Тень холодного рассвета

      Сказки, столь старательно сочиняемые кем-то, кто хочет верить в чудо и приобщить к этой вере других, едва ли имеют под собой какие-то основания кроме чужой фантазии. Феи не такие добродушные существа, страдающие нескончаемым альтруизмом, как их рисуют – ни одна из них не оказывает услугу за спасибо и без подлости: читайте Договор и ищите строки, выведенные проявляющимися чернилами. Эльфы отнюдь не все поголовно белокурые стройные-звонкие красавцы, осыпающие комплиментами каждое создание в юбке, зато с заносчивостью всех их представителей сказочники не приврали. Разве что приуменьшили. О том же, как в действительности жестоки сирены, едва ли кто бы додумался написать – свидетели этого не выжили, а прочие только лишь очаровывались первичным впечатлением.       Ни одна из них не стала бы жертвовать собой ради человека – да и другого существа: для нее попросту в этом не было бы смысла.       Сирены не имели сердца.       Рожденные из камня, они носили этот же камень в груди. Лишенные семьи, являющиеся друг другу сестрами и главными врагами в борьбе за новую жертву, они не понимали, что такое узы между близкими. Знающие лишь тоску и голод, они могли лишь утолять свои потребности и потребности Океана – единственная причина их существования. Но даже они имели желания, едва ли достойные назваться мечтами: ради последних не убивают. Ради последних не выжигают душу дотла.       Мечты – нечто возвышенное, к чему идут сквозь боль и слезы, но лишь свои.       Желания – то, за что без лишнего промедления можно уничтожить и целый мир, если он становится преградой.       Для Хэль все как-то глупо спуталось в единый клубок.       Незнакомый мужчина смотрел насторожено; темные глаза могли соперничать в безжизненности с её собственными, поджатые губы – почти единственное выражение хоть какой-то эмоции. Особого восторга на тему своего спасения он не проявлял, и что-то подсказывало – идея с услугой в качестве благодарности с оглушительным грохотом провалилась в Бездну. В демоновом предсказании все выглядело куда проще и приятнее, хотя, если уж говорить начистоту, ничего четкого ей тогда не предрекли: только само появление спасения.       Но не факт немедленного чуда.       Ждала триста лет – подожди еще сотню, пока уломаешь на согласие, если спасенная жертва и спаситель в одном крайне мрачном лице не отправится за Грань раньше.       Недовольно прошипев себе под нос нелицеприятный эпитет в адрес выжившей из ума предсказательницы, Хэль подперла голову рукой и, попытавшись вспомнить, как это – очаровывать мужчин (выделенный ей участок был тосклив ровно настолько, что последнего мужчину она видела в прошлом столетии), хлопнула ресницами.       – Ну так как? – молчание затянулось и о самом важном вопросе пришлось напомнить, стараясь, чтобы слишком уж не расплескивалось из короткой фразы нетерпение.       Нет, сирены определенно не были теми возвышенными дочерями морей, которых описывали сказочники.       Уже по одному взгляду продолжающего следить за её движениями (она могла поклясться, что внутри он был крайне напряжен и готов к любому её внезапному выпаду, но не испуган) сверху вниз мужчины становилось ясно – идея его ничуть не привлекла; Хэль стремительно перебирала альтернативные варианты – ей требовалось это агнусово согласие.       – Мне еще пока нужны мои ноги. И остальные части тела тоже, – торопливо добавил мужчина, видимо, полагая, что она имеет надежду покуситься еще на что-то.       Только ей и его ноги были совсем ни к чему, разве что на закуску: Хэль волновали исключительно свои собственные. Избранный, видимо, о своей великой роли совсем не догадывался.       Придется немного просветить.       Окинув взглядом полуобнаженное тело (и с трудом временно придавив любопытство относительно странных линий на левой половине груди и левом же запястье) и уделив особое внимание означенным нижним конечностям, она покачала головой:       – Твои мне не подойдут.       – Есть другие варианты на примете?       Сложно было сказать, принесло ли мужчине облегчение прояснение хотя бы этого момента: смотрел он все так же тяжело, словно готовый в любой момент ей голову отсечь, но хотя бы диалог шел в более-менее верном направлении. Хотя для начала стоит порадоваться тому, что он вообще шел.       – Оставляю на откуп твоей фантазии, но тут точно не найдешь, – она махнула рукой на беспокойные воды. Хотя наличие материала поблизости действительно бы облегчило задачу, пусть она и совсем не представляла, как это – сменить её проклятый хвост на вожделенные ноги.       Только с этим, как и со второй, пока не рассказанной частью, пусть разбирается тот, кому это предречено.       – Моя фантазия предлагает мне наконец закончить терять время и вернуться к своим делам. Не отпустишь – умрешь.       Под делами он явно подразумевал ту странную попытку добраться до Бездны, суть которой от Хэль упорно ускользала, как и надежда освободиться от водной клетки. Но это уже совсем не её забота: пусть хоть Агнусу визиты наносит – лишь бы задачу свою исполнил.       – Жестокое ты создание, – с укором протянула Хэль: угрозы она не боялась, зная, что Океан не даст ей умереть от руки неизвестного существа.       – И это мне будет говорить сирена.       Хэль только пожала плечами: чего отрицать очевидное. Даже когда творения Аиносу имели сердце, великодушием и жертвенностью они не отличались, а уж после проклятия и подавно. Службе это не мешало и ладно – Океану они были нужны именно такими, иначе бы он давно уже изменил их.       И все же, она сочла нужным предупредить:       – Ты не попадешь в Бездну, если я умру.       – Страж? – понимающе уточнил мужчина; похоже, это что-то действительно поменяло в его сознании, раз он даже соизволил сесть на камень, вместо того, чтобы продолжать возвышаться подобно пытающемуся навести ужас властителю. – И чего же ты хочешь, страж?       Уже начавшая уставать от этого диалога Хэль, совсем не подготовленная к тому, что жертву – которая, Агнус бы её по всем уголкам Бездны погонял! должна была благодарить за спасение и обещать исполнение всех желаний, – придется долго и мучительно уламывать, да еще и разъяснять в подробностях, шумно выпустив воздух сквозь стиснутые зубы, оттолкнулась от камня и на миг ушла под воду, чтобы охладить лицо.       – Сделку, – вынырнув, уже спокойнее сообщила Хэль. – Я помогу тебе добраться до Бездны, защитив от Океана. Ты дашь мне ноги.

***

      С каждым ударом сердца еще один миг оставался в прошлом. Миг, за который он мог приблизиться к цели. И это серьезно так раздражало. Явно развлекающаяся сирена, в глазах которой уже мелькала насмешка, почему-то слишком странно выглядящая на фоне абсолютной и мертвой стали, все сильнее провоцировала на попытку убийства. Но если она сказала правду, а не попыталась склонить его к своим условиям, уничтожение стража действительно ему ничем не поможет. Даже при том, что тянуло его совсем не в Бездну.       Океан строго относится к соблюдению своих порядков и не прощает бессмысленных убийств своих созданий.       Даже при нейтральной позиции (хотя сейчас подумалось, что как раз всему виной была попытка остановить его) стража он практически продирался сквозь толщу воды, надеющейся завладеть им и его магией раньше, чем он опустится туда, куда Океану нет доступа. Усложнить ситуацию – вовсе не достичь цели.       Послав очередной горячий привет заботе отца, так сильно желавшего, чтобы сын не устроил новый закат межмирью, Эрвиг решил прояснить условия странной сделки:       – С чего ты взяла, что я могу дать тебе ноги?       Он бы еще понял, если бы сирена запросила его душу, жизнь и дальше по списку – что еще им там нужно от попадающих в воды жертв. Возможно, даже не удивился бы требованию отдать магию, хотя тут уже вопрос – зачем она ей, когда силой питался Океан: его создания просто не умели её поглощать. Но ноги – это находилось где-то за гранью зацикленного на одном-единственном моменте сознания.       И почему, собственно, она решила потребовать их с него.       – Мне сказали, ты можешь, – махнув кончиком серебрящегося хвоста, просто отозвалась сирена, но взгляд ее оставался все таким же пронзительным.       Новая информация все запутала вконец.       – Зато меня как-то об этом никто не предупредил, – буркнул он себе под нос.       Достаточно того, что он вообще о своих силах знал до отвратительного мало.       В возрасте двух-трех лун он вряд ли интересовался своим происхождением и сущностью, будучи обычным ребенком, разве что почему-то проживающим в Бездне и вынужденным играть с мелкими демонами. А после ему просто уже некому было рассказать хоть что-то: приемные родители, кажется, вознамерились всерьез не вспоминать, кем он был, а рухнувшая печать ничего нового не открыла – только обрывки воспоминаний.       Крупицы информации о родителях попали в его руки случайно, и то, не сказать чтобы особо впечатляющие: принадлежность к первым детям Трехликой, положение в Бездне. Об их смерти от руки богини он и без того знал. Но, вновь, этим-то все кончилось – о нем упоминаний не наблюдалось, о силах этих самых Первородных тоже.       Будто они стали старой сказкой, что теперь рассказывали детям на ночь.       За пятьсот лет его анабиоза на Альтерре произошло немало изменений.       Магия проявила себя, когда её не ждали – дикой болью в запястье, словно кисть отрубили и бросили в огонь, только почему-то боль отдавалась по всей руке, до самого плеча и вниз, к сердцу. В тот момент, наверное, впервые показалось, что оно существует и может что-то чувствовать. Хотя тогда заботило совсем не сердце – едва удавалось вгонять в легкие кислород, чтобы совсем не задохнуться. И удерживаться от порыва отрубить себе руку – почему-то он знал, что это не уменьшит его агонию.       Как после сдерживался еще не единожды: он был слишком не готов к тому количеству силы, что осталась в нем.       – … эй!       В лицо полетела пригоршня ледяных брызг, заставляя крепко зажмуриться и сфокусировать расплывшийся взгляд на недовольной тем, что её игнорируют, сирене. Кажется, она наконец начала проявлять хоть какие-то эмоции.       – Кто тебе об этом сказал? – глухим голосом осведомился Эрвиг.       – Это-то тебе зачем? – явно сдерживающая себя от желания как-то ускорить момент принятия решения сирена снова нырнула: похоже, это было одним из проявлений её взволнованности. Она живее, чем хочет казаться.       – Поблагодарить хочу за раскрытие тайн. И заодно хоть какие-то уточнения получить – мне вот совсем неизвестно, что там с твоим хвостом делать надо.       Озвученная правда восторга у сирены совершенно точно не вызвала: на бледном лице отразилась озадаченность, во взгляд вернулась бездушная сталь. Острые треугольники зубов обнажились, когда она что-то тихо прошипела на непонятном языке, прежде чем адресовать следующую фразу уже ему:       – Ты же Первородный?       Рассудив, что по праву крови он где-то рядом с этим определением находится, Эрвиг кивнул, следя за сиреной. Та едва ощутимо расслабилась, хотя продолжала держать зрительный контакт такой силы, что другого бы уже давно пригвоздила к месту; правда, периодически она скользила взглядом куда-то к его груди, но делала это так мастерски незаметно, что хотелось даже уточнить, как ей это удается.       Невысокий лоб расчертила пара морщинок – один-единственный вопрос, по всей видимости, подарил куда больше информации, чем можно было предположить.       – Значит делаем так, – после короткого молчания выдала она, – я помогу тебе доплыть до Бездны, а после доставлю тебя к тому, кто сможет рассказать, что делать с моим хвостом, и ты выполнишь свою часть сделки. Подаришь мне ноги.       Памятуя о коварстве всех созданий, населяющих Альтерру еще со времен её рассвета, Эрвиг уточнил:       – Ты поможешь мне не только доплыть, но и вернуться без потерь оттуда.       Отдающие синевой губы изогнулись в усмешке.       – Я заинтересована в том, чтобы ты не упокоился где-то в Бездне, поэтому да, я помогу тебе вернуться.       Прокрутив в голове пару раз последние её фразы, Эрвиг спустил ноги с камня; до поверхности воды осталось едва ли больше ширины ладони.       Вся эта сделка отчасти выглядела мутно: он совершенно не представлял, что именно потребуется с его стороны, но зная, какими бывают завихрения в мозгах у предсказателей, догадывался, что это не пара пассов руками и зубодробительное заклинание. Избранные обычно расплачиваются за подвиг своей жизнью. Тут, конечно, на подвиг задачка не тянула – вряд ли подаренные сирене ноги могут спасти Альтерру (разве что он в процессе погибнет и, соответственно, не убьет Трехликую, что автоматом небольшой апокалипсис предотвратит) или хотя бы Океан – берем масштабы поменьше. Но дело однозначно нечисто.       – Если исполнение условий с моей стороны потребует моей жизни, ты тоже умрешь, – равнодушным тоном уведомил нетерпеливо ожидающую исхода сирену.       Та нахмурилась: то ли не предполагала такого развития событий, то ли действительно что-то утаила и теперь не испытывала радости от раскрытия этого преждевременно. Но, что удивительно, кивнула.       Хотя доверия к ней это не прибавило.       Осталось прояснить еще один нюанс.       – Договор?       Это был момент, когда он впервые услышал смех сирены: абсолютно не вяжущийся с пустыми глазами, но так гармонирующий с золотом чешуи. Потому что живой. Наверное, один из даров богини Аиносу своим детям, чтобы завлекать глупых моряков.       Продолжая улыбаться, она покачала головой:       – Оставь эти бумагомарания кровью демонам. У нас все проще.       До того отливавшие сталью глаза посветлели настолько, что теперь могли бы соперничать по белизне с лунным диском; вокруг бледной фигуры разлилось такое же свечение и уже в следующий миг она поднялась на хвосте из воды, которая продолжила поддерживать сирену, устремляясь вверх мощным потоком.       Эрвиг спокойно наблюдал как, с остатками улыбки на мертвенно-синих губах, сирена приблизилась к нему, и в следующий момент царапнула длинным ногтем (впрочем, по прочности он мог соперничать с когтем) его по груди. Ровно там, где билось сердце.       На миг подумалось, что она сейчас вырвет этот лениво пульсирующий орган, но, продолжающая смотреть ему в глаза со смесью любопытства и насмешки сирена только начертила какой-то знак. На смуглой коже выступили капли темной крови, полностью следуя намеченному контуру, что вплелся в линии уже имеющейся вязи.       Мысль, что надо бы уточнить значение этого символа, была развеяна внезапным прикосновением холодных губ к его собственным и полным исчезновением звуков.       А после над головой сомкнулись темные воды.