Тень холодного рассвета

      Предугадать мысли собственных родителей Эрвиг мог только отчасти – по большей степени отца, поскольку мать он вовсе едва помнил, будучи отлученным от нее в возрасте года. И все же, даже в отношении отца он несколько просчитался: трон ему оставили. Завещали или нет, вопрос еще тот, но если судить по отсутствию какой бы то ни было власти в Бездне, а также её пустоте и запустении, царивших в бывшем дворце, передавать уже практически нечего. Высшие нашли, как разобраться с управлением на этом участке, и все, что осталось от прежней системы – только вот это место, что когда-то он мог назвать домом.       Просторный зал навечно сохранил раздирающие душу агонизирующие крики. Ту вспышку, на какое-то время уничтожившую зрение и слух, Эрвиг запомнил едва ли не лучше, чем все, происходившее с ним в последующие двадцать с лишним лет. Потому что это был миг его потери. Миг, определивший дальнейшую жизнь. Дальнейшие цели. Решивший судьбу межмирья.       Осколки, на которые разбились две высокие фигуры, оставили тысячи порезов на коже, даже не коснувшись её – истаяв еще на подлете. Фальшиво-сочувствующий взгляд с какой-то толикой вины сразу дал понять, чье участие в произошедшем неоспоримо. Чья роль здесь ключевая.       Трехликая будто бы даже испытывала сожаление за то, что подарила ему одиночество. Но это не могло даровать ей прощения: в его глазах она стала убийцей. Той, которая однажды будет вынуждена ответить. И не только за уничтожение собственных детей – за его пятисотлетний анабиоз.       Потому что она увидела в его лице опасность. Наверное, даже пожалела, что её рука не поднялась еще и для его смерти. Эрвиг слышал, как она говорила с Высшими о нем. Как сетовала на его рождение. Как радовалась тому, что больше Владыки Бездны не оставили после себя потомков, хотя могли.       Эрвиг ощущал ненависть: чистую, острую, ядовитую.       Дети нелюдей, особенно Первородных (это тоже когда-то было желанием Трехликой, теперь обернувшимся против нее), развивались быстрее обычных. Ребенок, что застал лишь третью истинную луну, мог бы куда проще принять факт смерти родителей, совсем не осознавая сути произошедшего, будь он человеком. Но он им не был. И он слишком хорошо понимал, что именно увидел. И по чьей вине.       Сжимая длинными пальцами широкую костяную ручку трона, Эрвиг уперся лбом в холодный край высокой спинки, в выплескивающемся изнутри раздражении скрипя зубами. Картина двадцатилетней (не считая пяти сотен лет анабиоза) давности все еще ярким пятном резала глаза, заставляя каждую ночь просыпаться от криков в ушах. Каждую ночь говорить себе, что осталось немного. Что он уже почти у цели.       Если бы только не эта агнусова разбитая скрижаль.       Всепрощение – не то, чем его одарили при рождении. Кровь матери – непокорной, упрямой, тянущейся к власти женщины – совершенно точно текла по его венам, определяя его натуру. Впрочем, власти он не желал: смотрел на вырезанный из белой кости трон с фамильным гербом в центре вершины спинки и не ощущал ничего, кроме странной горечи. Сквозь время и память Эрвиг видел уверенную, гордую фигуру отца, черт лица которого разобрать не мог, но знал, что в момент, когда тот восседал здесь, смотря на очередного визитера, целующего ноги, он выглядел равным своей создательнице.       И все равно для него он всегда оставался отцом – не далеким Владыкой: даже сидя у него на коленях здесь, в тронном зале, пытаясь выслушать очередное прошение (хотя это было до безумия скучно), Эрвиг слышал ехидные комментарии отца, отпускаемые по мыслесвязи, и даже удостаивался возможности решить судьбу явившейся на поклон души. В такие моменты отец представлял его как будущего Владыку, которому присягали на верность уже тогда. Хотя Эрвигу хотелось совсем не власти и почестей, а снова видеть лицо матери рядом. Которую он почти не знал.       Пока он не выяснил, что родители были обречены на перерождения, он намеревался сначала потребовать от Трехликой вернуть из-за Грани их души, и лишь потом убить её.       Теперь же осталось лишь одно.       Вцепившись напряженными пальцами в полураскрывшийся черный каменный бутон чуть больше пары соединенных вместе ладоней, внизу которого расположились скрещенные алые полумесяцы (определенно идея герба шла от матери), Эрвиг с силой дернул его, выламывая из спинки – не без использования магии: с этим камнем иначе было бы не совладать. И уже совсем другим, более тонким потоком силы, с едва ли не ювелирной аккуратностью принялся разрушать верхний слой, чтобы после оставить в пальцах небольшого размера обломок золотой плиты.       Еще одна часть проклятой скрижали.       – Ты это искал?       Голос сирены, возникший за спиной на расстоянии трех-пяти шагов, заставил выразить в собственный адрес несколько ругательств: так очевидно уходить в себя было непростительно. На месте сирены мог бы находиться враг, и это даже если бы не стоило ему жизни, настроение и планы могло бы несколько… потрепать. Убирая добытый обломок в карман штанов и делая себе заметку поискать хоть какую-то одежду и сумку здесь (хоть и вероятности найти что-то полезное было мало), Эрвиг обернулся. В глаза сразу бросились скрещенные на груди руки, что-то под собой укрывающие. Что-то, завернутое в старое покрывало, по неясной причине врезавшееся ему в память.       – Увлекаешься расхищением дворцов? – осведомился Эрвиг, в какой-то мере даже заинтересованный, что такого могла обнаружить сирена, чтобы прихватить это с собой: если некоторые источники не врали, эти существа были падки исключительно на драгоценности. Впрочем, как и большинство женщин.       Могли ли остаться во дворце какие-то вещи матери, когда Трехликая так стремилась уничтожить все напоминания о своих детях?       – Было бы что расхищать, – пожала плечами сирена, подплывая к трону и опуская сверток на него. – Но пару интересных вещиц все же откопала.       Судя по тому, как активно она развязывала узел, в её планы входило поделиться находками: даже подозрительно, зачем. Вряд ли она думала, что там будет что-то полезное ему.       Когда края выцветшей алой ткани упали на отполированную костяную поверхность, вниманию предстала пара свитков, несколько листов исписанной бумаги, каменная сфера памяти и какие-то колбочки. Эрвиг сомневался, что даже при вдумчивом изучении сможет сказать, что это такое и в чем заключается ценность всех этих вещей. Видел он их совершенно точно в первый раз. Сирена же вдруг протянула ему сжатую в кулак руку, заставляя уделить ей внимание, и еще до озвученного вопроса разогнула пальцы.       На ладони покоился маленький овальный медальон с тонкой цепочкой.       – Мне кажется, это должно быть у тебя, – без объяснений сообщила она и, не дожидаясь его реакции, ухватилась за его кисть, вкладывая ему в руки находку.       Нахмурившись и абсолютно не понимая, откуда такая уверенность и зачем вообще ему какая-то безделушка, Эрвиг приблизил медальон к лицу и задержал дыхание: вязь на лицевой стороне в точности повторяла ту, что украшала его левое запястье. Наверное, сирена руководствовалась той же ассоциацией. Со щелчком раскрыв тонкие створки, он осознал, что это было не единственной причиной (а сирена совершенно точно не побрезговала возможностью заглянуть внутрь): Эрвиг не помнил лица матери, но серые глаза, что сейчас смотрели на него в упор, больше никому принадлежать не могли.       И свой собственный детский портрет он бы тоже узнал в любом состоянии.       Почему эта вещь осталась здесь? Почему сирена смогла так спокойно дотронуться до нее? Почему… Эрвиг захлопнул створки, сжимая медальон в ладони так, что мог чувствовать силу, с которой тонкие грани врезаются в кожу. И поднял голову.       – Где ты это нашла? – медленно, едва ли не выталкивая из себя каждое слово, потребовал он ответа у наблюдающей за ним сиреной.       Та даже не шелохнулась под тяжелым взглядом.       – В спальне, – бросила небрежно и склонилась к остальным находкам. – А еще там были вот эти свитки, шар и листки с какими-то непонятными рисунками, – продолжила она рассказ тем же непринужденным тоном, – но в других языках и чужом творчестве я ничего не понимаю.       – Хочешь сказать, они тоже имеют ко мне какое-то отношение? – медленно выдыхая, чтобы успокоиться, уточнил Эрвиг: его какие-то древние записи волновали мало. Разве что та самая скрижаль, но бумажных дублей она точно иметь не могла.       Это было бы слишком просто.       – Ну если у тебя в роду болтались драконы и еще какие-то непонятные существа, – насмешливо отозвалась сирена, следом добавляя: – Говорю же, я в других языках ничего не понимаю. Что и к чему имеет отношение – разбираться уже тебе.       Эрвиг и сам не мог сказать, кем он являлся: ему была неизвестна раса его родителей, хотя смутные предположения на основе информации о первых днях деяний Трехликой имелись. Но все же, этого мало для полноценной картины. То, что непонятно чьи записи прольют свет, он сомневался, однако, раз уж попал домой, так проще сейчас проверить все: повторный визит совсем не планировался.       Развернув первый из попавшихся под руку свитков, Эрвиг прислонился боком к трону; непонятные рисунки с какими-то обрывистыми формулами, пояснение к которым явно стоило искать где-то в другом месте – к его цели все это точно отношения не имело. Короткие фразы, набросанные угловатым тонким почерком на древнем, разбирались с трудом: этот язык не учили повсеместно, ему в силу возраста как-то уроков от родителей не досталось, а после он ухватывал знания отрывками и самостоятельно. И отнюдь не находился сейчас на том уровне, когда можно с легкостью и говорить, и писать. Даже читать – и то, едва, только чтобы распознать общую суть.       Ситуация имела еще одно осложняющее обстоятельство: в некоторых фразах встречались слова, не принадлежащие древнему, и к общему тоже не имеющие отношения. Стоило предположить, что они заимствовались из языков других миров, сообщающихся с Альтеррой – если учесть, что родители имели к ним доступ, это становилось вполне реально. И тогда закрадывалась мысль о важности данных записей. Хотя почему их полностью не делали на иномирном в таком случае?       Все так же хмурясь, Эрвиг пытался вытянуть смысл из написанного, но все, что удавалось установить – эксперименты. Автор этих формул и рисунков изучал свойства крови и магии. Все остальное требовалось буквально по слову разбирать, переводить и компоновать. А с учетом того, что записи носили хаотичный характер, фразы между собой связывать было бесполезно, и это еще сильнее сбивало с толку.       Где-то в сознании прошелестел голос сумасшедшей провидицы – «Изучи записи своей матери – может что поймешь».       – Что там? – то ли сирене надоело его молчание, то ли она среагировала на его мрачный вид, но дольше безмолвно наблюдать за ним она не пожелала, подплыв ближе и едва ли не заглянув в тот же свиток (что смысла не имело: язык бы сам не изменился).       Если это действительно были записи его матери, в них предстояло разбираться хотя бы из-за его личной части договора. Придется не только изучить найденные листы, но и откопать какие-то поясняющие их материалы. Провидица же не предлагала ему довольствоваться только этим? Или?..       – Предположительно – твои ноги, – хмыкнул Эрвиг, почти буквально кожей ощутив всплеск любопытства рядом: сирена встрепенулась, приблизившись настолько, что теперь касалась его плеча своим – ледяным и влажным.       Потянув к себе свиток за край, но не вырывая из рук – скорее просто пытаясь рассмотреть написанное чуть лучше, будто бы там что-то поменялось и теперь стало ей ясно, – она пожевала отдающую синевой губу.       – Ты уверен?       – О чем тебе говорит слово «предположительно»? – саркастично поинтересовался Эрвиг, краем глаза наблюдая за сменой эмоций на лице не так давно казавшейся ему абсолютно неживой сирены.       Сейчас она выглядела полной противоположностью себе же. Странное желание было настолько важно для нее?       Обернувшись так, что он получил возможность рассмотреть каждую прожилку в стальной радужке, она задумчиво наморщила лоб.       – О том, что тебе предстоит превратить его в «совершенно точно»?       – Мне преисполниться гордостью за такую невероятную веру в мои возможности?       – И заодно начать придумывать эскиз статуи, которую тебе воздвигнут за первый случай дарения ног сирене. Попадешь в учебники истории.       – Это мне и без твоих ног светит.       То, что готовящиеся действия не пройдут даром для всего межмирья, он знал без всяких предсказательниц. Правда, увековечен в камне он окажется посмертно, если только взбешенные Высшие не решат уничтожить все напоминания о его существовании, как это сделали с его родителями.       Сирена, явно заинтригованная, сощурилась, продолжая удерживать их зрительный контакт.       – Планируешь еще более серьезные подвиги? – протянула она вкрадчиво, внезапно отпуская край свитка, чтобы сложить руки ему на плечо и упереться подбородком в край тыльной стороны ладоней, тем самым еще сильнее сокращая расстояние между их лицами. – Мне нужны будут доказательства нашего знакомства – будет на чем потом заработать.       Эрвиг подавился вдохом: такого развития событий он точно не предполагал. То, что сирена была готова воспользоваться всеми и каждым, не удивляло, но непосредственно сейчас эта фраза как-то выбилась из стройной цепочки ожидаемых.       – И какого же доказательства ты хочешь? – начиная находить это забавным, в тон ей задал вопрос Эрвиг.       Сирена неопределенно махнула хвостом, растягивая синеватые губы в кровожадной улыбке.       – Я подумаю, – заверила она его, слегка отстраняя лицо, но не снимая рук.       Отчасти расслабившийся (в сравнении с недавним состоянием после того, как он увидел медальон) Эрвиг решил заодно прояснить еще один вопрос, который явно однажды пришлось бы поднять. Хотя бы потому, что он желал знать, чего ради рисковал. Здесь можно было даже перетерпеть болтливость сирены.       – Пока будешь думать, расскажи, зачем тебе ноги.       Та, кажется, озвученному требованию (на просьбу это походило мало) особо не обрадовалась: с лица спало всякое веселье, глаза вновь вернулись к тому же неживому виду. Хотя она все еще находилась достаточно близко, не спеша отплывать – что показало бы её явное раздражение.       – Только в случае, если ты расскажешь, зачем тебе эти обломки скрижали.

***

      Любопытство сирен – то, что не поддается никаким доводам. То, с чем бесполезно бороться. То единственное, что делает их живыми. То, что сейчас Хэль очень хотелось выкорчевать из себя, потому что она не намеревалась делиться своими планами, но слишком уж хотела знать, зачем Эрвигу эти странные обломки. Для той, которая несколько столетий перед глазами имела однообразную картину темных вод, все происходящее было слишком желанным сном, который хотелось впитать в себя до капли. Потому что она хотела узнать другую реальность, но что-то древнее твердило: ты не получишь свободы.       И только потому сейчас она могла согласиться даже с самой безумной мыслью.       Пристроившись на широкой костяной ручке трона, привлекшего её с первого взгляда тонкостью линий и изяществом сплетения светящегося изнутри черного и молочно-белого, Хэль плечом прислонилась к спинке. Она надеялась, что Эрвиг сдержит слово, которого, в сущности, не давал: так, обозначил суть обмена. Наверное, во всем было виновато чужое сердце. Или она просто настолько находилась на грани сумасшествия.       – Что ты знаешь о сиренах? – решила она разобраться, как много придется рассказывать.       Раскрывший второй свиток Эрвиг, кажется, ничего более понятного не обнаруживший и там, даже не поднимая глаз, равнодушно сообщил:       – Бессердечность, жестокость, любопытство, – и к слишком уж идеально подобранным определениям добавил едкое: – Красота на любителя.       Синеватые губы скривились в усмешке: как точно. По всем пунктам полное попадание – внешние данные, слишком схожие у всех сирен, не отличались какой-то божественной красотой: брали эти создания Океана именно способностью к зачарованию, на фоне которой обычно жертвам становилось наплевать на прочее. Даже вид истинного чудовища, сокрытого под женской личиной, не развеивал эти чары.       – Когда-то сирены существовали среди людей и прочих созданий с поверхности. Хотя сути их это не меняло, – махнув тяжелеющим с каждой минутой хвостом, Хэль лениво подняла каменный шар и поднесла к глазам, пытаясь узнать, что он из себя представляет. – Даже на заре своего существования они руководствовались лишь собственными желаниями.       – И какое отношение это имеет к твоим ногам? – явно не настроенный на вечер древних сказаний Эрвиг бросил в её адрес колкий взгляд и почему-то забрал каменный шар; лицо его накрыла тень задумчивого узнавания.       – Прямое. Охота на мужчин была заложена в сирен еще создательницей, а усилена – Океаном, так получающим часть жертв. Однако один случай стал фатальным, – она говорила с таким безразличием, словно бы вещала об очередном шторме, ставшем уже почти таким же привычным, как и алая декада; впрочем, и вправду – привыкла. – Что это? – её внимание вдруг переключилось на тот же каменный шар, который Эрвиг сейчас ощупывал.       Судя по его увлеченности этим действием, спросить сейчас было самой верной мыслью.       – Сфера памяти. Хранилище информации, – коротко пояснил он.       Хэль кивнула, принимая ответ – эту вещь тоже следовало позже нормально изучить. И продолжила:       – Одна из сирен умудрилась увлечься мужчиной, на которого не так давно положила глаз богиня Лоакруу. Намеренно или нет – понятия не имею. Избранник взаимностью не ответил, поэтому сирена принесла его в жертву Океану. В общем, так все сирены узнали, что богини бывают крайне мстительны: Лоакруу отняла способность к оборотничеству и сделала выход на поверхность под лучами солнца невозможным.       Восторгов такое проклятие ни у кого не вызвало, хотя некоторые возмущались значительно меньше: не каждая сирена стремилась выйти из воды. Занимались этим преимущественно те, в ком инстинкт соблазнения был развит сильнее и наличествовала тяга к получению новых эмоций. Завлекать мужчин без хвоста и чешуи было существенно проще. Да и в дневное время суток они ловились тоже куда как активнее: ночью разве что моряки да пираты.       Желание вернуть все на круги своя посещало многих сирен, но в одержимость превращалось у единиц. Хэль, наверное, могла себя к ним отнести.       – Хочешь мести?       Раздавшиеся в густой тишине слова сбили все мысли в хаотичное месиво. Поймав пристальный взгляд Эрвига, Хэль недоуменно разомкнула губы – такого вопроса она не ждала и едва ли могла предположить. Хотя бы потому, что она о мести не думала совершенно.       В темных глазах напротив клубилось что-то жгучее, но не испепеляющее, а по неясной причине греющее.       – Зачем? – голос был готов изменить; вцепившись рукой в спинку трона, Хэль пыталась разобрать эту странную эмоцию во мраке чужого взгляда, но пришедшее на ум предположение показалось слишком абсурдным.       – Весь твой род оказался проклят по вине одной-единственной сирены и мстительности отдельно взятой богини.       – Мне нет дела до «рода», – выделив последнее слово голосом, она склонила голову. – У сирен нет привязанностей: мы все одиноки. Сами по себе. Я хочу вернуть себе то, что должна была иметь, не более.       Теперь то, что обжигало, готовилось спалить дотла, но едва ли Хэль это пугало: растянув губы в лукавой улыбке, она едва ли не по буквам и с истинным наслаждением закончила:       – Свободу.       Она пронаблюдала, как Эрвиг осторожно положил каменную сферу обратно на покрывало и собрал сверток: склянки, похоже, проверять сейчас он не собирался. Или же они вообще не представляли для него никакой ценности. И только после того, как был завязан второй крепкий узел, он оперся о противоположный край спинки и подарил ей нечитаемый взгляд.       – Будешь гулять по поверхности исключительно ночью, прячась днем в подземельях?       Вопрос – закономерный, но всячески избегаемый – заставил Хэль чуть сильнее сжать пальцами холодную опору.       – Я найду способ жить, не таясь, – ни единой мысли – как, но дальнейшее пребывание в Океане виделось хуже смерти. – Даже если для этого мне придется уничтожить солнце.       Не солгала: ей бы только ноги обрести, а прочее уже случится само. Сейчас, прикованная к Океану, она не могла ровным счетом ничего. Не видела смысла строить планы.       Во взгляде, изучающем её лицо, отразилась тень неуловимого понимания.       – Уничтожить богиню легче.       Её глаза против воли расширились: сирены были жестоки, но едва ли кто из них всерьез думал о том, чтобы посягнуть на жизнь высших существ. Только в высказанном (даже и не разберешь – а предложении ли? утверждении ли?) крылся определенный смысл: там, где проклятие началось, там же оно могло и закончиться. Разве что Хэль совсем не имела намерения освобождать и остальных сирен.       Это она должна была наслаждаться свободой и смеяться над теми, кто не верил.       – Где гарантия, что проклятие исчезнет с гибелью его создателя?       – Нигде, – согласился Эрвиг; зрительный контакт уже был едва ли не сильнее той цепи, на которой её держал Океан. – Но создателя всегда можно заставить отменить свои слова.       Так должен был выглядеть главный демон искушения: непроницаемая, первобытная тьма в глазах, абсолютная уверенность, презрение, смешанное с лукавством, на губах и протянутая рука, готовая сомкнуться на шее.       Действительно, наследник Бездны.