Тень холодного рассвета

      Наложить текущую картинку на прошлую было почти невозможно: все, что Эрвиг помнил из детства – просторные помещения, десятки свечей, что-то светящееся, напоминающее большой цветок, лежащий в руках отца, и песни матери. Белый мрамор, золотые блики и алые всполохи – три ключевых цвета места, где он вырос, едва разбавляемых черными пятнами ирлей, которыми были украшены практически все комнаты. Однажды Эрвиг умудрился разбить большую напольную вазу: огромный, пышный букет рассыпался по полу, и этот забивающийся в нос горько-пряный аромат до сих пор, кажется, ощущался. Сейчас все вазы, сохранившиеся до этого дня, пустовали, золото померкло, а в алом сиянии, затопившем пришедший в упадок двор, отчетливо слышались крики боли – все здесь навечно запомнило последние мгновения тех, кто правил Бездной не так давно.       Теперь здесь не осталось никого – тот проклятый титул Трехликая никому не передала.       Хотя, быть может, просто Бездна больше никого не согласилась принять: насколько Эрвигу было известно, это пространство никак не подчинялось богам, существуя по собственным законам. Он был проверен на родство и впущен исключительно по праву крови, плывущая с ним сирена получила доступ только потому, что он взял её за руку, ментально приказывая чему-то, незримо оберегающему Нижний Мир, не трогать её. Возможно, эта сила бы убила сирену так, что он бы не пострадал из-за невыполненного договора: в конце концов, Бездна явно была ему рада, если такая формулировка вообще допустима. Но сейчас гибель сирены ему совсем не выгодна.       Никакой гарантии, что не придется опять исследовать Океан на предмет обломков скрижали (точнее, он знал, что еще два хранятся где-то там), и самостоятельно он это сделает только в случае, если вся вода вдруг исчезнет.       Зато здесь он может разобраться со всем собственными силами, разве что совсем неясно, как много времени это займет и куда вообще направиться. Но, раз никто и ничто не поторапливает (например, необходимость срочно глотнуть воздуха), можно для начала просто осмотреться. Сократить срок этого занятия не получится – сирена все равно ничего не найдет: обломки явно защищены от стороннего взгляда. Рискнуть прибегнуть к тому, с чем он так и не научился нормально управляться?       В теории, Бездна должна его подпитывать, поэтому за явный перерасход сил волноваться не следует, но насколько все это реально на практике – Эрвиг никогда не имел возможности проверить.       Медленно выдохнув, чтобы очистить сознание, он прикрыл глаза и попытался растянуть темное облако перед закрытыми веками: выходило отвратительно – слишком скользкая материя не давалась, утекая из-под пальцев, а если и удавалось её схватить, она тут же рвалась. Подавляя в себе раздражение, Эрвиг силился сделать собственные движения еще аккуратнее, еще легче, еще более неторопливыми и осторожными.       Когда первый клочок сгустка мрака приклеился к бесплотным пальцам, внутри всколыхнулось ликование – только праздновать победу было рано: таких клочков еще больше десятка, а терпение уже почти полностью обнулилось. Внешне он сохранял абсолютное спокойствие, но это не означало аналогичное состояние за бесстрастной оболочкой. Поджимая губы до белизны, Эрвиг вцепился в следующий обрывок концентрированной черноты.       И все же, сил хватило только на половину – абсолютный предел. Поднимая веки, Эрвиг поморщился от рези в левом глазу и картинки перед собой – разбитое полотно, изучать которое теперь стало еще труднее. Словно бы то, что он желал увидеть (сокрытое), разодрали и раскидали, хаотично налепив на привычное изображение. Золотая нить, что кривой диагональю шла от верхнего левого угла, обрывалась резко на расстоянии половины рха от начала, а после продолжалась где-то по центру, и что было в той части, которую он видел пустотой, явно придется выяснять практическим способом.       Чем сильнее Эрвиг старался соотнести сокрытое и явное между собой, вытягивая на передний план первое, соединяя рвущиеся направления в единую сеть, тем больше игл вгонялось в глазное яблоко и тем больше света появлялось из ниоткуда. Казалось, пространство скоро затопит это странное белое сияние.       Изумленный вздох где-то слева остался бы незамеченным, если бы не последовавшее за ним полное любопытства и какого-то непонятного ужаса:       – Что с тобой?       Зажмурившись и вновь открыв глаза, чтобы хоть немного затемнить картинку, Эрвиг повернул голову на голос – и встретился с напряженным взглядом сирены, смотрящей на него в упор.       – Что?       Она непонятно дернула кончиком хвоста, прежде чем сбивчиво пояснить:       – Твои глаза, – она шевельнула беззвучно губами, словно подбирая более правильное слово, – разные. Цвет. Они были темными.       Шумно выдохнув, Эрвиг кивнул, снова оборачиваясь к широкой стене, облицованной мрамором и лишенной каких-либо деталей интерьера: подле нее располагался камин и только – никаких картин, цветочных горшков и прочих лишних элементов. И уж тем более никаких потайных хранилищ: абсолютно цельный мрамор.       – Особенности крови, – произнес он, понимая, что сирена просто так любопытство не утихомирит, а значит, замучает еще десятком вопросов на ту же тему; проще сразу рассказать. – У родителей были светлые, я получил темные. Метка Бездны.       – А сейчас?.. – её пронзительный взгляд он мог ощущать кожей: впивающийся куда-то в висок, он словно ментально требовал дать развернутые ответы без лжи. Правда, вряд ли создания Океана владели такой силой. – Ты что-то сделал и испытываешь боль.       Или же её взгляд читал истинные эмоции. В это верилось сильнее.       – Попытался воспользоваться силами матери, но вышло только отчасти, поэтому такой эффект. Приятного мало, – он усмехнулся, продолжая отпечатывать на сетчатке каждый элемент, что проявляло это не идеальное зрение.       Хотя, здесь он отчасти приуменьшил степень проблемы: это действительно были отвратительные ощущения, так что со словом «боль» сирена не ошиблась. Разве что ей эта информация ни к чему.       – Без этого никак? – уточнила она, отплывая, судя по движению, замеченному краем уже начавшего слезиться глаза. В голосе, обычно насмешливо-лукавом или безжалостно-равнодушном, сейчас звучало что-то странное. Совсем не присущее детям Океана.       Впрочем, она вообще ощущалась как-то не так с самой их встречи после его мнимой смерти. Только он не мог разобрать, что именно.       Может, это влияние Бездны?       – Не испытываю желания остаться здесь лет на десять, а без сил матери поиски вести можно хоть до новой лунной гибели.       После короткого осмотра стало ясно – здесь проводить дальнейшее изучение бесполезно: все чисто, даже без намека на тайники. Приметив уходящую спиралью вверх лестницу в дальнем правом углу, Эрвиг двинулся туда, не заботясь о местонахождении сирены – все равно последует за ним. Да и даже если нет, во дворце не заблудится.       – Может расскажешь, что ты ищешь?       Она действительно последовала за ним, покидая облюбованный противоположный угол, где что-то осматривала; спиной он ощущал её пристальный взгляд, словно бы прикипевший к коже. Если отдирать – только с кусками плоти.       – Зачем?       – Сократим срок поисков до пяти лет, – послышался короткий смешок. – Чем раньше ты разберешься со своей целью всей жизни, тем быстрее я получу причитающееся мне. Не думаешь, что помочь тебе – в моих же интересах?       Резонно. Хоть и не без подвоха – от созданий Океана можно всего ожидать.       – С каких пор сирены помогают кому-то? – толкая чудом еще не отвалившуюся дверь, ведущую явно в спальню, угадывающуюся по большой кровати с истлевшим покрывалом, готовым рассыпаться пеплом, хмыкнул Эрвиг.       – С тех же, с которых вдруг получают сердце, – слова были произнесены так, что мало кто бы их услышал, но абсолютная тишина дворца и тот факт, что они находились в Нижнем Мире, месте, явно считающем Эрвига своим по крови, не давали даже самому тихому звуку проскочить мимо его уха.       Резко затормозив, он бросил взгляд через плечо: сирена явно не шутила, потому что на лице не читалось и грамма веселья – оно было даже слишком мрачно для такого существа. Подобная эмоция скорее ему считалась родной.       Сердце у сирены – это звучало настолько абсурдно, что в иной ситуации Эрвиг бы расхохотался, но сейчас мог только смотреть на невысокую грудь, едва прикрытую золотой чешуей. Ровно туда, где должен был пульсировать упомянутый орган.       И даже не подумал об уместности внезапного жеста: кончики пальцев сами коснулись белой кожи, ощущая твердость ребра. И то, чего ощущать не должны были.       Нелепо, дико, но сердце действительно билось.       Так медленно, что впору бы подумать о его желании остановиться, но пульсация была размеренной, совсем не намеревающейся затухать, и сирена абсолютно не выглядела умирающей. Скорее запутавшейся и вдобавок озадаченной чужим прикосновением, но уж точно не собирающейся упасть безжизненно. Полностью сбитый с толку, Эрвиг медленно провел по линии ребра под грудью, обрисовывая едва заметный полукруг больше на инерции, чем реально осознавая это движение.       Кровь не вода. Ничего не зная о наклонностях матери, он сейчас испытывал те же чувства: интерес, азарт, желание дознаться до сути.       У сирен никогда не было сердца.       Хэль стала единственной в своем роде и оказалось до покалывающих мурашек в ладонях любопытно – что еще в её отношении возможно. Влияет ли на нее как-то обретенное и полностью ей чуждое сердце? Сумеет ли она сжиться с ногами, которыми так грезит? Какие еще изменения она способна перенести? Все это вообще никак не коррелировало с его собственными целями и потребностями, но по какой-то причине плотно вцепилось в разум, на миг отсекая все прочее. И требуя только одного – ответа на спонтанные вопросы.       – Эрвиг?..       Он моргнул, фокусируя затуманенный взгляд на серых глазах, взирающих с непониманием и слабой опаской, и, медленно приходя в себя, осознал – он так и не отнял руки, продолжая пропускать сквозь окаменевшие пальцы едва слышную пульсацию. Отдающие синевой губы сирены вновь шевельнулись, но беззвучно, будто она в последний момент загнала все слова обратно.       Отойдя от нее на шаг, Эрвиг помассировал точку между бровей и направился к выходу из спальни, бросая напоследок, даже не обернувшись:       – Ты все равно ничего не найдешь. Можешь просто осмотреть дворец.       И исчез за протяжно скрипнувшей дверью.

***

      В царстве пепла, пыли и обломков былого не существовало и намека на уют или жизнь, но уплыть подальше Хэль хотелось совсем по другой причине. Она ощущала себя здесь чужой. Будто каждый камень был готов вылететь из своей ниши, чтобы оставить след на белой коже. Будто стены намеревались резко сдвинуться, подговорив на это и потолок, чтобы замуровать её в склепе на несколько тысячелетий, пока она сама не смешается с прахом времени. Дворец не желал принять её или же испытывал, но в последнем не было смысла: она и так надеялась как можно скорее покинуть Нижний Мир, хоть и возвращаться обратно в Океан совсем не стремилась. Сменять одну клетку на другую – едва ли самая приятная перспектива.       Но пока Эрвиг не найдет то, что ищет (она догадывается, что это как-то связано с тем обломком скрижали), у нее новое место обитания. Вполне вероятно, что надолго.       Она же помочь ничем не может.       Сирены лишены магии как таковой – они являются сосудами силы, они охраняют свой участок, но в случае вторжения чаще дают сигнал, чем вступают в борьбу. Они – защита, они – зачарование. И источник чего-то неизведанного. Но не более. Сейчас почему-то от осознания собственной бесполезности стало не по себе: альтруистических побуждений как не было, так и не проснулось, но ускорение процесса было бы ей самой во благо, поэтому понимать, что возможности нет, оказалось неприятно.       Медленно повернувшись вокруг себя, Хэль попыталась обнаружить хоть что-то, выбивающееся из понятий «забыто» и «не стоит внимания». Белый мрамор на стенах и на полу, цельные плиты, вряд ли когда-то дробившиеся для тайников; золото и какие-то камни в многоярусной люстре и одиночных канделябрах, установленных над широкой постелью, когда-то имевшей балдахин, о чем говорил полукруглый остов под самым потолком. Алое покрывало, за столетия выцветшее, но хранящее капли былой роскоши. Светлое дерево стеллажей и тонкое, каким-то чудом не разбитое, стекло низкого столика, на котором остался сухой букет рассыпавшихся по нему цветов. Черные бутоны потеряли жизнь, но не красоту. И, что удивительно, не аромат – склонившись над ними, Хэль уловила тонкие горькие ноты, не вызывающие отвращения: они были настолько чистыми и свежими, что этот аромат она бы не спутала ни с каким другим. Существовало ли нечто такое же на поверхности или эти цветы росли исключительно в Бездне?       Она бы хотела дотронуться до их живых головок. В Океане цветов не было, а безликие водоросли едва ли могли привлечь кого-то кроме рыб. В качестве корма.       Угловой рабочий – судя по паре ящичков сбоку и каким-то листам на поверхности – стол уместнее бы смотрелся в кабинете, но, наверное, хозяйка (комната выглядела явно женской) спальни предпочитала не разграничивать труд и отдых. Или же трудилась слишком редко, чтобы выделять отдельное помещение под такие мелочи. Подплыв ближе, Хэль заинтересованно дотронулась до отчего-то не потерявших изначального вида листов, содержащих странные рисунки и формулы – местами жирно зачеркнутые, где-то выведенные так крупно, словно этим показывали свое главенство. Язык Хэль был абсолютно незнаком, общий вид вычислений тоже, да и рисунки мало о чем могли сказать: таланта их автор не имел. То, что Хэль сейчас видела восьмилепестковым цветком с рыбьей головой посередине вполне могло быть, например,.. да чем угодно. Хотя бы потому что её собственная трактовка никакой логикой не отягощалась.       Влекомая врожденным любопытством сирен, Хэль провела пальцами по изящной ручке и потянула за нее; брови поползли вверх – никакой защиты. Ящик послушно выкатился вперед, обнажая свое содержимое: кучу таких же исчерканных листов, маленькую каменную сферу молочно-белого цвета, назначение которой с ходу было не понять, и черный бутон явно тех же самых цветов, что и на стеклянном столике. Видимо, хозяйка спальни их очень любила.       Продолжая потворствовать самым низменным желаниям, Хэль вытянула следующий ящик: улов оказался немногим богаче – вытесанная из черного камня с золотыми прожилками шкатулка, которую она тут же переставила на столешницу, чтобы заглянуть внутрь чуть позже, и непонятные склянки с чем-то сыпучим и жидким разных оттенков. Густое и темно-бурое походило на кровь, остальное распознать не удалось. Впрочем, не сказать чтобы Хэль сильно старалась.       Решив, что больше осматривать нечего, Хэль задвинула ящички обратно и подцепила длинным ногтем крышку шкатулки. Откинулась та не слишком легко, но все же без явного сопротивления. Внутри, вопреки ожиданию, крылись совсем не драгоценности. Точнее, из драгоценностей здесь обнаружилась только золотая бабочка с сиреневым крупным камнем в вершине большого крыла и искусно сплетенными узорами по нему же. Чуть помедлив, Хэль все же осмелилась дотронуться до интригующего её изделия – не выглядящего особо дорогим, но почему-то приковывающего взгляд. И зашипела: острая вершина крыла уколола протянутый палец до крови, будто была заточена исключительно для этого. Выступившая лиловая капля скользнула по золотым завиткам, тут же впитываясь в металл; камень сменил цвет на насыщенно-фиолетовый, где-то внутри появились алые прожилки, которые, кажется, даже светились.       Сбитая с толку, замершая от неожиданности, но не отнимающая руки Хэль никак не могла оторвать взгляда от странного украшения. Даже в момент, когда металл вдруг потек и жидкими золотыми нитями оплел её палец, переползая выше, на кисть, что сопровождалось сильным жжением, она будто загипнотизированная только смотрела на него. Все закончилось достаточно быстро – едва ли это длилось дольше пары медленных ударов ее сердца; на белой коже не осталось ни следа от ожогов – только изящная бабочка на правом запястье, кончик крыла которой вылез на тыльную сторону кисти и потому место, где был камень, попало четко на косточку.       Какого Агнуса только что произошло – Хэль не понимала. И желание дотрагиваться до остальных предметов в шкатулке как-то подстерлось.       Но природное любопытство брало верх: на обитом темным материалом дне лежало еще два каких-то тонких маленьких свитка, обвязанных лиловыми лентами, четыре ключа в связке и простой овальный медальон на цепочке. Хэль замялась – пальцы зудели от желания проверить досконально абсолютно все, но мерцающая на запястье бабочка явно пыталась охладить пыл: не хватало еще каких-нибудь сюрпризов от остальных вещей. С первым бы как-нибудь разобраться.       И все же, после минутной борьбы с чувством самосохранения, в наличии которого у себя она серьезно сомневалась до этого момента, Хэль все же осторожно ткнула ногтем один из свитков. Ничего не случилось. Моргнув, она наморщила лоб, но все же ткнула его же снова. Подождала. Снова ничего. Послав все в Бездну (и мысленно умилившись уместности этого ругательства здесь), Хэль вынула свиток из шкатулки и едва не выронила из пальцев, когда он вдруг начал расти.       Проклятая магия!       Теперь он был вполне обычного размера и как его вернуть к изначальному состоянию, Хэль не соображала: это совсем не по её части. Значит, просто запихает в ящик, а не в шкатулку – здесь все равно уже никто не живет, вряд ли кого-то будет волновать, что где лежит. Закончив на этом с глубокомысленными рассуждениями, Хэль ногтем разрезала узел; тонкая лента упала на мраморный пол, свиток с едва слышным шелестом развернулся. И опять ничего нового не подарил – все те же формулы и рисунки, разве что последние выглядели не в пример понятнее тех, что обнаружились ранее. Может, это чистовик? Или автором был кто-то другой?       По крайней мере, здесь удалось угадать драконий хвост, какую-то когтистую руку и существо демонической касты. Уже не цветы с рыбьими головами, и за то благодарности возносить хочется. Формул, правда, больше, чем рисунков, поэтому смысла откопалось ровно столько же, сколько на прочих листах – ноль с минусом. Задумчиво почесав ногтем кисть руки, удерживающей раскрытый свиток, Хэль сошлась с самой собой на мысли, что все эти результаты чужого творчества нужно взять с собой и допросить на их счет Эрвига. Слишком уж интересно, что в них написано.       Следующей честь быть проверенным выпала медальону, подцепленному за цепочку на самый кончик длинного заостренного ногтя. Цепочка вроде покушений на руку совершать не планировала, и потому, осмелев, Хэль все же рискнула перехватить и сам медальон, чтобы, найдя щель, раскрыть его.       И окаменеть – к счастью, лишь фигурально.       Внутри, как это и бывает с такими милыми безделушками, создающимися исключительно ради памяти, а не красоты, чьей-то уверенной рукой был выведен лик светловолосой женщины с непонятного, зеленовато-серого оттенка глазами, смотрящими непреклонно и даже, в некоторой степени, жестко. Этот взгляд, хоть и в исполнении совсем других глаз, Хэль уже видела. Как и видела эти тонкие, резкие черты.       И даже если бы она вздумала усомниться в глупой, мгновенно пришедшей на ум теории, шансов не оставило бы другое изображение, оставленное в соседней створке: светловолосого ребенка с непроницаемыми темными глазами.       Даже вязь на лицевой стороне медальона отчетливо говорила о том, кому он принадлежит.