Тень холодного рассвета

      Крепко сжимая в смуглых пальцах кинжал с узким лезвием, Эрвиг смотрел на пульсирующую серебряную жилку, выходящую из-за уха и постепенно сливающуюся с вертикалью гибкого позвоночника. Один удар по ней – пусть не обычным оружием, а иллюзорным клинком – и сирена больше не откроет глаз. Несмотря на абсолютно твердое намерение не лишать её жизни сейчас, он не мог отвести взгляда от этой тонкой, изящной линии; пальцы дрогнули, готовые выпустить кинжал, чтобы дотронуться до белой кожи. Вместо того мазнув по ней кончиком лезвия, Эрвиг все же слегка переместил руку, чтобы в следующий момент сделать косой надрез, оканчивающийся рядом с ключицами.       Первый.       Удерживая лезвие так, чтобы оно полностью повторяло направление раны, не давая краям сойтись обратно (он хорошо знал о регенеративных способностях созданий Океана), свободной рукой он потянулся к маленькой склянке, которую предварительно откупорил. Ровно четыре капли серо-зеленой субстанции, расползшейся по надрезу, тут же втягиваясь внутрь, чтобы разойтись по тканям.       По лицу сирены пробежала слабая судорога. Ощущения наверняка не из приятных.       Но это было её желанием – он лишь ускорил процесс, решив не оттягивать хотя бы с той частью, что стала относительно понятной. Ровно настолько, чтобы осознавать, как на нее может подействовать подобное вмешательство. Никаких фантастических результатов пока ожидать не следовало: воздействие на систему преобразования окружающей их субстанции в воду (и вытягивания влаги из обычного воздуха) внешне вряд ли будет в чем-то выражаться. Вот когда дело дойдет до ног и или хотя бы контакта с солнечными лучами…       Если дойдет.       О таком в дневниках матери ничего не упоминалось, а сам он вряд ли бы за ночь умудрился составить с десяток гипотез и проверить столько же алгоритмов, пусть и в теории. Достаточно того, что обнаружилось.       Клинок замер рядом с локтевым сгибом, свободные пальцы сжали хрупкое бледное запястье, чтобы предотвратить случайное смещение. Новая быстро темнеющая от подступающей крови линия прошла наискось до большого пальца, где скрестилась с похожей, но короткой.       Второй.       Потянувшись, чтобы продублировать те же надрезы на правой руке, Эрвиг застыл; темные глаза вперились в тонкие, витиеватые линии, складывающиеся в контуры бабочки, занявшей все запястье. Дрогнувшими пальцами коснувшись рисунка, вспыхнувшего на миг золотом, он тряхнул головой. Бред. Абсолютный. Но один только отклик уже говорил о том, что это не просто глупая схожесть. Не развлечение заскучавшей сирены.       Лезвие вошло в белую кожу даже глубже, чем следовало.       Третий.       Серо-зеленая жидкость заполнила разрезы, стремительно впитываясь, но уйти полностью она не успевала: за одной порцией следовала вторая, а за ней – третья. После шестой, отбросив опустевшую склянку, Эрвиг резко прижал плечи сирены к каменной столешнице, краем глаза заметив, как тело её дернулось слабой волной. Склонившись над ней, чтобы давить всем весом (он хорошо помнил перечень возможных реакций, описанный матерью), он даже не шелохнулся, когда серые глаза вдруг распахнулись, уставившись на него в упор.       В них не было и крупицы узнавания: пустые, едва светящиеся той бездушной сталью, созданные лишь для гипноза, они тянули нити-иглы в его разум, потому что до души бы не дошли – её просто не существовало. Чернота зрачков внезапно затопила все, уничтожая радужку, и сирену выгнуло от боли; синеватые губы разомкнулись, обнажая два ряда острых зубов. Она что-то прохрипела, но абсолютно беззвучно.       Стискивая зубы, Эрвиг только склонился чуть ниже: так держать сирену было легче. Тем более что с новой волной боли она рванулась вверх, ударяя завернувшимся кончиком хвоста его по пояснице. Если бы он не придавил её за плечи к столу, она бы наверняка врезалась в его грудную клетку собственной.       На не спешащем затягиваться надрезе на шее выступила бурая пена. Пребывающая в агонии сирена запрокинула голову, силясь вырваться из захвата. Не отрывая внимательного взгляда от её лица, Эрвиг про себя отсчитывал секунды: или он где-то ошибся, или её реакция выбивалась из описанного стандарта.       Острые ногти оставили следы на и без того испещренном мелкими линиями камне, что Эрвиг понял лишь по характерному царапающему звуку. Гибкое, влажное тело сотрясали все новые и новые приступы судорог, сдерживать которые становилось все сложнее: откуда только бралась эта сила. Сирена действительно могла новым порывом сбросить его или просто выскользнуть из хватки.       И сложно сказать, что вызывало большее беспокойство – слишком долгая агония, или уже стекающая на ключицы бурая пена.       Лишенные хоть самых коротких перерывов судороги не позволяли даже на мгновение разжать пальцы, чтобы протянуть руку к другой склянке, которая поможет избавиться от неправильной реакции крови. К счастью, только в области шеи. Это со всеми созданиями Океана, или ему просто повезло на какую-то особенную сирену?       Непроизвольно впиваясь пальцами в худощавое бледное плечо, почти чувствуя под ними кость, Эрвиг резко наклонился еще ниже, придавливая ломаемое болью женское тело своим собственным на доли секунды, которых хватило, чтобы вцепиться в стоящий рядом флакон. Но в следующий миг сирену скрутило новым ударом боли, и Эрвиг, согнувший руку, чтобы капнуть на вызывающую тревогу рану тем, что матерью обозначалось как нейтрализатор, ударился лбом о скулу сирены. Кисть дернулась и алая жидкость залила той лицо.       Помянув Высших и Трехликую в отдельности, а заодно родителей, на кой-то открутивших кандалы (судя по следам на камне, они тут существовали), Эрвиг отшвырнул ставшую бесполезной пустую склянку и стиснул освободившейся рукой второе плечо мучившейся сирены, поднимая голову. С напряженных губ сорвался облегченный вздох: несколько капель на шею все же попали, действительно нейтрализуя бурую пену, хоть и не так, как хотелось бы.       Все эксперименты матери были такими?       Вновь ударяясь лбом об острую скулу, но уже по собственной воле – устав следить за сменой мучительных гримас на женском лице, Эрвиг не успел даже подумать, что ему делать, если состояние сирены не стабилизируется в ближайшие минуты. Тело под ним прошила новая судорога, отчего его руки чуть не соскользнули с влажных плеч, а потом в голове зазвенело от дикого, безумного крика, ударившегося о круглые стены, всколыхнувшего огонь факелов и осыпавшегося каменной крошкой.       А потом все стихло.

***

      Дерьмо. На ум не приходило ничего, кроме этого слова. Хотя на ум вообще ничего не приходило: голова была девственно пуста, отдаваясь странным звоном, а еще безумной болью. Ей вторили все клеточки тела, включая вроде бы не слишком чувствительные плавники, но особенно острыми оказались ощущения в области шеи и запястий. С какой радости и что с этим делать, Хэль сейчас вряд ли бы сообразила – она даже расправиться с горячей темнотой, окутавшей все, не могла. Но честно пыталась.       Раз на девятый вышло разлепить глаза – до таких маленьких щелочек, которые обычно хотя бы смазанную картинку мира дают. Сейчас горячая темнота сменилась такой же горячей темнотой, разве что чуть более сухой и заставляющей желать зажмуриться обратно. Останавливало только то, что понять происходящее хотелось сильнее.       Все вокруг – вата. Сухая, шершавая, противная вата. И она сама, кроме глаз, в которых до ужаса горячо (а еще – во всем теле), тоже вата. Казалось, кроме как вращать этими самыми глазами, она больше ничего и не может, хотя в этом-то толку никакого не было: изображение реальности не менялось.       Как выяснилось – у нее еще и слух имелся.       – …Слышишь меня? – пробился в уши вопрос, видимо, задававшийся не впервые.       Хэль была бы рада ответить, но мысли не складывались в предложения, а найти у себя язык и рот вообще оказалось невыполнимой задачей. Тяжело моргнув, она попыталась сконцентрироваться на сосуде силы внутри. Обычно полыхающий яркой, холодной льдиной, сейчас он едва ли был различим за странным покрывалом тумана в сознании. Это пугало едва ли не сильнее, чем невозможность управлять телом, голосом и всем остальным.       – Паршиво, – раздался тот же голос, потрясающе озвучивший её собственные мысли.       Правда, слишком прилично озвучивший. Но это сейчас мало что значило.       Где-то справа на комок ваты, который в теории должен был являться её рукой, надавили. Жгучая боль сконцентрировалась в точке и медленно поползла вверх. Восторгов у Хэль это не вызвало, но и противостоять происходящему она не могла. Потому что этого самого происходящего она не понимала. Но, видимо, что-то там все же откликалось на крайне отвратительные ощущения, потому что когда поступил новый прилив боли туда же, все тот же голос выругался уже менее прилично.       – Жить будешь, – прошипел он, оставляя в покое её правую конечность. И саму Хэль, видимо, тоже, потому что наступили тишина и покой, не прерываемые совсем ничем.       Не преминувшие вдруг потонуть все в той же горячей темноте, резко отключившей все. Включая её сознание.       Когда именно Хэль снова пришла в себя, она не понимала – у нее в принципе было плохо с подсчетом времени, а сейчас и подавно. Но по крайней мере темнота перестала так противно греть, глаза открылись вроде бы легче, хотя все было очень относительно. Относительно того, что она вообще редко сталкивалась с желанием сдохнуть на месте, совсем не легче. Однако комки ваты попытались собраться во вполне собственные руки и… очень бы хотелось сказать «ноги», но почему-то на месте хвоста они появиться не пожелали.       Столько мучиться и только Агнусу известно, зачем.       И тому, кто это все затеял. К слову о нем. Хэль с трудом повернула голову, пытаясь хоть что-то найти в полумраке – уже не той густой тьме. Безуспешная на первый взгляд затея дала хоть какие-то плоды, когда она заставила разве что не скрипящую шею напрячься еще раз, чтобы перевести голову в противоположную сторону, и наконец увидела знакомую фигуру в незнакомом темном плаще, сидящую спиной к ней. Но если совладать с головой удалось, язык все еще предлагал ей помолчать. Все попытки выдавить хоть слово оканчивались странным хрипом. Но все же это тянуло на звук и даже не совсем неслышный. Фигура повернулась, чтобы прожечь взглядом темных глаз, легко различимых даже при таком скудном освещении.       – Очнулась.       Какое потрясающее замечание. Могла бы Хэль управлять руками, похлопала бы за догадливость. Но поддавались пока только лицо, голова и шея. Поэтому она просто поморщилась, ожидая новых гениальных фраз, которые не замедлили быть произнесены:       – Что чувствуешь? – Эрвиг соизволил подняться со своего места и приблизиться к ней, но на задумчивом осмотре все и закончилось.       Если бы Хэль могла сказать, что именно она чувствует, она бы сказала не только это. Но, как выяснилось, если не работает язык, мыслесвязь еще никто отменить не успел. Видимо, она подчинялась только мозгу и резерву силы, а оба этих фактора еще пока пытались служить верой и правдой.       ‘Желание знать, насколько оправданы мои мучения’.       – Язвить можешь, значит не помрешь, – выдал вердикт Эрвиг, не утруждая себя ответной мыслесвязью. Хотя Хэль всегда казалось, что он-то рот точно без надобности не открывает, поэтому в голове отвечать ему куда легче. Видимо, ошиблась.       ‘Что это было?’ – поинтересовалась она, сощуриваясь и снова напрягая мышцы рук, чтобы сдвинуть те хоть немного. Не тут-то было.       Хотелось поверить в положительную динамику и надеяться, что в следующее пробуждение она будет еще живее (забавное определение для априори мертвого существа), но с её-то степенью везения от этих мыслей стоило отказаться.       Эрвиг давать объяснения тоже не стремился, вместо того обойдя её, чтобы, встав справа, снова надавить куда-то на руку (вроде бы у запястья), вызвав очередной прилив боли. Правда, сейчас не такой жгучей и очень странно вообще отдающейся: словно её параллельно еще пощекотали, а потом послали покалывающий змеящийся импульс прямо в сердце. Окольными путями, раз рука была правая, а сердце все же вроде как слева находилось.       – Что чувствуешь?       ‘Тебе не кажется, что этот вопрос уже был?’ – мысленно фыркнула Хэль, умиляясь отсутствию оригинальности и в то же время настороженно наблюдая за слишком заинтересованным выражением лица Эрвига, осматривающего её руку. Что он там такое углядел-то?       Что бы это ни было, от нее оно явно скрывалось. Потому что запястье отпустили, вместо того перейдя к шее, куда тоже зачем-то надавили. Правда, той же пульсации не наблюдалось.       – Меня интересуют конкретные ощущения, – сухо сообщил Эрвиг, вызывая острое желание объяснить, с какими превосходными ощущениями она сейчас существовала, какой восторг испытывает и как сильно хочет благодарить за подаренную возможность.       Но себя следовало сдерживать, хоть немного. Пока ситуация не прояснится. В конце концов, если Эрвиг смог загнать её в такое состояние раз, сможет и во второй. Если не сделает чего похлеще. Хэль прекрасно догадывалась, что их силы несопоставимы, и её не спасет даже защита Океана. По крайней мере, конкретно здесь. Бездна – его безоговорочная территория, а при всей своей взбалмошности Хэль никогда не метила в самоубийцы.       Тем более, не достигнув главной цели.       ‘Горячо. Больно. Тело чужое и его почти нет’, – это едва ли могло являться малой частью всех ощущений, но в действительности она не могла облечь собственное состояние в слова. Даже если бы очень постаралась, не сделала бы. Она существовала только лицом, хотя где-то на периферии те клубы шершавой ваты претендовали на звание её конечностей. Но так отдаленно, что если бы их ей сейчас отрубили, она бы вряд ли расстроилась. Заметила, но забыла.       Все с тем же видом сумасшедшего ученого, прикидывающегося вменяемым и вообще равнодушным ко всему, Эрвиг ощупал и её левую руку, потом вроде как что-то потрогал на хвосте (если б он сейчас отодрал у нее чешую, она бы точно это проигнорировала), а затем отдалился от нее. Чтобы вскоре вернуться с длинной тонкой иглой, увенчанной маленьким пузырьком.       Когда кончик вошел в кожу у правого запястья, не последовало ни ожидаемой боли, ни еще более ожидаемой и заинтриговавшей пульсации. Но спустя мгновение по венам расползлись ледяные змеи содержимого странного пузырька, а потом горло охватило спазмом.       И все исчезло.