Город в огне

      Ольгерд хотел чувствовать боль. Обжигающую, резкую. Чтобы пропадал дар речи, чтобы горячая кровь струилась по коже. Чтобы враги при виде его роптали от ужаса, а «кабаны» скандировали его имя.       — Атаман, мы это… — вполголоса окликнул Ольгерда один из ребят. — Второй день уже едем…       — К закату будем на месте, — размеренно ответил Ольгерд. — Самое лучшее время для того, чтобы встречать долгожданных гостей.       «Кабаны» одобрительно загалдели.       — Умолкните. Лошадей перепугаете.       Далеко за горизонтом располагался постоялый двор Левандовских. И его хозяин уже долгие годы не спешил отдавать Ольгерду старый долг его отца. Придется напомнить о своем существовании.       — Вы кто такие? Откуда будете?       Ольгерд спешился, взял Бенерис под уздцы и подошел к стражнику у ворот. Ни души на много верст окрест, но гостей встречают у ворот. Его словно ждали.       — Ольгерд фон Эверек. Старый друг пана Левандовского, — представился он и положил ладонь на эфес карабелы. — Сообщать о моем визите не обязательно.       — Да как можно, милсдарь фон Эферек, — развел руками молодой тощий парнишка. — А эти люди… с вами? Все?       — Это мои ребята, — Ольгерд через плечо бросил краткий взгляд на табун, своей посадкой отрицающему само понятие строя: кто из кабанов чесал зад, кто, по-разбойничьи откинувшись в седле, свысока сверлил взглядом привратника.       А затем махнул рукой в сторону постоялого двора. Ступил первым, широкими шагами минуя лужи.       Лично отвел Бенерис в стойло, распорядился, чтобы принесли свежей воды и лучшего сена.       — И конь у него точно дьявольский, — послышался шепот конюха за спиной.       Бе-не-рис. Приносящая победу. На ней Ольгерд походил на второго всадника-предвестника tedd deireadh: войну. На картинах его изображали на рыжем коне и с мечом в руках.       — Позаботься о лошадях моих ребят, — не сбавляя шагу, он кинул конюху увесистый мешочек с деньгами.       Конюх восторженно закивал — Ольгерд всегда давал больше, чем положено. И нередко мешочек, хоть и заляпанный кровью, вновь возвращался к нему в руки.       — Фон Эверек… — медленно выдавил из себя пан Левандовский. — Что привело тебя сюда?       Владелец постоялого двора стоял в дверном проеме, явно не желая впускать незванного гостя внутрь. Левый глаз дергался, а руки он и вовсе не знал куда и деть — то прятал в карманы, то опять доставал.       — Видишь ли, решили мы с ребятами отдохнуть с дороги, — протянул Ольгерд. — Обслужишь по доброй памяти?       Тот скривился, чем прибавил к своему внешнему виду еще по меньшей мере лет десять.       — Улыбнись, — Ольгерд отодвинул пана Левандовского от прохода и похлопал его по плечу. — Негоже встречать гостей с такой кислой физиономией.       Быстрым взглядом Ольгерд окинул зал постоялого двора и ухмыльнулся. Все та же конура. Все те же старые доски, все то же дешевое пиво и бобовый суп без мяса.       Всего двое постояльцев. Негусто. Купец, похоже, торговец специями — пряностями от него пахло за версту. И путник — худой, одетый бедно; расписные ножны, в которых он хранил свой меч едва ли были ему по карману.       Пан Левандовский не спускал глаз с их компании. Наблюдал, как Ольгерд разговаривал с прислугой, наблюдал, как он бесстыдно разглядывал его постояльцев, наблюдал, как он… вообще посмел явиться к нему.       — Ты, я гляжу, весь позеленел, — выкрикнул Ольгерд пану с другого конца зала. — Похоже, между нами осталось много недосказанного, — и широким жестом руки пригласил его присоединиться к компании.       «Кабаны» загоготали.       Но пан Левандовский отказался. Высшее неуважение — не подойти к гостю, когда он желает с тобой переговорить. Как был деревенщиной, так и остался.       Пиво оказалось разбавленным, эль — слишком горьким. Вино — сплошная кислятина. Пустая трата денег.       Терпеливо выждав, пока окончательно стемнеет, Ольгерд отдал кабанам команду. Простую, понятную.       — Разнесите здесь все. До последней щепки.       А сам вышел во двор. Слушать издали, как вопит прислуга, с каким криком сам пан Левандовский будет дергать волосы на голове, когда ребята Ольгерда разнесут каждый угол… То же самое, что выкурить вечером сигару, сидя в мягком кресле у камина.       — …ублюдки! Нелюди! Да как вы смеете?!..       — …прекратите! Прошу вас! У-у меня дети!       — …будь ты проклят, фон Эверек...       Но Ольгерд только ухмыльнулся. Проклятие? Пальцев на руках уже не хватает, чтобы сосчитать, сколько раз за жизнь его проклинали. И только вот ничего не сбывается.       — О как, — из дверей, невзирая на суматоху внутри, спокойной походкой вышел путник. — Ты, я так полагаю, и есть виновник этого торжества.       Теперь Ольгерду удалось рассмотреть путника не только со спины. Молод, быть может, чуть младше Ольгерда, пока он не перестал стареть. Худой настолько, что кости разглядеть можно безо всякого труда. И глаза — странные. Взгляд отрешенный, безразличный. Чем-то похожий на него самого. Этим-то он ему и понравился. И именно поэтому Ольгерд не стал убивать его сразу.       — Похоже на то.       — С кем имею честь говорить?       — Ольгерд фон Эверек.       — Видишь ли, Ольгерд фон Эверек, — путник шагнул вниз по ступеням. — Я здесь сейчас ел.       — Не заботится пан о своих постояльцах, ох, не заботится, — отрезал Ольгерд.       — Долги, вестимо? — ни мышца не дрогнула на лице путника. — Ни за что не поверю, что нет.       — Они самые, — имени путника Ольгерд не знал. Он приподнял руку и прокрутил в воздухе кистью.       — Ах да, забыл представиться. Лео Бонарт.       — И что ж тебе нужно от меня, Лео Бонарт?       — Ты, — Бонарт сделал еще один шаг в сторону Ольгерда, — прервал мой отдых. А я человек занятой.       — Досадно, — не без иронии в голосе ответил Ольгерд. — Но ничего не могу поделать. Этот двор, вместе с его хозяином, этой ночью сгинет в огне.       — Даже так, — Бонарт оглянулся назад, в сторону корчмы, откуда по-прежнему доносились крики. — А если я против?       — Тогда я тебя убью.       — Ну-ну, — цокнул языком Бонарт и провел пятерней по жидким темным волосам. — Давай же. Вот только если я раню тебя, корчма остается. И сабельку-то тоже заберу.       Самоуверенность никогда не шла рука об руку с долгой жизнью. Но каждый волен сам распоряжаться своей судьбой. Если он настолько отчаянный, то Ольгерд не прочь подыграть.       — Ты играешь с огнем, Лео Бонарт.       — Главное знать как, — спокойно ответил он. — Так чего? Или струхнул?       — А что, если выиграю я? — резонно заметил Ольгерд.       — Да хоть вместе с корчмой меня жги, — коротко ответил Бонарт.       Драться насмерть, когда умереть не можешь, — скучно и глупо. Похоже, Бонарт и сам искал приключений на свою задницу, маясь от скуки.       Ночь обещала быть интересной.       По команде Ольгерда кабаны оставили разгром корчмы и столпились во дворе.       — Чего такое, атаман? Мы почти закончили же, — не без досады в голосе спросил Войцех.       Ольгерд засучил рукава и достал из ножен карабелу.       — Драться изволите?       «Кабаны» загалдели, стали скандировать его имя, выкрикивая по слогам:       — А-та-ман!       — Готов?       Бонарт медленно достал меч из ножен и отбросил их в сторону. Плюнул на острие.       — Играй тогда, музыка! — вместо «готов» ответил он.       Ольгерд явно недооценил своего противника. Бонарт был ничуть не слабее его самого, удары ловкие, резкие, четкие. Каждый раз, когда Ольгерд уворачивался, тот знал, как и где его подловить, поймать на ошибке.       «А он неплох», — отметил про себя Ольгерд, когда сталь карабелы просвистела в вершке от горла Бонарта.       Шаги быстрые, уверенные, отлаженные. Ольгерд увернулся от меча в присядь, хотел резануть в живот, быстро, незаметно — но снова промах.       Бонарт скакал, как кот. Легко, плавно. На мгновение, когда поднял на него взгляд, Ольгерд увидел, что тот совершенно спокоен. Только мелко улыбался. Уголками губ.       Не повезет тому, кто встретит такого соперника на пути.       Острие полоснуло по щеке резкой болью. Быстрым росчерком просвистела сталь, на расшитый кунтуш закапало красным.       А через мгновение голову пронзила острая боль, словно меч по самую рукоять вогнали. Кровища за шиворот хлестала. И тишина.       Ольгерд коснулся лица ладонью. А затем головы. Пальцы уткнулись во что-то твердое. До кости резанул. И горело, да так, что дар речи тут же пропал.       — Славно-славно, фон Эверек, — послышался сверху голос Бонарта. — И все же — корчме еще стоять и стоять.       Боль. Безграничная, тупая, всеобъемлющая. Наконец-то.       Ольгерд отряхнулся, руку от головы убрал. Не больно уже — затянулись раны. Столько усилий, и все это за короткие мгновения боли. Настоящей, живой.       — Слово свое я держу, — протянул он Бонарту карабелу.       «Кабаны» за спиной ахнули в один голос.       — Атаман, что ж вы…       Ольгерд поднял правую руку, приказывая им успокоиться.       — Интересно, — после короткой паузы ответил Бонарт. — Уже затянулась. Я, конечно, слыхал, что такое быть может, но видеть — не видывал.       Ольгерд самодовольно хмыкнул.       — И дорого ты за это заплатил? — мерными шагами Лео Бонарт обошел вокруг Ольгерда, не сводя с него своих пустых, безжизненных глаз. — За бессмертие, в смысле?       — Достаточно.       — Сабельку себе оставь, — отрезал Лео Бонарт. — Я, кажется, увидел кой-чего куда интересней.       — И кто же ты будешь? — спросил Ольгерд, скрывая острие карабелы в ножнах. Желание противника — закон.       — Простой наемник, — ответил он. — А теперь я все же доем свой ужин.       Все той же расслабленной походкой Бонарт медленно поднялся по ступеням в полуразрушенную корчму.       Это был последний раз, когда на теле Ольгерда после ранения остался шрам. Последний раз, когда он смог почувствовать боль. Ольгерд хорошо запомнил этот день. И простого наемника тоже.