Сталкер

Вломиться в квартиру оказалось до абсурда просто. Потребовалось лишь дождаться, когда Стив, как всегда, уйдет утром ровно в то же самое время, надеть рабочий комбинезон, отчасти напоминающий спецодежду, которую предоставляла обслуживающая дом компания, натянуть бейсболку низко на глаза, взять сумку для инструментов, и он свободно попал в здание. На смехотворный замок ушло менее двадцати секунд. Джеймс проник внутрь, плотно закрыв за собой дверь. У него был по меньшей мере час до возвращения Роджерса с пробежки, так что он мог не спешить, но будет плохо, если заявится слишком любопытный сосед. Он осознавал, что его и первая, и вторая, и третья реакция будут кардинальным решением проблемы. Потребовались усилия, сознательное планирование, чтобы не расправляться с гражданскими, которых он встречал. Это давалось легче, когда он просто жил на конспиративной квартире. Но совсем другое дело, когда он был на операции. Пусть он слишком просто проник в квартиру Стива, это была все же операция, и соблюдение всех мелких протоколов – наблюдение, маскировка, не оставлять свидетелей – было так же важно, как и выполнить главное задание. Как только Джеймс ступил в квартиру, ему пришлось замереть на секунду. Для обычного человека квартира показалась бы просто опрятной, пусть и довольно маленькой. Его же почти сбило с ног сильным запахом Стива, пропитавшим все вокруг. Спальню закрывал еще более хлипкий замок, чем на входной двери. Печально, что ему пришлось всего лишь пару раз ковырнуть отмычкой, и замок со щелчком поддался. Он толкнул дверь, машинально убирая отмычку в карман. Хорошие инструменты на дороге не валяются. Внутри стояла кромешная тьма, и он нажал на выключатель, проливая свет на то, что скрывал Стив. Джеймс окинул взглядом комнату, все четыре стены которой покрывали разнообразные листы бумаги. На одной стене висели карты Европы с красными нитями, соединяющими россыпь кнопок. Рядом с картами были приколоты газетные статьи с выделенным разными цветами текстом. Он понимал, что ему, наверное, стоило проанализировать карты, потому что именно так Стиву удалось его выследить. Другие три стены оказались интереснее карт и заправленной с военной аккуратностью кровати. На всех остальных вертикальных поверхностях был… он, по большей части. На изображениях. Сотнях изображений. Начиная с крупнозернистых кадров с камер наблюдения, незаконченных карандашных набросков и заканчивая высококачественными снимками крупным планом из подвала. Его внимание привлекла даже не интимность некоторых фотографий и рисунков, где он был обнажен и находился на разных стадиях возбуждения. А их последовательность. В дальнем конце он будто сошел с учебников по истории: зачесанные назад короткие волосы, широкая улыбка, изменявшая его лицо до неузнаваемости. Такое выражение глаз он никогда не видел в отражении. И ошеломляющим контрапунктом к ним шли снимки, явно изъятые у Гидры. Здесь его лицо отличалось от старых фотографий сороковых, но опять же не таким он сейчас видел себя в зеркале. На них был изображен полностью сломленный человек, разбитый до такой степени, что даже не мог самостоятельно функционировать. В его глазах стояла не пустота, а покорность. Былую волю к сопротивлению сломили окончательно. Мужчина на этих фотографиях был похож скорее на замученное животное, чем на человека. Джеймсу больше пришелся по душе следующий набор кадров, сделанных за годы его работы в Гидре, пусть они и вызывали беспокойство. Здесь его лицо уже не выглядело так, словно его запредельно пытали. Только оно было безжизненным. Даже не холодным. Просто пустым, иногда душераздирающе озадаченным. Должно быть, Стив раздобыл видеокассеты, чтобы так четко вырезать кадры, показать истинное страдание его существования, запечатленного там. Он отошел назад подальше от стены, чтобы одним взглядом охватить больше снимков, тем самым давая себе передышку. Человек на фотографиях почти не отличался от робота, в его глазах едва отражался свет. Мрачное выражение лица затмевало все остальное. Дальше шел Вашингтон и крушение хэликэрриеров, но внимание Джеймса привлекли несколько набросков. Рисунки заинтересовали, потому что были неверными. По увиденному в гостиной можно было сказать, что Роджерс очень талантлив, и пара изображений других Мстителей, висящих в рамках на стенах, выглядели не только точными, но и живыми, в них была видна личность, а не только внешность объекта. Что-то в его изображениях в полном боевом обмундировании с незакрытым маской лицом цепляло и тревожило. Джеймс смотрел на них, понимая: что-то не так, но не мог сообразить, что именно. Он окинул взглядом комнату и заметил ноутбук, оставленный в спящем режиме. Мазнув живыми пальцами по тачпаду, он едва удержался, чтобы не фыркнуть: без всякого пароля машина ожила. В углу на панели мигал поставленный на паузу mp3-плеер. С любопытством он нажал на значок, желая просто понять, что же он упускает. Мелодия была медленной и глубокой, чувствовалось сильное влияние рока. Голос певца был почти болезненным, сильным и странно захватывающим, он пел с какой-то агрессивной болью, которая задевала некие струны внутри него. Джеймс слушал слова песни, мелодию, медленную и завораживающую, и вновь посмотрел на рисунки, так его беспокоившие. Теперь стало ясно, что ему показалось неправильным. Это был не он. Не Джеймс, даже не Зимний Солдат. Это был Баки Барнс с теплыми глазами и очаровательным щегольским наклоном головы, облаченный в боевое обмундирование Солдата. В этом человеке было столько индивидуальности, столько жизни, что было понятно: он никогда не мог быть Джеймсом. Было больно осознавать, что в первый раз, в тот момент, когда жизнь Джеймса изменилась так кардинально, Стив видел даже не его, а только призрак своего старого друга. На заднем плане тихо пели про гнев и боль, про тьму, которую приносила боль. Все еще ощущая странную обиду, Джеймс перевел взгляд на самый крупный пласт фотографий, полностью покрывший самую большую стену, некоторые даже были подвешены на веревке, пущенной под потолком параллельно стене. Они были сделаны, когда он сидел в подвале. Угол всегда оставался одним и тем же, что означало: камера была лишь одна, над дверью. Но, очевидно, устройство имело не только широкий угол обзора, но и высокую четкость передачи изображения. Глянцевые фотографии были настолько увеличены, что можно было хорошо рассмотреть малейшие детали его тела. В том, как Стив их разместил, было что-то ошеломляюще интимное. Сначала шли широкие снимки: он сидел на кровати в первый день, ожидая Стива. Десятки увеличенных изображений его рук, пальцев, голых ступней. Его лица. Стив потратил неприличное количество времени, вылавливая всевозможные выражения глаз Джеймса и распечатывая их. Почему-то это было хуже, чем обнажиться перед другим человеком, – знать, что кто-то с такой внимательностью рассматривал мельчайшую деталь его тела. Дальше висели фотографии, на которых они занимались сексом: бесстыдные изображения мускулистого тела Капитана, растянувшегося на Джеймсе. Но больше было вырезанных снимков Джеймса. По какой-то причине Стив решил убрать себя из многих фотографий. Джеймс думал, что будет больше его голого, учитывая степень сексуальной заинтересованности Стива в нем, но на удивление их оказалось довольно мало. Казалось, главным образом Стив сосредоточился на лице Джеймса, его выражении, его глазах. Почти осязалось его внимание к Джеймсу. Смотреть на собственное лицо, заснятое в спазме удовольствия и выставленное на этой стене, было неожиданно тяжело. Сердце забилось быстрее, и Джеймсу потребовалось облизать вдруг пересохшие губы. Был и рисунок его в подвале, но только один. Это было его лицо, то же лицо, которое он видел в зеркале этим утром. Он выглядел задумчивым, немного сбитым с толку и одновременно отстраненным. Он выглядел настоящим. Ощущался настоящим. Джеймс сменил позу, ноги словно приготовились к бою, и взглянул на стену с бесконечными фотографиями – некоего интимного разбора его собственных реакций. Каждую эмоцию вырезали и увеличили на снимке с высокой точностью, чтобы рассматривать на досуге. И здесь было не только удовольствие и голый секс. Были моменты, когда Джеймс оставался один, размышлял, когда смотрел на Роджерса, как тот приходил или уходил. Его ошарашило то, как много эмоций действительно удалось уловить. Он был удивлен, что Стив всматривался с такой внимательностью, что сумел разглядеть их суть. Джеймс не мог разобрать и половины, лишь самые сильные: гнев, удивление, удовольствие. Но его тревожило изобилие других более мягких выражений лица. Еще его беспокоило то, как много было изображений его побега. Он не представлял, каким выглядит со стороны, когда он сдавливал Стива бедрами, какой дугой тогда выгнулось его тело. Не представлял боль на собственном лице. Роджерс не заметил, что кто-то вломился в его квартиру, потому что был идиотом, не озаботившимся настоящими мерами безопасности для своей квартиры. Он распахнул дверь в спальню, наполовину стянув худи, а белая футболка прилипла к потной груди. Он застыл, когда заметил стоящего посреди комнаты Джеймса, давно избавившегося от комбинезона и кепки и сейчас облаченного в простые джинсы и красную хэнли. Лицо Стива болезненно скривилось, а потом разгладилось, будто он пытался отвергнуть возможность того, что Джеймс на самом деле здесь. Капитан вновь осмотрелся, нахмурив брови при виде кучи одежды на полу. Уродливый зеленый комбинезон явно выбивался из окружающей обстановки. Он перевел взгляд на светящийся экран ноутбука и плей-лист с сейчас стоящей на повторе первой песней, которую слушал Джеймс, и теперь тихо играющей. И да, Джеймс понимал этот порыв, потребность оградить себя от других, пока что-то действительно страшное не вырвалось в мир, в ничего не подозревающую толпу. Понимал, как часто всего лишь от наблюдения за этими незнающими, этими не помнящими на глаза опускалась красная пелена и поднималась ярость, горькая и отвратительная, как желчь. Только Стив не был ничего не подозревающим человеком. Джеймс стрелял в него, бил, ломал кости и в конце даже убил. Хотя ничего из этого не нанесло непоправимого ущерба, Стив по крайней мере осознавал, какую опасть представляет Джеймс. – Думаю, мне нравится эта песня. Стив широко распахнул глаза, так резко дернув головой в сторону Джеймса, что тот готов был поклясться: у него в шее что-то хрустнуло. – Баки! Джеймс тотчас нахмурился. Он всем сердцем ненавидел, когда его так называли, но не успел он его поправить, как Стив побелел и забормотал извинения: – Прости! Джеймс, пожалуйста, я не хотел… Капитан неуверенно шагнул к Джеймсу, протягивая к нему руки, словно желал коснуться, но вдруг остановился, будто наткнувшись на стену. Он сжал пальцы в кулаки и спрятал их за спиной, как отруганный ребенок. Казалось, он разрывался между двумя чувствами одновременно: счастьем и болью, а еще явно прибывая в затруднении, не зная, что делать, как и сам Джеймс.