Тень холодного рассвета

      Ночь – впрочем, стоило еще разобраться, а ночь ли – прошла в тех же поисках, только что перемежавшихся периодами спокойного разбора найденных материалов. Правда, не совсем тех, которые бы хотелось обнаружить: не обломки скрижали, а лишь оставшиеся не уничтоженными старые листы, похоже, выдернутые из дневника или чего-то подобного – между ними была связь, они даже датировались явно для удобства автора. Эрвиг бы не стал так старательно перебирать эти записи, ощущая, как стремительно утекает время, отдаляя его все сильнее от поставленной цели, но та каменная сфера памяти, что принесла Хэль в большом свертке, дала зацепку, которую теперь надлежало проверить.       Клинки.       Тот самый подарок от родителей, о котором он мало что знал. Оружие, принесенное из другого – сопряженного с Альтеррой – мира; сила, растворенная в его крови. То, на что надеялись, и одновременно то, что не желали пробуждать. Как удалось понять, родители полагали, что это будет запасным планом, что не должен претвориться в жизнь: они очень надеялись на иной исход, но все случилось как случилось. Резервный сосуд стал постоянным. Угроза воплотилась в реальность. И потому иллюзорные клинки, которые Эрвиг получил в первый год своей жизни, стали единственной надеждой. Вот только как ими пользоваться, ему никто не сказал.       Скудные сведения из каменной сферы памяти дали понять, что основное предназначение иллюзорных клинков – изъятие души любого существа, включая богов, которых, в сущности, иначе убить было невозможно. Сложность крылась лишь непосредственно в способе использования этого оружия: вызывать его Эрвиг научился еще в детстве, отчасти случайно, когда уже отчаялся блокировать боль, разрывающую руку. И даже концентрировать силу так, чтобы клинок становился осязаем, тоже со временем стало удаваться. Но если бы при каждом использовании он вынимал душу, как минимум там, где Эрвиг провел детство и отрочество, уже остались бы лишь пустые оболочки. И первыми бы пострадали те, кто играл роль его семьи.       Что именно требовалось делать с клинками, какой приказ отдавать, какую энергию вкладывать – все это случайным образом выясняться не желало. И единственное прояснение могла дать та злополучная скрижаль, которую заботливый отец разбил, желая обезопасить и сына, и межмирье.       Но, как оказалось, мать о клинках знала не меньше и прежде, чем вживить их собственному ребенку, долго занималась их изучением. В её записях, почему-то разрозненных (явно Высших благодарить стоит), имелись определенные пометки, касающиеся проведенных наблюдений в другом мире за владельцами этого оружия. И именно их Эрвиг теперь старался собрать, с каждым часом все сильнее укрепляясь во мнении, что именно матери принадлежала идея такого подарка.       А еще, чем сильнее Эрвиг изучал найденные пергаменты, тем больше ему хотелось найти новые – вряд ли только ради клинков. Здесь оказалось слишком много любопытной информации, способной стать полезной. И хоть немного раскрывающей для него личность той, которую он совсем не помнил.       К улыбке всегда ярко накрашенных губ и горькому аромату ирлей примешалась новая деталь – жажда экспериментов.       И какой-то далекой частью подсознания Эрвиг чувствовал, что она же течет в его крови: тот абсурдный, пугающий порыв, почти помутнение рассудка, в миг, когда пальцы уловили биение сердца там, где его быть не могло, все еще клеймом прожигал разум. Было глупо отрицать – идея изменения тела сирены его захватывала все сильнее. Не настолько, чтобы он отказался от главной цели или сдвинул её, но настолько, чтобы счесть гибель сирены сейчас очень неуместной. Хотя бы потому, что она – добровольная жертва. Новую же еще придется поискать и убедить.       Только что именно он должен сделать – вопрос не меньший, чем касающийся клинков и Трехликой. В дневниках матери четких ответов не находилось: она изучала свойства крови, что-то писала о скрещивании людей, демонов и драконов, однако это не имело отношения к полной смене сущности, тем более сирен. Боевая ипостась же Хэль была совсем ни к чему. Тем более что Эрвиг обнаружил упоминание о полной несовместимости крови созданий Океана и драконов, что уже ставило крест на призрачной и пустой идее. В каком еще направлении копать? Даже перелей он сирене всю человеческую кровь, она сама от этого человеком не станет.       Быть может, удастся найти еще что-то в других частях дворца, или же вовсе не в Нижнем Мире, но пока реальным представлялся лишь один вариант, который не совсем нравится самому Эрвигу (да и вряд ли понравится Хэль) – вынуть душу и пересадить в человеческое тело. Найти «донора» не так сложно: выбрать любую женщину с поверхности, развоплотить её душу и забрать оболочку – даже проблем со вживлением не встанет. Но это слишком топорно: в сущности, от сирены останется лишь сознание. Вряд ли она желала именно этого.       И сам Эрвиг предпочел бы что-то более… позволяющее сохранить её суть. Потому что она была слишком удачным материалом для эксперимента – из нее можно было практически создать новое существо. Если понимать, как.       Отталкивая от себя очередную пару прочтенных листов, Эрвиг выпустил воздух сквозь стиснутые зубы: он не понимал. Ни того, как выполнить свою часть договора, ни того, что он может сделать с Трехликой. Впрочем, здесь существовала еще одна проблема, которую он до поры до времени пытался не замечать – где именно искать богиню. Место пребывания Высших хоть как-то обозначалось, но Трехликая словно бы не существовала в конкретной точке: вряд ли бы она явилась, даже попытайся он воззвать к ней в посвященном ей Храме. До этого момента еще требовалось собрать все обломки скрижали, нормально прочесть её и явно потратить какое-то количество времени на составление полноценного плана. Однако, вот он, все изучивший. И куда ему направляться?       Облокотившись спиной о неровную каменную стену, сидящий на полу в окружении вороха бумаг Эрвиг надавил пальцами на прикрытые веками глазные яблоки, силясь расслабиться: пребывающий в постоянном напряжении разум постепенно намекал, что даже его привилегированное происхождение никак не спасет от банального эмоционального истощения. Наличие каких-либо сверхсил не делало ни одно существо неуязвимым, бессмертным и, заодно, не подверженным обычным капризам организма. Даже Великое Зло могла сразить банальная простуда.       Судя по странному свербящему чувству в носу, к нему она явно подкрадывалась.       Все же открыв глаза и подтянув к себе новую порцию пергаментных листов с наспех набросанными рисунками непонятного цветка, Эрвиг постарался не замечать количества материалов, лежащих рядом и требующих изучения. Для того, что Высшими и Трехликой считалось опасными знаниями, это все сохранилось слишком хорошо. Неужели родители умудрились поставить такую мощную защиту на архив, однако пропустившую его?       Ситуация выглядела до судорог в кончиках холодных пальцев неправильной.

***

      Существовала ли надежда для существа, которому не стоило вообще во что-либо верить? Вытолкнув себя из широкой ванны, в которой могло поместиться еще не меньше пяти таких, как она, Хэль на мгновение задержалась на месте, разглядывая собственное отражение в разбитом и запыленном зеркале. Белый и золото; сталь и синева. Почти человеческие черты и ничего живого во взгляде. Ей стало значительно лучше, хоть и это ненадолго – вскоре придется вернуться сюда же; по всей видимости, это помещение станет её пристанищем на все время пребывания в Бездне. И все же сейчас стоило сменить обстановку, хотя бы с целью простого отвлечения и попытки найти еще что-то, что может помочь ей.       Нескольких часов, проведенных в привычном и осточертевшем одиночестве, было достаточно, чтобы четко решить – если единственным способом избавиться от водной клетки является разговор с Лоакруу, она готова пойти на это. Даже если ей придется уничтожить богиню: то, о чем она вовсе не помышляла. Свобода стоила любых жертв.       Разве что она совсем не имела возможностей сделать это, будучи стражем – не воином. У нее лишь два выхода: просить Эрвига мимоходом разобраться еще и с её богиней или же подарить ей какую-то силу. Или форму.       В любом случае, все снова сводилось к тому, кого ей напророчили в спасители.       А вдобавок еще и к тому, чего сирены отродясь не делали – к просьбам. Они угрожали, они требовали, они приказывали: соблазняя, очаровывая, задурманивая разум. Но не молили. Не ставили себя на позицию жертвы.       Повторив кончиком острого ногтя змеящуюся линию раскола, разрезавшую её лицо в зеркальной поверхности по диагонали, Хэль закусила изнутри щеку. Все это в действительности выходило за пределы оговоренной сделки – задачи для стороны Эрвига уже выглядели сложнее, что требовало внести с её собственной соразмерную плату. Что она могла сделать?       – Пришла в себя? – раздался откуда-то слева спокойный вопрос.       Не ощущающая и крупицы удивления, Хэль медленно повернула голову, чтобы с холодной усмешкой уточнить:       – С чего такое беспокойство?       Эрвиг обеспокоенным, конечно же, не выглядел, но очевидный ответ давать смысла не было, а молчать поднадоело еще на восьмом десятке служения Океану. В конце концов, за сарказм тут еще никто язык отрубать не порывался, хотя Хэль не была уверена, что эта идея однажды не придет в голову её спутнику. Особо общительным он не выглядел. Впрочем, и особо заботливым по отношению к ближним.       – Не хочу терять время, – коротко пояснил он и, прежде чем развернуться спиной, бросил: – Пошли.       Даже не утруждаясь, чтобы подавить в себе порыв закатить глаза на эту непреклонность, Хэль фыркнула, но с места все же сдвинулась, следуя за идущим по коридору в направлении главной лестницы Эрвигом. Однако продолжить оттачивать свои речевые навыки, пусть даже в диалоге с его спиной, ей это совсем не мешало.       – И куда мы на этот раз? К проклятым душам или заточенным демонам? – скудные познания о наполнении Бездны у нее имелись, хотя в большей степени они представляли собой информацию, которую удавалось уловить из речи желающих срочно утопиться. – Или ты хочешь воплотить в жизнь те забавные рисунки и за неимением живых жертв под рукой решил использовать меня?       – Необычайная проницательность.       Мрачный комментарий заставил Хэль напрячься: она уже успела сообразить, что у её спутника с чувством юмора случались глобальные проблемы, а с любовью к окружающим и вовсе наблюдался вооруженный конфликт, но как-то это слишком угрожающе прозвучало. Причем, не пустым устрашением. Если вспомнить, каким оценивающим взглядом по ней прошлись темные глаза, стоило бы подозревать весомую долю правды в ответе.       Двигаясь на расстоянии примерно в полтора рха от Эрвига, Хэль задумчиво изучала его спину: та, конечно, пояснений давать не спешила, но зато и не предрекала скорой расправы. Только молчать все равно долго бы не вышло.       – И что из меня получится? – почти что непринужденно поинтересовалась Хэль, как-то даже слишком искренне надеясь, что не труп.       Она еще планировала пожить.       А Эрвиг явно не планировал посвящать её в свои планы.       Большой зал, налево и длинный темный коридор. Узкая высокая дверь, еще один не особо освещенный переход, лестница вниз и странная система, требующая крови визитера. Когда щупальце с чавкающим звуком, насытившись и, видимо, распознав, втянулось в стену, широкая стальная дверь отползла в сторону, а Эрвиг, шагнувший в темноту, тут же осветившуюся боковыми факелами, соизволил подтвердить её догадку:       – Если очень повезет – живое существо.       – А на случай невезения некромант на примете есть? – без особой веры в положительный ответ осведомилась Хэль, заинтригованно осматриваясь.       Круглое помещение, на стенах которого с коротким шагом расположились факелы, загоревшиеся в момент закрытия двери за спиной, действительно напоминало лабораторию безумного ученого. Об этом почти кричали рисунки, напоминающие те, что были в найденных пергаментах, развешанные над одним из столов, заваленных склянками, колбами и мешочками. На высоком шкафу с узкими стеклянными дверцами расположился чей-то череп, мало напоминающий человеческий, судя по деформациям челюсти. Дальний левый угол занимала непонятная конструкция из трубочек, пузырьков и стальных блоков, когда-то, наверное, функционировавшая, но сейчас просто покрывающаяся пылью. Но куда больше пугала пара узких длинных каменных столов, отчасти напоминающих алтари: то ли символами и рисунками в основании, то ли темными пятнами на поверхности – Хэль была готова поручиться, что это кровь.       И сильно надеялась, что ей не придется сюда взбираться.       Только ей не пристало вообще питать к чему-либо надежды: отрывистый жест в сторону то ли столов, то ли алтарей подтвердил худшие подозрения. Как-то нервно постучав по исчерченному глубокими трещинами камню острым ногтем, Хэль помедлила.       – А без этого никак нельзя? – не оборачиваясь к что-то делающему у нее за спиной Эрвигу, поинтересовалась она: его передвижения её сейчас волновали мало.       – Только если ты готова отказаться от ног.       Это меняло дело. Хоть и не то чтобы сильно. Недовольно цокнув языком, Хэль все же подтянулась на руках, устраиваясь с попыткой комфорта на шероховатой пыльной поверхности и цепляясь чешуйками за глубокие щербины; кончик хвоста напряженно ударил по краю.       – Ты так быстро понял, что нужно делать? – ощущая себя слишком неуютно в сложившихся условиях, Хэль уперлась настойчивым взглядом в что-то выискивающего Эрвига.       Вряд ли он горел желанием общаться, но она совсем не хотела молчать, а это было куда важнее. Одно только наблюдение за тем, как он открывал какие-то шкафчики, осматривал странные коробочки и колбочки, проверял непонятные инструменты, не приносило ей никакого успокоения перед предстоящим. Тишина с бесконечными шорохами упорной возни угнетала.       – Нет.       С подозрением сощурившись, Хэль подарила новый пронзительный взгляд игнорирующей все её зрительные выпады спине:       – Тогда зачем?..       Эрвиг наконец соизволил обернуться; странный мешочек и два тонких лезвия в руках совсем не внушали доверия. Абсолютно спокойный взгляд – тоже. Впрочем, что греха таить, он весь ей не внушал доверия и постоянно вызывал желание оказаться где-нибудь подальше от него.       – Начинать придется не с ног, а с твоей зависимости от воды.       – Ты же говорил… – начала было Хэль, вспоминая их недавний разговор, но была безжалостно прервана.       – Полностью это тебя не избавит от необходимости в воде. Если оно вообще сработает. Но шансы увеличить интервал между приступами острого дефицита, в теории, можно.       – Какая вероятность? – уже спокойнее осведомилась она, не сводя пристального взгляда с приблизившегося к ней Эрвига, теперь раскладывающего содержимое того мешочка – опять непонятные колбочки и баночки, а еще три длинных гибких трубки.       В ответ на её вопрос он нахмурился: похоже, шансы на удачный исход особых надежд не вселяли ни в кого. Сглотнув, Хэль медленно отклонилась назад, чтобы все же лечь спиной на древний камень, но внутреннее напряжение было столь сильно, что, казалось, короткий жест – и она вскочит.       – Расслабься, – последовал отрывистый то ли совет, то ли приказ, с которого хотелось рассмеяться в голос. – В мои планы твоя смерть не входит. Пока.       Как же ей нравилось последнее слово: прямым текстом раскрывало план её существования в ближайшее время. Хэль все сильнее убеждалась – Эрвиг по бездушности может составить конкуренцию и ей, и всем богам разом.       Когда к её шее приблизилось тонкое лезвие, она мазнула взглядом по сосредоточенному лицу и с невероятным усилием прикрыла глаза.