Ангелы и Дети

Вопреки робким надеждам на скорейшую и бескровную победу, Демосфен встретил Меня тепло, но одновременно отстранённо, словно холодный мертвец, что годы и годы провел в ледяной могиле, но вдруг, осенённый дыханием Жизни, вновь открыл глаза и увидел живых, полных тепла и бегущей крови людей. Интересно, каково это - принимать в объятья своего давно пропавшего, похороненного и забытого сына? Кровь от крови своей, потерянной многие годы назад? Я смотрел в глаза монарха с жадностью голодного, готового к прыжку зверя, наблюдающего из неподвижного тростника за добычей. С замиранием сердца Я вглядывался в Свою первую цель охоты – земного короля Демосфена, отмечая его каждый жест и слово, Я запоминал и анализировал их, потому что следующей целью Моей будет сердце короля Небесного. Я набирался опыта, однако помнил, что передо мной находится лишь только жук, а не настоящая дичь. Конечно, Я не рассчитывал, что при первой же встрече владыка растрогается настолько, что сразу же передаст Мне корону и трон. О нет, Я был прекрасно осведомлён о людской подозрительности, об их поистине глупых потугах в последний момент отказаться от вдруг упавшего на голову счастья. Узколобые люди, привыкшие жить в страхе и постоянном волнении. Рабы, вдруг встрепенувшиеся, не получая очередного удара кнута: «Как же так»? – говорят они. «Моя жизнь, быть может, и не такая беспросветная, как я столько лет представлял? Нет… нет! Лучше накажите меня, господин, хлестните моё тело бичом особенно сильно, и болью отнимите дыхание из пересохшего горла. Тогда мне не будет так страшно, тогда я спокойно укроюсь в непроницаемый панцирь апатии, что строил себе всю жизнь. Удар по спине заживёт, его уродливый рубец уже через месяц не побеспокоит меня, но как пережить ту душевную рану, когда неожиданная доброта, словно плёткой срывает кожу с, казалось бы, давно омертвевшей души?» Так кричали рабы, но так же собирался поступить и король, давая испытание своему сыну. Последний шанс допустить ошибку, тактический просчёт и показаться недостойным трона Империи. Возможно ты, Утер, в своей детской беспечности и смог бы её допустить, забывая о тех ставках, рядом с которыми испуганно меркнет светоч человеческой жизни, но не Я. Продолжая играть роль самоотверженного слуги Короны, Я, Утер Победоносный, отсалютовал «своему» отцу шпагой и немедленно отправился подавлять волнения среди бывших придворных Демосфена. О, эти слепые, недалёкие люди, если бы они только знали, кто теперь идёт на них беспощадной войной, они побросали бы оружие и с мольбой о милосердии, как раскаявшиеся перед казнью смертники, ползли бы за Мной на коленях до самых ворот Столицы… но они были так самоуверенны. Они знали о смерти, но не понимали и даже не пытались попробовать осознать её. Старые ветераны, участники хотя бы нескольких битв, только в первые минуты кажутся непоколебимыми и отважными, но загляни им в глаза, хорошенько освети факелом то, что каждый из них скрывает даже от самого себя. Они отодвинули, укрыли от себя, ужасные картины отрубленных рук, черепов, раскрошенных на маленькие желтые костяные кусочки и пахнущих гнилью внутренностей, в самые дальние уголки разума, чтобы никогда о них не вспоминать. Как испуганные дети, они прячут страшную книгу под днище старого, потрескавшегося шкафа, так ненадёжно спасаясь от беспокоящих сон кошмаров. Но положи перед их лицом "ту" книгу, сковырни кончиком ножа давно подсохшую рану, укажи безногому на то место, где у него могли бы всё ещё расти ноги. И, сначала холодно и нежно, обнимет страх ладонью их сердца, а затем резко и беспощадно пронзит трепыхающиеся кусочки плоти кривыми когтями, выворачивая наизнанку всю маскарадную храбрость и браваду, которой укрывает себя человек. Если ты спросишь Меня о мятежниках, ради которых, по большому счёту, и был затеян поход, Я расскажу тебе до дурноты скучную историю. Как предсказуемы и однообразны были для Меня их предсмертные крики и хрипы, их мрачные пророчества и моря слёз, в которых они грозились утопить Меня и Моих рыцарей. Поверь, Я был совершенно равнодушен к тому, оставаться ли им в живых или сгинуть с поверхности Невендаара, будто бледным пылинкам, осевшим на идеально гладком стекле Империи. Но, Я – был не Я, Я – был ты, «Утер Победоносный», от которого ждали окончательной, сокрушительной победы и торжества одной из половинок справедливости над другой. А Я был всего лишь инструментом, калёными щипцами, равнодушно и без лишних эмоций выполняющих свою чёрную работу. Но, к счастью для одних и несчастью для других, маленькая, но победоносная война быстро завершилась, расставив все властвующие фигуры по своим положенным местам. Последние из отважных мятежников теперь покоились, обезглавленные и четвертованные в пригородных канавах у дорог, а более слабые духом примкнули к основным силам Империи и, понеся малую кару, присягнули правящей власти, скрепив клятвой и кровью своё намеренье «вечно» служить. Демосфен вскоре получил приграничные земли обратно, а люди запечатлели в своих сердцах образ молодого, но сурового и справедливого правителя, преисполнившись надежной на светлое и безоблачное, как красивый июльский день, будущее. Мне же удалось за этот поход лишь получить новый, хотя и такой же бесполезный, как и все предыдущие, титул – «Утер Жестокий». Окончанию смуты были рады абсолютно все, кроме Меня, Я же, окончательно пресытившись земным воплощением, чувствовал только дурманящую голову скуку, и уже с тупым упорством дожидался объявленного дня коронации, до которого оставалось чуть меньше недели. Я выл и стонал от бессилия все эти дни. Впервые за время Моего освобождения из вязкого и смрадного, как кипящая смола Ада, Я почувствовал себя так, словно Я всё ещё в нём заточён. Оголодавший, прикованный цепями к холодным стенам, заключенный, Я лишь в милосердном бреду видел и чувствовал запахи приближающейся свободы, которая была в недосягаемом полуметре, так близко и так далеко от Меня. Мне чудилось, что руки Мои всё ещё опутаны магическими сетями, а каждая секунда, что отмеряла время до будущей свободы, принимала облик свинцовой капли, которая с шипением и злобой рассекала воздух, падая на Мою и без того покрытую уродливыми пузырями и шрамами грудь. Всего одно дело в эти последние земные дни немного отвлекло Меня и даже заставило слегка поволноваться. Один из наиболее влиятельных соборов, место сбора наиболее богатых и «правоверных» господ, попросил Меня выступить с благочестивой речью перед прихожанами. Эти люди жертвовали святому престолу множество золотых монет, а появление одного из самых ярких героев последних дней должно было поистине сорвать банк из туго набитых кошельков и жертвенных корзин. Мне было глубоко наплевать на цели одних, благосостояние других, и верованья третьих, однако Я, слегка приодевшись, на белоснежном, только что не «крылатом» коне, как подобает при официальных визитах, будто заправский Ангел-Спаситель, только-только сошедший с полотна начищенных храмовых мозаик, отправился со свитой к собору. Как опытный рыбарь, удивший себе карасей к обеду, Я забросил вкуснейшую наживку в незнакомом пруду, готовый к хорошему клёву, но был немало удивлён и обескуражен результатом. Как встрепенулись они, когда Я оставил Богу богово и заговорил с ними на таком близком и понятном языке эгоизма - на пустой и бездушный крючок себялюбия Я ловил их целыми партиями, косяками они шли ко Мне и цеплялись на удочку без всякой наживки, как в лучшие дни нереста по весне. Надеюсь, ты видел, как загорелись их глаза. Словно дикие звери ощутившие запах добычи, они навострили свои уши, стоило Мне заговорить о последней награде, о райских кущах и вечном блаженстве на небесах. С наглостью достойной палок, Я, кривляясь и льстя их слабостям, увлечённо врал о том, что пропуск в царство небесное не требует практически никакого труда и материальных жертв. Что вечное спасение – это товар, который можно приобрести в рассрочку, и доступен за малые взносы, позволяя ни в чём себе не отказывать в жизни земной… Мелочные, живущие одной лишь текущей минутой, люди Невендаара. Раскрыв рты и развесив уши, они слушали Меня и считали. Не молились, не спорили, а вели быстрые мысленные подсчёты, и даже Первосвященник согласился со Мной, меркантильно решив, что «все по немного» - гораздо больше, чем редкие сумасшедшие глупцы, что скидывают в чашу для подаяния всё до последней иголки… И, как в тот самый раз, тысячи лет назад, когда Я впервые понял, что больше не люблю людей, Моей чёрной душе вдруг стало так нестерпимо гадко, так мерзко и противно, будто посреди ночи, из тепла и уюта мягкого кресла, Меня прямо в махровом халате и ворсистых тапочках опустили по самое горло в смрадное, холодное и липкое болото. Не таким Я задумывал и создавал человечество. Не таким Я ожидал его увидеть сейчас. Мне хотелось закричать от снедавшей Меня обиды и тоски. Почему, почему вы предали Меня? Как могли вы пасть так низко, так опуститься, что окутанные сумасшедшим страхом, забыв, кто враги, а кто друзья, вы ощерились колючими и ядовитыми шипами против своего прародителя? Я укрылся в своих покоях и больше никого не принимаю, ровно, как и не посещаю сам. Я насмотрелся на людей достаточно, и теперь надеюсь, что до самого дня коронации Меня не побеспокоит ни одна из их бледных теней. Народ и придворные, с благоговением стада ослов, восприняли Моё желание к уединению и боялись побеспокоить чем-либо, наивно полагая, что Я в страстных молитвах и посте замаливаю Свою недавнюю жестокость и прочие грехи перед Всевышним, готовясь занять престол. Даже король Демосфен не решился отрывать Меня от «религиозных размышлений», чему Я был несказанно рад, до наступления того самого заветного дня, когда Мой ум уже заняли другие вопросы.