Город в огне

      — Повтори, — спокойно отрезает Ольгерд, даже не поворачиваясь к незнакомке, только что окликнувшей его посреди «Алхимии».       — У меня к тебе дело, фон Эверек, — холодно повторяет она. Ее голос так же спокоен, хотя — раз осведомлена, как его зовут, значит и должна знать, что о нем говорят в Оксенфурте.       Ольгерд останавливается, кладет руку на эфес карабелы. Вряд ли эта женщина сможет его удивить, но все же времени у него предостаточно.       — И что же тебе нужно, что ты решила, что можешь отрывать меня от дел? — разводит он руками, кивая в сторону стола, за которым сидят кабаны, и стены корчмы тут же содрогаются от их радостного галдежа.       — Не здесь, — тихо отрезает незнакомка. За спиной раздается тихий цокот каблуков, а затем холодная рука ложится на его плечо. — Я все расскажу. Но в месте потише.       — А ищешь в месте погромче, — не размыкая губ усмехается Ольгерд.       — Ты в других и не бываешь, — резонно отвечает она и, что забавляет Ольгерда,  не врет. Значит, ищет не первый день.       Не ответив незнакомке, Ольгерд подходит к своим ребятам, снимает с пояса небольшой кошель.       — Выпейте за меня, — быстро кидает он, подбрасывая кошель в воздухе, и он со звоном приземляется на стол.       По корчме проносится волна шепота, но стоит Ольгерду повернуться, как все отводят взгляд, уткнувшись в кружки.       — Идем, — Ольгерд почти незримо кивает незнакомке, одетой явно не на Оксенфуртский манер. Вряд ли кто-то из здешних мазелей умудрился бы нарядиться в охотничьи штаны и мужской дублет.       Незнакомка едва заметно улыбается уголками губ, — смотрит, но даже не на Ольгерда — взгляд блуждает где-то в другом углу корчмы, и молча следует за ним.       На Оксенфурт давно уже опустились сумерки. Ходит слух, что где-то неподалеку орудует вампир, и ночью на улицу лучше не казать носа, но не похоже, что незнакомка взволнована, не похоже, что озябла под стылым мартовским ветром.       Неподалеку от бывшей библиотеки у Ольгерда был дом, где он изредка останавливался, когда был занят делами в городе. Этим утром он собирался в усадьбу, но…       Незнакомка запирает за собой дверь тихо, почти бесшумно — скрипят несмазанные дверные петли. Ольгерд зажигает светильник, устравается на диване, устланном зеленым ковирским бархатом.       Она садится на табурет напротив, скрещивает ноги, словно продажная девка, и складывает руки на коленях, словно княжна.       — Я слушаю, — спокойно начинает Ольгерд, раскинув руки на спинке дивана.       Незнакомка, не проронив ни слова, достает из-за пазухи крохотную книжку — ту, из-за поисков которой проще угодить на костер, чем заполучить подлинник. Ту, которую он уже давно искал — чтобы продолжать играть в вечную жизнь, постоянно приходится опережать дьявола на пару шагов. Но на сей раз, в поисках этой вещицы, обтянутой человеческой кожей, Ольгерда обогнала… кто?       — Ты ведь это искал, — отрезает она и ни одна мышцы не дрожит на ее лице. — Взамен — я хочу нанять тебя, атаман.       Ольгерд хмыкает, но не перебивает незнакомку.       — Сколько угодно ехидства, фон Эверек, — медленно цедит она. — Иногда в городских байках есть доля правды, и, судя по усмешке на твоем лице, я не прогадала. Я разгадала твой секрет.       — Я хотел бы услышать, — мерно произносит Ольгерд.       — Ты не сгораешь в огне, — отрезает она, ни на секунду не отводя от Ольгерда холодного серого взгляда.       Слишком старая история, о которой вряд ли помнят ныне живущие. Век человека слишком короток, чтобы запомнить, что случилось сорок лет назад в Каэдвене.       Незнакомка не походила на чародейку, чтобы прожить столь долгую жизнь, но она явно не блефовала.       Ольгерд помнил, как сгорел в тот день в огне и как восстал из пепла.       Помнил жгучий жар, помнил крики — свои и чужие, помнил, что оплошал. Зашел слишком далеко, замахнулся на противника, неравного по силам.       Пан Журавский отличался всего несколькими качествами: дьявольской проницательностью и невероятной памятью. Помнил он, как много лет назад отец Ольгерда спалил дом пана вместе с женой и прислугой, и помнил, что сын его, Ольгерд, пошел по пятам отца.       Ольгерду тогда казалось, что он непобедим, однако он не учел лишь малого — против сорока вояк все же не выстоял.       Именно тогда, сгорая на костре, что разожгли за загородной усадьбой, построенной на пепелище прежней усадьбы Журавских, он решил, что ему нужны люди — верные, преданные. Готовые прыгнуть за ним в этот костер и отдать голову на отсечение за его честь.       Первого из кабанов, уже пятнадцать лет как почившего, сироту-карманника Максимильяна, Ольгерд прямо в Каэдвене и отыскал. Аккурат через десять дней после того, как сросся по крупицам пепла и сажи и перерезал глотку пану Журавскому после первых петухов.       — Потрясающая осведомленность, — не без иронии замечает Ольгерд.       — О пожаре и резне на усадьбе Журавских до сих пор ходят слухи. И все они, знаешь ли, сходятся на одном — на полном безумстве.       По-змеиному облизав губы, незнакомка подходит к стеклянному шкафу и достает оттуда вино. Без спроса разливает по бокалам и подает один Ольгерду.       — А иногда, — сделав один глоток, незнакомка продолжает: — Именно самая сумасшедшая догадка и есть правда.       Она вертит бокал в руках, рассматривая Ольгерда через стекло.       — Назовись, — спокойно говорит Ольгерд, не прикасаясь к вину.       — Ренаведд, — усмехается она, окидывая взглядом комнату. Не смотрит прямо на него, но Ольгерд и без отвода глаз знает, что она лжет.       В переводе с Hen Llinge — королевское дитя. Слишком самоуверенное имя для простой разбойницы.       — Я сказал назваться, а не по-быстрому придумать подставное имя, — отвечает Ольгерд, от чего незнакомка впервые хмурится.       — Армель, — цедит она.       Конечно же, она лгала. Но догадки уже зарождались в сознании. Второе фальшивое имя незнакомки его забавляло. Как там она говорила — именно самая сумасшедшая догадка и есть правда? Каменная принцесса говорила правду, сама того не замечая.       Абстрактные мазки постепенно обретают очертания. Овальное лицо с едва ли не аристократической белизной и маленьким южным носом являют картину, от которой, имей Ольгерд сердце, волей неволей засмеялся бы. Теперь в чужестранке он видит не просто странствующую незнакомку — а едва ли не зеркальное отражение Туссентской княжны — только сильно побитое жизнью и из-за чего растерявшее присущую княжеской крови утонченность.       Ольгерд не прикасается к книге, но и не отодвигает ее.       — Ближе к делу, Армель.       Сумерки сменяются глубокой ночью, глубокая ночь — ранним утром, а в окнах оксенфуртского дома фон Эверека все еще горит лампа.       Незнакомка рассказывала долго, — в подробностях, с деталями. Казалось бы, ей нужно всего лишь четыре трупа, но она оказалась права — под силу только тому, кто не горит в огне.       — И я хотела бы, — говорит она, перед тем как встать с табурета. — Если все же возьмешься, фон Эверек, что бы мои пожелания были учтены полностью.       Незнакомка закрывает дверь почти бесшумно. Несмазанная петля снова скрипит.       Всего четыре трупа, но каждый должен быть умерщвлен по-особенному. Она наблюдала за ними, собирала информацию, искала слабые места, хотела — явно хотела, — чтобы их пороки, их скрытая от других чернота вышла наружу, отпечаталась на посмертной маске вместе с гримасой ужаса и боли.       Все же, чтобы заказать свою собственную сестру, воистину нужно иметь каменное сердце. Вот только у Ольгерда оно обратилось в гранит из-за проделок дьявола, а у незнакомки — зачерствело с годами. И, судя по лицу, лишенному морщин, за срок гораздо меньший, чем окончательно задеревенело его собственное.       Впрочем, не ему, пожертвовавшим братом, судить о чести. Ольгерд обещал подумать. Она обещала отыскать его снова. И Ольгерд уже точно знает: она отыщет.