножи, в бою выступающие как продолжение его рук. Он чувствовал себя сильным, опасным и готовым уничтожить все, что встанет у него на пути. Рука ощущалась легкой и готовой к бою, с любым, что будет двигаться в его сторону. В мире было не так много вещей, которые могли бы победить в открытом бою против него, особенно в темном узком пространстве. Однако у него не было цели, не было пути, по которому нужно было следовать, не было мишени. Он просто существовал, идя по бесконечным коридорам. Он всегда думал, что база была обобщенным слепком подобных баз – просто бесконечные повороты извилистых коридоров, где вообще не ясно, в какой стороне верх. Но после недавних поездок он знал, что эта база являлась конкретным строением – холодный и застарелый запах почти точь-в-точь напоминал запах, который он почувствовал в Якутске. Место его рождения. Это не объясняло его колебания, его откровенного избегания того, другого, в темноте. Учитывая специфичность его зрения, особенно усовершенствованного для ночной работы, он мог разглядеть детали, но никогда достаточно для того, чтобы понять, на что смотрит. Оно было облачено в лохмотья, грязные рваные одежды. Передвигалось главным образом на четвереньках, перемещаясь в темноте, как очень агрессивная крыса-переросток, и издавая странные звериные рыки. Оно шипело или скулило, часто рычало на него или другие тени, иногда лишь припадало к полу и выло. Оно всегда было скрыто темнотой и куском тряпки, в которую куталось. Иногда оно двигалось с огромной осторожностью, тихо, как дуновение ветерка, иногда громко гребло по бетонному полу. Но оно всегда было в ярости. Злой, бесконечный гнев и ненависть, абсолютная ярость били Солдата в грудь, словно кувалдой. Иногда там присутствовал намек на страх, безнадежный нескончаемый страх, от которого у Солдата внутри все переворачивалось. Было что-то поврежденное в этом существе, что-то извращенное и неправильное, что всегда, без исключений, заставляло Солдата отступать. Солдат никогда не уклонялся от боя, даже когда знал, что его тело будет сильно повреждено или что смерть – один из вероятных исходов. Главным было достичь поставленной цели. Солдат никогда не бросал вызова тому существу. Поэтому каждый раз, когда он погружался глубже, когда медитация заводила его слишком глубоко, он шел по холодным темным коридорам, ничего не чувствуя. Солдату никогда не снились сны, но это не всегда так. Солдат никогда не боялся, но это тоже не всегда так.