Осколок восьмой
17 октября 2017 г., 19:34
Если в ряде религий небеса олицетворяли что-то безмятежное и светлое, куда попадали чистые души после смерти, а нечто под землей являлось зоной «ссылки» грешников, то Альтерра, вобравшая в себя несколько верований, создала собственную систему распределения. Ушедшие за Грань, которым дозволялось упокоиться навечно вместо мучительного проклятого перерождения, оставались в Садах Трехликой, что совсем никакого отношения к небесам не имели. Бездна же, порой упоминаемая как сосредоточие ужаса и жестокости, мертвых принимала лишь в одной из своих частей – сюда попадали те, кто был недостоин Садов, но и не имел достаточно количества прегрешений, потребовавших бы перерождения. Однако наравне с бесплотными тенями обреченных на существование во тьме, здесь также находились существа, которые не могла носить земля Альтерры.
Смески. Выродки. Монстры чужих миров.
Именно поэтому, чтобы оказаться в Бездне – точнее, в Нижнем Мире, входом к которому она являлась, совсем не требовалось умирать, хотя Эрвиг полагал, что он вполне может сойти за своего среди усопших. Хотя его эти земли примут еще и по другой причине – его рождение произошло именно здесь, и потому он получил метку Бездны. То, чего не имели даже родители, властвовавшие над этой территорией – они пропитались её мраком, стали её частью, но в их крови не было этой концентрированной тьмы.
Хотя особого желания наносить визит этому месту он все равно не имел.
Когда тяжелые врата, чья вершина терялась где-то в сером тумане, наконец сомкнулись за спиной, массирующий левое запястье Эрвиг сделал долгожданный вдох: весь путь до входа, пусть и относительно быстрый, поскольку прямой, он был вынужден вновь испытывать свои легкие – брать чешую у выглядящей слишком истощенной сирены даже при отсутствии каких-либо теплых чувств к той не хотелось. Проще было терпеть, зная, что хоть субстанция, что заполняла Бездну, не являлась воздухом в прямом смысле, будучи родственной той, что находилась в недавно посещенной пещере, она определенно позволит не думать, есть ли риск помереть от гипоксии.
Проходить повторно через это не очень хотелось: неясно, удастся ли выкарабкаться. А сдохнуть раньше свершенной мести как-то не прельщало.
Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Эрвиг наконец сфокусировал зрение на припорошенной пеплом долине, где когда-то цвели ирлеи, теперь окаменевшие в своей внезапной гибели. Пустошь, предназначенная для душ, чья судьба еще не определена. И возможность повернуть обратно для живых созданий. Здесь еще имелись шансы договориться со стражем, но если зайти дальше, выхода уже не будет.
Впрочем, его Эрвиг и не искал, целенаправленно двигаясь вперед и игнорируя хруст когда-то живых цветов, ломающихся под его ногами. Сирена, чье запястье он отпустил, как только захлопнулись врата, плыла где-то рядом – он особо не следил за её передвижениями: не маленькая, не потеряется. Тем более что затеряться в Пустоши невозможно, если только страж не решит поиграться и не заведет куда-то вглубь тумана. Он бы с превеликим удовольствием вовсе не брал её с собой, но упомянутые провидицей записи матери могли наконец освободить его от контракта, а искать сирену в Океане после возвращения из Бездны, особенно с учетом полного непонимания необходимого для присутствия здесь времени, совершенно не хотелось. Чем раньше они разойдутся, тем лучше.
Но сейчас ему было не до мыслей о контракте. Безэмоционально осматривая Пустошь, Эрвиг пытался понять, где он должен искать проклятые обломки: отец, явно ожидавший его визита сначала в океанскую пещеру, ничего конкретного не написал – только о том, что ему придется вернуться домой за частью из них. Как много информации здесь хранится, какие именно части скрижали, и в какой части Нижнего Мира они запрятаны, он сообщить не удосужился, видимо, надеясь сделать задачу для единственного сына практически невыполнимой. Он явно догадывался об упрямстве последнего. Оставалось надеяться, что мать с таким же упорством свои дневники не прятала.
Пустошь была огромна. С какой целью её создавали, Эрвиг едва ли мог знать – об этом не писали в учебниках, этого не рассказывали родители, вообще предпочитающие молчать относительно сути Бездны и всего, что к ней относилось. В действительности, будучи ребенком, Эрвиг не покидал территории дворца, и потому сейчас выбрал направление движения почти наугад – как далеко бывшие владения его родителей от этого места, он не имел понятия. Карт же к Бездне никто не писал: её Владыкам это было без надобности, тени скитались безвольно и бездумно, заключенные не пытались сбежать, а потому тоже не нуждались в картах. Стражи, рожденные по велению Трехликой, не дали бы и шагу ступить за пределы темницы этим существам.
Ощущая, что в глазах уже рябит от бесконечной серости пепла, усыпающего землю, силуэтов окаменевших ирлей и алого марева, Эрвиг шумно выдохнул, подавляя было всколыхнувшееся желание к Агнусу разнести здесь все. Хотя особой красоты данной местности это бы не принесло, и к конечной точке бы его не приблизило.
– Здесь всегда так… скорбно? – раздался голос за спиной.
Такая живая в своих насмешках сирена сейчас казалась какой-то подавленной. Будь она человеком, он бы решил, что Пустошь пьет из нее силы, но созданий Океана она не трогала: те тоже являлись чистым мраком. И все же, слово она выбрала верно – здесь действительно каждая крупица пепла таила в себе тонны скорби. По тем, кому уже не вернуться. По тем, кому так не повезло с судьбой. Пустошь не пугала, но полностью отнимала стремление к жизни.
Обычно бы Эрвиг промолчал – тяга сирены к неуемной болтовне шла вразрез с его коммуникативными предпочтениями. Но сейчас даже он ощущал влияние Пустоши и расползающееся по венам раздражение, а потому разговор, пусть очень короткий совершенно бессмысленный, обретал хоть какую-то значимость. Чтобы не чувствовать себя заживо погребенным.
– Не знаю, – он, сощурившись, попытался вглядеться вдаль, но это ничего не дало: все то же алое марево и серое покрывало из пепла под ногами.
– Но Ан-эсьем назвала тебя Наследником Бездны, – задумчиво произнесла сирена, приблизившись к нему слева, но все еще держась на некотором расстоянии – видимо, ощущала исходящие от него волны недовольства происходящим, – она не могла ошибиться.
Мысленно отсылающий горячий привет провидице Эрвиг хмыкнул, но соизволил пояснить:
– Этот, м, титул мной получен только по праву рождения. Но он не означает, что я изучил Бездну вдоль и поперек.
Кажется, сирена от этого короткого диалога ожила: по крайней мере, в её голосе затеплилось любопытство. Если бы Эрвиг повернул голову, он бы совершенно точно увидел, как блестят серые глаза, но этого делать он не собирался: достаточно и того, что он вообще что-то сейчас ей рассказывает, стараясь хотя бы так сбежать от горечи, скребущей грудь при взгляде на бескрайнюю Пустошь.
– Зачем мы здесь?
Новый вопрос вызвал странное внутреннее облегчение – если бы сирена продолжила его расспрашивать про обстоятельства рождения и причины полного незнания Бездны, он бы вряд ли что-то ей ответил: копаться в обрывках похороненных воспоминаний слишком короткого детства не было сил. Но, к счастью, она перешла к более нейтральной теме, хоть и тоже особого смысла посвящать её в планы не наблюдалось – здесь у нее нет активной роли.
– Ты – для получения своей части договора, – коротко обозначил он конечную точку их «прогулки» по Нижнему Миру.
Со стороны сирены донесся какой-то короткий звук – то ли смешок, то ли выражение недоверия.
– А ты?
Впрочем, все пришло к обычному любопытству.
– Ностальгия по дому, – сарказм сдержать не удалось, да и не особо-то хотелось. Все лучше, чем расписывать поэтапный план действий.
Правда, сирена, кажется, не поверила.
– А где блестящие от слез глаза и подрагивающие в волнении руки? У тебя либо эмоциональный уровень водоросли, либо слишком странное выражение тоски.
Все же обернувшись к плывущей рядом сирене, так и не решившей приблизиться, Эрвиг заметил слабую усмешку на синеватых губах. Беседу можно было сворачивать: свою роль она сыграла, хватит обмениваться бесполезными фразами. Как минимум продержаться некоторое время в текущем состоянии, получившем относительное равновесие, можно. Что делать потом, придется выяснять уже по факту.
Правда, искать решение для этого самого «потом» не потребовалось – оценив выпад сирены исключительно взглядом, Эрвиг вернул внимание картине скорби перед собой и резко затормозил: там, где алое марево сплеталось с клубами серого тумана, проглядывали контуры чего-то ослепительно-белого, будто на это нечто падали солнечные лучи. Если забыть о полном отсутствии солнца в Бездне.
Даже совершенно не ориентирующийся здесь Эрвиг понимал, что именно он увидел – Нижний Мир. Окаменевший рай для приговоренных к вечному заточению здесь душ.
Место его рождения.
***
Какой именно была её роль в Бездне, Хэль выяснила лишь уже после прохождения через Врата – процедура, как оказалось, не самая приятная. Испытывали те же ощущения души, что вереницами шли сюда, или же такой чести удостаивались только живые (пусть и относительно-формально) существа, выяснять не тянуло, равно как и совершать повторную прогулку, хотя и без того было ясно, что сделать это придется – другого выхода из Бездны нет. Если для нее он вообще имеется: о том, чтобы кто-то покидал эту местность, Хэль слышать не доводилось. Приходилось лишь надеяться на честность мужчины, который её сюда и завел. Пепел и кровь сменились уснувшим вечным сном величием белого камня, в котором были выполнены когда-то прекрасные, преисполненные великолепия, строения, наверняка служившие кому-то жилищем или даже несшие иные функции. Теперь же они постепенно разрушались, утонув в забвении – меж гладких тонких колонн изредка проплывали призрачные души, темные окна скалились неровными обломками стекол, острые шпили пронзали серое небо, силясь добраться до алой луны. Что-то подсказывало Хэль, что та являлась единственным источником света. И это в некоторой мере обнадеживало – не придется считать время до начала новых суток, чтобы заранее спрятаться от сжигающих солнечных лучей и где-то пережидать день. Проблема восприимчивости к теплому, животворящему свету все еще терзала её разум – одних ног для существования на поверхности будет мало. Зато в Бездне она могла бы находиться вечно. Только что делать здесь? Такая же тюрьма, разве что без ошейника, надетого Океаном. Воспоминания о последнем заставили рефлекторно коснуться холодными пальцами ключиц и почти случайно скользнуть ниже, вновь ощущая инородную пульсацию и убеждаясь – это не было кошмарным сном. Разве что она и сейчас спит, чем вполне можно было бы объяснить относительно спокойный побег от Океана. Момент, когда она покидала вверенную ей территорию, чтобы ступить в сосредоточие мрака, расположенное перед вратами, все еще отдавался тупой болью в хвосте, до сих пор не вернувшем нормальную чувствительность и подвижность. Если бы не иная структура субстанции, наполняющей это место, вряд ли бы Хэль могла плыть с привычной скоростью. В миг, когда она покинула воды, где была создана, ей показалось, что её прокрутили через гигантскую мясорубку, предварительно вогнав в каждую клеточку длинные тонкие иглы, конец которых после попадания в плоть растроился и начал вращение. Все еще истощенная, не восстановившаяся после двух отравлений чужой магией, Хэль давила в себе крик, чувствуя, как внутренние органы превращаются в ошметки и все скручивает многочисленными спазмами. На какое-то время она вовсе потеряла способность воспринимать реальность, готовая упасть на илистое дно и остаться там навечно. Океан не отпускает своих слуг так просто. Даже если они пытаются клясться, что вернутся. Не хотелось думать, как она намерена покинуть воду, получив ноги – ей просто обещали, что она освободится. И это единственное, за что Хэль цеплялась в слепой, абсурдной надежде. И в такой же сумасшедшей и глупой – за мужчину, до почти полной парализации кисти сжимающего её запястье, притянувшего ее к себе, когда перед глазами все обратилось во тьму. Сейчас уже не она выполняла роль проводника – скорее висела балластом, который неизвестно зачем потянули с собой. И где-то там, где сознание еще барахталось, не полностью утопленное в агонии, о стенки черепа дробился бесполый смех. А потом все стихло. Будто просто обрубили всякие связи с прошлым, что было настоящим лишь какие-то доли секунды назад. Боль растворилась, уступая место изнеможению, тьма перед приоткрытыми глазами рассеялась, только в дымке невозможно было разобрать ничего. А еще пропали всякие звуки, и если бы не ушедший куда-то в виски стук сердца, Хэль бы решила, что утратила способность слышать. Позже же она определенно утратила желание жить. Пустошь, о которой ей доводилось лишь мельком слышать, выглядела большим, просторным склепом, неизвестно для кого построенным. Вопреки своей протяженности, она не дарила ни капли спокойствия: тишина, разбавляемая хрустом осыпающихся трухой цветов, казалось, вот-вот переплетется с похоронными песнями. В какой-то миг Хэль сама была готова запеть – все, что рождал голос сирен, было создано лишь для чужой гибели: наверное, она пришлась бы здесь к месту. Только оставаться в Пустоши Хэль совершенно не хотелось. Родившиеся где-то вдалеке белые линии неизвестных строений, растущих по мере приближения к ним, вдохнули надежду, хоть и выглядели живыми не больше, чем укрытые пеплом ирлеи. Хотя, быть может, из непонятного анабиоза её выдернула не только близость чего-то отличного от серого поля, но и короткий обмен фразами с её необщительным спутником. Стоило сознаться, что, задавая первый вопрос – только для того, чтобы разбить выворачивающую наизнанку тишину, – Хэль не надеялась на ответ: наверное, ей просто хотелось услышать хоть что-то. Даже если это будет её собственный голос. Но, вероятно, даже этот слишком непробиваемый мужчина испытывал не меньший дискомфорт. Завершилось все, как и ожидалось, её фразой, на которую он не посчитал нужным отвечать, но теперь Хэль было что обдумать: хотя бы вопрос его причастности к Бездне – пока что она понимала лишь, что он родился здесь. И то, что без визита сюда она могла не получить ноги. Но все же, чрезмерное любопытство не давало спокойно существовать с полученной информацией – даже если это никак не относилось к ней и её потребностям, она хотела выяснить как можно больше и о месте, где они оказались, и о собственном спутнике, чьего имени она до сих пор не знала. К слову, хотя бы это упущение, пожалуй, стоило наверстать. Уж эти-то сведения никто конфиденциальными считать не собирается? Потому что на большую часть вопросов мужчина реагировал так, словно она маниакально расцарапывала гноящиеся раны и лезла в самое личное. Сирены, конечно, чувства такта не знали и вообще мало думали над уместностью слов, но даже если отринуть это, разве она затрагивала действительно что-то, что не стоило трогать? Проплывая сквозь облако густого тумана, за которым открывалась картина более приятная, чем скорбная Пустошь, Хэль все же сократила выдерживаемое с самого момента прохода через врата расстояние, чтобы решиться: – Не думаешь, что мы кое-что забыли? Выражение лица даже соизволившего обернуться к ней мужчины почему-то вызвало желание рассмеяться: в темных глазах искрой проскочило недоумение – такого вопроса он явно не ожидал. Довольная произведенным эффектом, Хэль, зная, что нормального ответа не получит, пояснила: – Представиться не хочешь? Как-то странно путешествовать с незнакомцем, не находишь? Тем более что все как-то очень несправедливо: ты мое имя знаешь. О том, что это вышло случайно, стараниями Ан-эсьем, упоминать не стоило. Мужчину, кажется, её словоохотливость в восторг не привела: еще на втором вопросе он поморщился, отворачиваясь и продолжая путь. Впрочем, это уже не удивляло. Но все же, прежде чем Хэль решилась послать в невозмутимую спину еще парочку фраз, намекающих на абсолютное незнание её обладателем базовых знаний этикета, в воздухе повисло равнодушное: – Эрвиг. – И все? – уточнила она, удержавшись от порыва встретить аплодисментами выданную информацию: выводить из себя и без того напряженного мужчину не хотелось. – А где там длиннющая приставка титулов и прочего, что полагается избранным и особенным? Если говорить начистоту, то, насколько длинным должно быть имя у существ с поверхности, было загадкой для Хэль: слуги Океана имели короткие односложные имена, являясь не больше чем приложением к силе, а потому не имея права на полноценную личность. У людей, кажется, существовали какие-то официальные метки принадлежности к роду, но как это было у Первородных, вряд ли кто знал. Кроме них самих, безусловно. В действительности то, что ей открыли имя, можно считать чудом, если только оно не фальшивое. Особой ценности для нее оно не представляло – договор заключался совсем не на его основе, как у некоторых рас; но любопытство удовлетворить стоило. Отвечать на явно не самый важный вопрос Эрвиг, очевидно, не собирался, но молчание, мягкими перьями щекочущее холодную кожу, между ними колыхалось недолго: ровно до какого-то полуразрушенного круглого строения. Оплетенные сухими лозами неизвестных растений колонны на террасе уже давно пошли сотней трещин и сохраняли целостность лишь чьей-то волей, из массивных двустворчатых дверей вынули часть камней, которыми они были инкрустированы, но оставшиеся все так же, как и в первый день, поражали своей чистотой. За разбитыми окнами не просматривалось ничего кроме густой тьмы, в которую совсем не хотелось окунаться, но Эрвиг почему-то заметно переменился в лице, хоть и все так же почти нечитаемом, и сделал шаг на первую ступень. Когда его левая ладонь легла на лишенную всяких отмыкающих механизмов дверь и Хэль увидела, как выходящая парой линий на тыльную сторону запястья метка засветилась, а после тем же светом отозвались уцелевшие камни, вопросов не осталось. – Возьми меня за руку. Прозвучавший хриплым голосом приказ явно имел под собой что-то кроме простого желания заставить подчиняться. Что именно, Хэль уточнять не стала – давление, внезапно упавшее на грудь, заставившее все еще чужое сердце пропустить удар, намекало, что сейчас не до праздного любопытства. Ледяные женские пальцы осторожно скользнули по протянутой широкой ладони, сплетаясь с грубыми мужскими в странном жесте; из приоткрывшейся щели меж дверьми пахнуло смесью крови и агонизирующих криков. Еще не вплыв внутрь, Хэль знала – это не то возвращение домой, о котором слагают радостные песни.
