Тень холодного рассвета

      Если такие ощущения испытывал каждый, кто пытался получить магию сирен, Эрвиг завидовал терпению и выдержке этих смельчаков. Нет, он не боялся боли, за одно лишь время тренировки с иллюзорными клинками испытав её столько, что хватило бы для десятка визитов за Грань, и прекрасно осознавал, какими бывают некоторые ритуалы, даже не имеющие окончательного исхода. Но он хотя бы имел врожденную сниженную восприимчивость, обусловленную свойствами крови. И то, остаться невозмутимо стоящим и изображающим каменную статую, не вышло. Что говорить о простых магах, которые не развивают свою выносливость и вполовину до такого состояния.       Сколь сильным должно быть желание дорваться до недоступного, чтобы это терпеть? Десятки тысяч обоюдоострых лезвий, вонзившихся в каждую клетку тела; сотни факелов, заброшенных в нутро; литры яда, залитого в кровь. И, кажется, вывернутые наизнанку легкие, отказавшиеся функционировать.       Логично, воздуха в воде он не найдет – чего попусту органу работать.       Сердце все еще билось: как и прежде, крайне медленно, будто лишь ради соответствия какой-то условной норме перегоняя кровь. Отравленную, густую. Почти черную. Иногда хотелось уточнить, а нужно ли ему вообще сердце? Быть может, он бы сумел функционировать и без него.       Первый вдох в воде, когда за спиной осталась узкая расщелина, вновь затянувшаяся почти до смешных размеров, был странным. Точнее, даже не вдох – он ничего не загонял в легкие, которые словно отсутствовали: просто какое-то непонятное втягивание в себя какой-то густой субстанции, не имеющей отношения к воде. Жидкость осталась вне него, даже не касаясь своим холодом слизистых и глотки, по которой прокатилось что-то похожее на сконцентрировавшийся ветер, но ощутимо щекочущий стенки и растворившийся где-то ниже.       Именно это чувствовали сирены?       Совсем неявным призраком разума коснулся вопрос, что чувствовали сирены, поднимаясь на поверхность. Если каждую секунду ждали возможности вновь оказаться в воде, смысла в столь желанных конкретной сиреной ногах Эрвиг вообще не видел: как далеко она отойдет от берега? На пару десятков рха? Сотню? Где будет её предел, после которого все внутренние органы рассыплются пылью и от нее останется лишь остов?       Это такой изощренный способ самоубийства?       Впрочем, есть ли ему смысл вообще заострять на этом свое внимание? И без того есть о чем подумать, тем более что окружающая реальность интереса не представляет: водоросли, водоросли и еще раз водоросли. Редкие камни, то сваленные кучей, то разбросанные по одиночке. Пустота – такая, что возникала мысль о существовании «уборщиков», уничтожающих все, что опускается на дно, но не несет ценности для Океана. Особой красоты же и вовсе ждать не стоило – описанные кем-то где-то коралловые рифы, сотни разноцветных рыбок и всякой растительности никак не относились к этому участку Великого Океана: быть может, близость Бездны оказывала влияние. Но смотреть здесь было ровным счетом не на что. А еще не наблюдалось ничего, похожего хотя бы на временное пристанище для созданий Океана, будто бы они не нуждались в отдыхе и ничем не были заняты, кроме как следить за вверенным им участком.       Правда, и самих созданий не удалось встретить: все то время, что они плыли куда-то вперед, удаляясь от проклятой зоны, им не попалось никого, кроме редких мелких рыбешек, наверняка служивших пищей более разумным существам. Словно воды вовсе были необитаемы.       Если это так, удивительно, как сирена не сошла с ума от одиночества.       Эрвиг не мог назвать себя склонным к бесконечному общению и не замечал, чтобы слишком уж тянулся к окружающим: он вполне комфортно себя чувствовал наедине с собой, лишенный необходимости без конца выслушивать потоки вопросов, новостей, впечатлений и прочего словесного мусора. Но избегать праздных бесед и шумных сборищ – не то же, что и вовсе остаться единственным разумным существом в пустыне: примерно такое ощущение рождалось здесь, на пустынном океанском дне.       Судя по повышенной говорливости сирены, это было не лучшими для нее условиями: она явно не привыкла молчать неделями, месяцами и годами. Реализовывалось ли желание общаться – вопрос: быть может, она даже находила себе собеседника в своем же лице, но то, что она здесь испытывала отчетливый дискомфорт, Эрвиг мог утверждать с непреложной уверенностью.       Окружающий пейзаж сменился: если до того они плыли в относительно освещенном пространстве, насколько это было возможно для глубоких вод в период алой декады, то теперь мрак, казалось, родственный тому, что клубился подле проклятого провала, осмелился протянуть свои щупальца со всех сторон. Стало ощутимо темнее и, даже, будто холоднее – Эрвиг почти не воспринимал перепадов температуры, но даже он не мог отрицать факта каких-то её изменений. Сирена, похоже, это тоже заметила: он видел, как напряглась узкая белая спина, до лопаток скрытая золотым облаком – почти единственным светлым пятном в серо-зеленой трясине. Как до того мягко колеблющийся хвост вдруг ударил по воде – сирена ускорилась, словно стараясь как можно быстрее проплыть этот участок, что наводило на определенные мысли.       Здесь явно было что-то не так. Она даже в опасной близости к Бездне не стремилась скорее убраться оттуда.       ‘Что здесь?’       Вопрос ушел по мыслесвязи раньше, чем Эрвиг успел решить, нужно ли вообще его задавать: скорее это было случайной мыслью, родившейся лишь от того, что больше ничего разум сейчас не занимало. Но разобраться, был ли смысл вообще спрашивать о подобном сирену, не представилось возможности, как и дождаться ответа – справа мелькнуло что-то, что могло бы сойти за молнию, если бы это вообще было реальным в воде, и явно устремилось в его сторону. На чистом рефлексе Эрвиг уклонился, позволяя странной «молнии» проскользнуть перед его лицом по прямой и с шипением войти в какой-то камень, что тут же осыпался прахом.       Нахмурившись, Эрвиг остановился, оборачиваясь вправо и пытаясь хоть что-то разглядеть в абсолютной черноте, где вновь зарождалось серебряное свечение.       От новой «молнии» его спас резкий рывок куда-то вперед: сирена, от которой не укрылась его задержка, впилась ногтями в его запястье. Безжизненные глаза смотрели с каким-то неудовольствием.       ‘Это еще что?’ – счел необходимым выяснить, почему он дважды чуть не подкоптился (или не обратился в кучку пепла – еще нужно узнать, чего стоило ожидать от странной энергии).       По лишенному восторга лицу сирены можно было догадаться, что ничего хорошего.       ‘Проблемы’, – коротко сообщила она, заставляя Эрвига недоверчиво хмыкнуть: а то он не сообразил, что это совсем не местный аналог «добро пожаловать, гости дорогие».       ‘Это твой осведомитель такой гостеприимный?’       Мотнув головой, сирена тоже устремила взгляд туда, откуда вылетали «молнии».       ‘Ей недоступна магия’.       Ситуация становилась все интереснее. Загадочный осведомитель не являлся носителем великой силы, зато кто-то, явно умеющий что-то боевое, им точно был не рад. С чего бы только?       ‘Стражи?’ – вынес предположение Эрвиг, усиленно вглядываясь во тьму. Но даже это не дало возможности увидеть миг, когда в ней сформировался огромный серебряный шар, брошенный в их сторону и растущий по мере приближения и грозящийся накрыть собой все в радиусе пары десятков рха: хоть стой, хоть уплывай. Кто бы это ни был, он неплохо управлялся с магией.       Острые ногти вошли в кожу еще глубже; густая, темная кровь показалась на поверхности. Было бы чуть больше времени, Эрвиг бы проверил, не вспорола ли сирена ему руку, но сейчас, когда между ними и все увеличивающимся шаром сокращалась дистанция, он смог лишь зафиксировать резкое движение, которым сирена уничтожила крохи расстояния между ними, ударяясь холодными, покрытыми мелкими чешуйками лопатками ему в грудь. Если бы он дышал, наверное, в этот момент весь воздух бы выбило.       А после вокруг них образовался какой-то золотой вихрь, смыкающийся немногим выше их голов.       Кончики ногтей, кажется, дошли до самой кости – боль нарастала, а вместе с ней оформлялась догадка: из него тянули силу. И если это было коварным планом прижавшейся к нему сирены, удерживающей его руку перед собой так, что это почти походило на объятие, придумала она это крайне зря. И потому, что он не планировал делиться магией ни с кем, и потому, что такое её убьет вернее солнца.       Серебряный шар ударился о созданный вихрь, накрывая его, поглощая, стремясь растворить. Эрвиг впервые видел, как одна магия сплетается с другой буквально по крупицам, дробясь на осколки, но тут же регенерируя.       Лениво бьющееся сердце словно ожило – ускорило ритм, выдавая потянувшийся к спящим резервам организм. Нахмурившись, Эрвиг скользнул взглядом на грудь. Так и есть – вязь едва заметно засветилась, но что больше беспокоило – сияние появилось и по контуру странного знака, что начертила ему сирена.       И к слову о ней: чужая магия, похоже, уже начала отравлять её. Либо же всему виной выкачанные на странное заклинание силы (но тогда вставал вопрос – сколько их требовалось, если даже с дополнительным источником не хватало?), расходующиеся слишком стремительно. Хватка на запястье стала воистину железной, но сама сирена, кажется, была близка к полному истощению: её трясло, и это Эрвиг чувствовал буквально кожей. Дрожь, смешанная с какой-то пульсацией, расходилась по груди, долетая, наверное, до кончиков пальцев.       Инстинктивно Эрвиг поднял вторую руку, что продолжала сжимать обломок скрижали, чтобы обхватить держащуюся из последних сил сирену за талию.       Теперь это еще сильнее походило на объятие, но тому, как все виделось со стороны, едва ли сейчас стоило уделять внимание. Разум занимал ослепляющий свет, сменивший густую серебряную массу, стремящийся прошить золотые «стены». Понять природу этой магии никак не удавалось, и потому Эрвиг просто не знал, что стоит противопоставить – для него самым простым (пусть и энергозатратным) способом было бы раствориться, хотя продержался бы в таком состоянии он едва ли бы дольше минуты. Но возникала проблема в лице сирены: кто знает, чем чревата её гибель с учетом знака договора на его груди.       Да и как-то бесчеловечно было бы просто оставить её умереть, спасаясь самому.       Эрвиг бы с легкостью убил её, являйся она врагом – в честном сражении или при уточненном противостоянии (вздумай она его предать или еще что), но не так.       Дрожащее тело в руках вдруг как-то обмякло; даже хватка на запястье начала слабеть. Стиснув зубы, Эрвиг подавил порыв выругаться – этого только не хватало. Судя по её действиям, сирена знала, с чем они столкнулись, и что с этим делать, а если она сейчас потеряет сознание (и вряд ли на пару секунд), окружающая их защита рухнет. А он, при всех своих силах, элементарно не имеет никакого понятия, что нужно сделать.       ‘Не смей!’ – почти удар, который физически был невозможен: одной рукой приходилось держать оседающее тело, другая все еще была в чужих пальцах. – ‘Что это за дрянь?’       Хотелось верить, что сирена еще не настолько выпита, чтобы не слышать мыслесвязь. На эксперименты времени нет – сияние даже не думало ослабевать, а вот границы золотого вихря постепенно истончались.       Видимо, Трехликая решила сжалиться над ним (или над ними?) – сирена еще хваталась за реальность.       ‘Вэрры. Выродки Океана’, – раздался в голове тусклый голос.       ‘Точнее!’ – потребовал Эрвиг. – ‘Что они такое и что с ними делать?’       ‘Свет’, – все, что он получил.       И едва ли ответ многое прояснил. К первой части вопроса это вряд ли относилось, но если затрагивать последнюю, на кончике языка подпрыгнул саркастичный вопрос, когда это в сиренах обозначился свет. А в сознании заворочалась насмешливая мысль о том, что он как порождение тьмы тоже едва ли подходил на роль борца с непонятными вэррами. Но больше вариантов сирена предлагать не желала, предпочтя безжизненно повиснуть в сжимающих её руках. Пока что стоило понадеяться, что это не было окончательной смертью – причиной могло стать не только истощение, но и его магия.       Опустившись на колени, чтобы было удобнее держать так и норовящую упасть на дно сирену, Эрвиг сглотнул.       Золотые завихрения, ставшие почти прозрачными, медленно растворялись, заменяясь ослепляющей белизной, что тянула тонкие иглы к коже, желая прошить каждую клеточку. Не было сомнений – если ей это удастся, от них вряд ли и горки пепла останутся. Одиночные «молнии» обращали камни в прах, сконцентрированные в клубок, явно могли гораздо больше.       Выхода не оставалось.       Это все так отвратительно кромсало идеально разложенные полотна его плана. Выверенного с точностью до последнего шага, выписанного на десятки возможных альтернатив, вымученного сотнями бессонных ночей и не исчезающем по сей день ощущении агонии в левом запястье, будто все произошло минутой ранее. Ошметки идеальных картин разлетались, цепляя кривыми краями кожу, вспарывая. Если он отправится за Грань раньше положенного, он обязательно передаст горячий привет отцу.       Перемещая правую руку с талии сирены, тут же накренившейся вперед, на её шею и находя жилку возле позвоночника, Эрвиг резко выбросил левую кисть, с которой соскользнули безвольные женские пальцы, вперед; на ладони проступили контуры иллюзорного клинка. Когда лезвие вонзилось рядом с четвертым позвонком, губы едва заметно шевельнулись.       N’hil. Us’q’ham. Int’stum.*       И все рассыпалось кровавым золотом.

***

      В виски словно вонзили две тонких спицы, доходящих до самого мозга, и теперь методично проворачивали. Не сдержав мучительного стона, Хэль с трудом приподняла веки, казалось, слипшиеся намертво. Картинка мало изменилась: вместо полной черноты – нечто болотно-серое, но вроде бы какое-то неровное и колышущееся. Вода. И камень. Все, что сумело распознать сознание, возвращающееся толчками: оно явно надеялось вновь ускользнуть.       Хэль прикрыла глаза, прислушиваясь к абсолютной тишине, в которой пребывала: если бы не странно мягкая субстанция под спиной, она бы решила, что просто упала где-то посреди Океана, но она совершенно точно находилась отнюдь не на открытом пространстве. Насколько же оно было обитаемо – вопрос. И решить его предстояло как можно скорее.       Попытка убедиться в жизнеспособности своего тела оказалась удачной: руки слушались, хоть и как-то подозрительно подрагивали, поднимаясь, хвост тоже чувствительность не потерял – слабый удар концом плавника по чему-то холодному и твердому отозвался тянущим ощущением. Вновь открыв глаза, но теперь уже без прежней муки, Хэль оперлась локтями о мягкую субстанцию под собой и приподнялась.       Картинка перед глазами сменилась. Все тот же болотно-серый, все те же вода и камень, но теперь они собрались в неровный потолок и стены довольно широкого помещения, добавилась пара источников света, представленная слабо светящимися половинками крупных раковин, а ближе к полукруглому проему обнаружился плоский камень, заставленный странными склянками. Подтянув себя руками чуть ближе к стене, у которой стояло её «ложе», чтобы прислониться к ней спиной (что-то подсказывало – пока она еще явно не в силах самостоятельно держать вертикальное положение), Хэль повернула голову, осматривая единственный не попавший в поле прямого зрения участок, но и здесь ничего интересного или знакомого не нашла: только пара непонятных мешков, приваленных к полутемному углу.       Так просто разобраться, куда она попала и почему, вряд ли удастся.       Тем более что память не спешила выстраивать хоть какие-то логические цепочки: последнее, что сознание охотно раскрывало – вспышка ослепляющего серебра. Зона вэрров, которые очень не любили чужаков, даже если те просто пересекали их территорию по краю и не лезли вглубь. Золотые стены защиты, которой она пользоваться очень не любила из-за серьезного выкачивания сил, но это все, что она могла противопоставить проклятым созданиям океанских глубин. И попытка подпитаться чужой магией, потому что знала – резервы её спутника куда как более значительны, нежели её собственные.       И кстати о нем.       Хэль еще раз обвела взглядом помещение, но ни намека на знакомое лицо не обнаружила. Как, впрочем, и хоть какое-нибудь живое существо. Она совершенно точно была здесь одна. Но в таком случае, как произошло их разделение и почему? Да, она не справилась даже с наличием резервного источника магии, что было крайне странно: истощение пришло даже раньше, чем при использовании только собственных сил. Да, в момент, когда она упала без сознания, защита тоже должна была рухнуть. Но неужели мужчина погиб? Он казался намного сильнее.       Хмурясь, Хэль прикрыла глаза снова, касаясь кончиками пальцев точки немногим ниже ключиц. Нет. Мужчина жив, иначе бы она это почувствовала – договор создал между ними связь, не позволяющую двум сторонам просто исчезнуть из зоны видимости друг друга. Но что тогда произошло? И – Хэль поморщилась от нового укола в висках – то необъяснимое ощущение, плавающее где-то на периферии сознания искаженным отголоском, должно ли что-то прояснить?       Когда-то – кто бы только сказал, как давно? – она не существовала. И это было настолько страшно, что хвостовой плавник до сих пор холодил, стоило затронуть эту маленькую сферу воспоминания где-то глубоко внутри.       ‘Приш-шла в с-себя?’       Вздрогнув от внезапно вторгшегося в голову шипящего голоса, Хэль распахнула глаза и обернулась, чтобы увидеть насмешливо смотрящую на нее женщину, стоящую в арочном проеме. Не узнать эти длинные, почти достающие до пола и вечно спутанные медные волосы, эти черные глаза без белка и радужки, пугающие своей пустотой, было просто невозможно. Безумная провидица, спасшая когда-то и подарившая глупую, обманчивую надежду.       Так вот в чьей обители она очутилась.       ‘Это вы спасли меня?’ – мгновенно предприняла попытку хоть как-то прояснить происходящее (или, скорее, произошедшее) Хэль.       С тихим шорохом по отполированному чешуйчатым хвостом камню женщина проскользила вперед, к нагромождению склянок, и склонилась над ними, что-то выискивая. Как она это делала, будучи слепа (хотя порой думалось, что это лишь легенда, и зрение у провидицы лучше, чем у кого бы то ни было), Хэль старалась не задумываться. Это сейчас волновало мало.       ‘Я?’ – в голове раздался хриплый, дробящийся на острые обломки камней, смех. – ‘Нет, благодарить будеш-шь того мальчиш-шку’.       ‘Он жив?’ – встрепенулась Хэль, против воли царапая ногтями ключицы: руку с них она так и не убрала.       Провидица, держа в костлявых руках маленький пузырек с чем-то бледно-зеленым, обнажила острые зубы; этим оскалом пугали маленьких детей на поверхности. Но напугать такой мелочью сирену можно было даже не думать – сама не привлекательнее. Протянув ей склянку без каких-либо пояснений, провидица отползла в дальний угол и опустилась на один из мешков. Буро-зеленый хвост, выглядывающий из-под подола платья, свернулся кольцами перед ней.       ‘Что ему с-сделаетс-ся’, – все с тем же сухим смехом протянула она. – ‘Оклемаетс-ся с-скоро’.       Хэль не стала ничего на это говорить: безмолвно кивнула и откупорила пузырек. Недоверчиво принюхалась – как и ожидалось, особо приятным запахом содержимое не отличалось. Вкус наверняка будет соответствовать.       ‘Это что?’ – с подозрением уточнила она.       Провидица склонила голову, вцепившись пустым взглядом в нее. Так обычно смотрят на подопытных, проверяя новый состав. Быть частью эксперимента как-то не очень хотелось.       ‘А это чтоб ты оклемалас-сь’, – вкрадчивым голосом произнесла провидица, заставляя Хэль напрячься. – ‘Нечего было чужую с-силу поглощ-щать’.       Одним белым пятном в голове стало меньше: значит, все же проблема была не в ней. Конфликт магии. Это имело смысл и объясняло слишком быстро наступившее истощение, хотя то непонятное чувство не-существования все еще вызывало вопросы. Неужели ситуация оказалась настолько опасной?       Ей было известно о том, что далеко не все типы магии можно комбинировать между собой, и речь даже не о тандемах вроде огонь-вода (глупость, к слову – они вполне себе отлично сосуществуют): все значительно сложнее и зачастую непредсказуемо. В пределах одного вида магия может передаваться, но между разными – зависит от ее первоисточника и даже вредности отдельно взятых богов. Так было точно известно, что инцы не могут делиться магией с дриадами, причем, убьет это обе стороны, а не только получателя. Аналогичное правило действовало для крови, в которой находилась сила.       Поскольку попытки разделить магию для её носителей не являлись обыденной практикой (кому вообще хочется через такое проходить?), информации на этот счет было мало и в основном её получали совсем другим путем. Через межвидовые союзы. Если типы магии родителей были несовместимы, дети в такой семье либо не рождались, либо погибали в утробе, либо становились выродками, которых надлежало убивать.       Даже Альтерра, лояльная к любому существу, не могла дать жизнь таким созданиям.       Залпом проглотив содержимое предложенного пузырька и прикладывая все силы, чтобы не дать ему выскочить обратно – вкус был крайне мерзким, – Хэль соскользнула по стене обратно на лежанку. Голова внезапно закружилась, намекая, что сохранять вертикальное положение нет смысла. Видимо, придется еще ненадолго отложить главный вопрос.