Осколок шестнадцатый
3 февраля 2018 г., 18:59
– Если так будет проходить каждое твое исследование, давай лучше я тебе десяток жертв найду? – послышался слабый, дрожащий голос.
Сирена постепенно приходила в себя и это определенно радовало: именно так, как может радовать положительная динамика, обещающая удачный исход эксперимента. Сейчас терять её было ни к чему. Она уже начала язвить – значит, скоро совсем будет в норме. Правда, это касается только общего самочувствия: сил в ней не осталось совсем, а значит, он был прав – их сосредоточием стала эта крохотная золотая искра, сейчас парящая в стеклянной колбе.
Эрвиг еще раз качнул ту в пальцах, задумчиво наблюдая за мерцанием. Останавливаться уже поздно – он прошел половину пути, теперь направление только к финишу.
– Хочешь разобраться с чем-то насолившими «сестрами»? – оборачиваясь к сидящей на алтаре сирене, хмыкнул он. Предложение даже могло бы заинтересовать, если бы он планировал вообще вернуться в Бездну.
Но он надеялся исчезнуть отсюда вскоре насовсем.
– Просто не горю желанием помереть слишком рано, – прокомментировала сирена, бессмысленно заплетая спутанные волосы в переброшенную на бок косу, которая, стоит только отпустить кончик, тут же расплетется обратно. По всей видимости, она не знала, чем заняться, тем более что отлично понимала – дело еще не окончено.
И чем раньше оно получит логический конец, тем лучше для них обоих. Эрвигу уже конкретно надоело терять время здесь, особенно если учесть, что он уже совершенно не понимал, сколько именно часов и дней прошло.
Приблизившись к спокойно следящей за ним сирене, он положил на край алтаря пару длинных узких склянок и короткое лезвие. По крайней мере с этим этапом проблем возникнуть не должно.
– Дай руку.
В ответ сирена протянула ему обе: видимо, намекая, что стоило уточнять. Причем с таким воодушевленным энтузиазмом, что становилось не по себе. Нормальное существо бы скорее спросило сначала, зачем это. Она, кажется, смирилась и даже начала получать удовольствие. Странная женщина.
Вновь зацепившись взглядом за изображение крупной бабочки, Эрвиг потянул к себе левое запястье сирены и, взяв лезвие, быстрым движением разрезал кожу диагонально. Моментально выступившая на поверхности кровь тут же была отправлена в одну из подготовленных склянок. Ввиду того, что магия временно оказалась недоступна сирене, регенерация запуститься не могла, поэтому кровь из крупной артерии текла спокойно, не останавливаясь. Хотя для наполнения второй склянки пришлось сделать еще один порез уже на второй руке. И только после этого перевязать раны. Сирена за время всей короткой процедуры не сказала ничего: только наблюдала, сощурившись.
Решила приберечь комментарии на потом, похоже.
В действительно можно было обойтись и одной порцией крови, но Эрвиг решил взять еще немного про запас: никто не знал, как пойдет дело, особенно то, которое касалось ног, и какие реакции придется проверять. Лучше это делать на левом материале, а не непосредственно на главном объекте.
– Почему мой резерв опустел? – вопрос догнал Эрвига, когда он уже вернулся к столу, оставив сирену без внимания. Она смириться с таким положением вещей не захотела. И молчать тоже.
– Я забрал твою силу, – коротко сообщил он, не оборачиваясь и ставя склянки на столешницу. Сюда же была выдвинута пробирка с золотой искрой, а еще кипа листов, когда-то явно находившихся в дневнике матери.
Конечно же это блеклое объяснение ничего не дало. Впрочем, Эрвиг пока и сам пребывал в некотором замешательстве, потому что все приходилось решать буквально на ходу. Что он мог сказать? «У тебя вообще не должно было быть этой силы»? «Там какие-то аномалии, посиди, пока выясню»? «Привыкай к жизни обычного человека»? У него и самого не было четкого ответа.
– Своей мало? – фыркнула сирена. Вслед за этим послышался удар хвостом по камню, но вряд ли нетерпеливый или раздраженный – скорее она проверяла, как управлять телом без магии.
В теории это было возможно, ведь Океан изначально создавал сирен как защитников с минимумом сил, поэтому на обычной жизнедеятельности ситуация сказаться не должна была. Но в отношении конкретного существа, увы, могли быть некоторые… исключения.
На её последний вопрос Эрвиг отвечать не стал, вместо этого сухо проинформировав:
– Ближайшие полчаса ты мне не понадобишься – можешь погулять, если способна двигаться.
Когда спустя несколько минут он оглянулся, в лаборатории уже кроме него никого не было. Что, в общем-то, совсем не расстраивало: меньше всего сейчас хотелось бороться с женским неуемным любопытством, мешающим делу.
***
– «Можешь погулять», – передразнила Хэль брошенные ей слова, проплывая по узкому коридору. На удивление защитная система, с которой они столкнулись на входе, выпустила её без каких-либо манипуляций. Стоило только толкнуть дверь, как та отворилась, будто бы никаких дополнительных механизмов не имела. Защищала только от несанкционированного вторжения или запоминала тех, кто проходил «по праву», и спокойно выпускала их? Все это было действительно интересно, но сейчас совсем не трогало её внимание – голову забивали совсем другие вопросы. Зачем Эрвигу понадобилась её магия? Сработало ли хоть как-то то, что он делал перед этим, когда говорил, что попробует повлиять на её зависимость от воды? Какие еще эксперименты он решит поставить на ней и сможет ли наконец дойти до конечной точки? И где-то на периферии зудел еще один до конца не оформившийся вопрос: что с ней было в то время, когда Эрвиг изучал создавший её артефакт? После того, как он вырезал у нее часть плоти, из её памяти словно вычистили огромный фрагмент: белое пятно – все, что она имела до момента своего последнего пробуждения. Являлось ли это побочным действием от такого сумасбродного вмешательства в её сущность? А еще было крайне интересно, как долго она теперь вынуждена свыкаться с новым состоянием. Когда в жилах текла магия, она ощущала это абсолютно естественно, а теперь из нее будто выкачали все: пустая оболочка, тяжелые мышцы и кости. Хвост едва-едва двигался, причем, для этого приходилось прикладывать немало усилий. Это было сродни тому, когда долго приходится лежать без движения, а после – попробовать встать: конечности не слушаются, тело будто чужое, и для восстановления требуются даже не дни и недели, а месяцы. Что ж, если на ситуацию повлиять нельзя, придется пока подождать внятных объяснений и заняться чем-то отвлекающим. Например, обойти те части дворца, которые она не успела обследовать. Ей было сказано погулять? Она и гуляет. И пусть хозяин если что не возмущается самодеятельности. Он не указывал, где гулять. Круглый холл, являющийся отправной точкой для каждого вошедшего во дворец, предлагал несколько вариантов пути: вверх по широкой, раздваивающейся лестнице, ко второму уровню, в левое крыло (из правого она сейчас выплыла) или к выходу. Изучать близлежащие территории не тянуло – потому что хоть Нижний Мир предположительно и пустовал, знакомиться с оставшимися обитателями без магии было опасно. Второй уровень уже был местами пройден, тем более там в основном располагались спальни. Так что выбора, в сущности, не осталось. Пересекая холл, Хэль пыталась прикинуть, что ждать от левого крыла, когда в правом обнаружился тронный зал. Оказалось – чего-то менее величественного. Несколько дверей имели надежную защиту, мерцая синей завесой: она бы и раньше не сунулась под такие чары, а теперь и того хуже. Что за ними крылось, узнать не удалось. Узкий длинный коридор напоминал тот, из которого она пришла: белый камень с серыми прожилками и почти полностью голые стены – за время пути удалось встретить лишь две картины, одна из которых полностью сгорела, а на второй оказалась сожжена половина. На оставшейся угадывались женские тонкие руки, запястья которых покрывали многочисленные браслеты, и силуэт алого приталенного платья в пол. Рядом художник изобразил непонятное животное со скорпионьим хвостом и алыми глазами, свернувшееся клубком у ног неизвестной. Где-то еще на этих стенах точно должны были висеть полотна, о чем говорили слишком светлые прямоугольники, не так потемневшие от времени. Но почему их убрали? В целом пребывающий уже не первое столетие в запустении дворец производил гнетущее впечатление, хоть и по сравнении с Пустошью выглядел слишком живым. Тишина стояла такая, что Хэль ежесекундно порывалась запеть, с трудом сдерживая себя. Когда рядом находился Эрвиг, она хотя бы чувствовала источник тепла, а сейчас, находясь в абсолютном одиночестве, без конца оглядывалась, словно бы чего-то боялась. Хотя, лишенная магии, едва восстановившаяся после беспамятства, она действительно имела все основания испытывать волнение и тревогу. Ближе к концу коридора, внезапно ушедшего куда-то влево, стало очевидно, что даже если на двери не висела синяя завеса, она тоже могла быть закрыта. Причем, достаточно надежно. Быть может и обычным ключом, хотя никаких замочных скважин не обнаруживалось, либо же чарами, которые совсем не ощущались (и не реагировали на простые прикосновения). Казалось, дворец против любого вторжения и намекает ей поворачивать обратно. Безнадежно дергая ручку очередной узкой белой двери, почти сливающейся цветом со стеной, Хэль уже собралась проплыть мимо, но замерла от щекочущего ощущения в правом запястье. Опустив глаза, она изумленно наблюдала, как бабочка шевельнулась – нарисованные крылья материализовались, отделяясь от кожи, – и вдруг взлетела: перепорхнула с кисти на алый камень, стоящий ровно посередине круглой костяной ручки. Тот замерцал и дверь с тихим скрипом приоткрылась. Хэль думала, что бабочка выполнила свое предназначение (видимо, она служила своеобразным ключом) и теперь исчезнет, но та вернулась обратно на запястье, со слабым жжением вновь отпечатываясь на бледной коже. Это выглядело крайне странно, а главное, неясно, почему сработало лишь здесь: остальные двери она дергала даже дольше, но ни намека на подобное не наблюдалось. Но природное любопытство растоптало все рациональные мысли за секунду, требуя заглянуть в гостеприимно открытое помещение. Дверь с тем же звуком закрылась, стоило только вплыть внутрь. На стенах зажглось три или четыре сферы – Хэль лишь мазнула по ним взглядом, когда внезапно стало светлее. А потом уделила внимание непосредственно открывшейся картине. В сравнении с лабораторией помещение могло показаться большим, но в сравнении с тронным залом – каморкой для прислуги. Оно было лишено окон (этим объяснялось резкое включение системы освещения), стены выложены из того же камня, что и остальной дворец, пол же, кажется, составили из шестигранных гранитных плит. Первое ощущение – холодно, неуютно. Кто бы ни владел им, он вряд ли стремился к комфорту. Но потом на глаза попалось большое, доходящее до пола, зеркало в овальной раме серебряного цвета, напоминающей толстые стебли с отходящими от них ланцетовидными листьями и увенчанные несколькими полураскрытыми бутонами. Стекло замутненное, словно подернутое дымкой. Подле него – небольшая тумба со стеклянной круглой поверхностью, на которой лежали какие-то тонкие книжицы в багряном переплете. В углу примостилась высокая витая ваза, из которой тоже выглядывали головки цветов, только настоящих, пусть и давно погибших. Слева у торцевой стены обнаружился высокий шкаф из темного дерева: вполне возможно, что платяной, хотя комната не походила на спальню – здесь не было и намека на постель, и даже диванчика не стояло. Из всего, куда можно было присесть, наблюдалась лишь пара кресел, расположившихся по обе стороны от низкого кофейного столика, на котором уже не одно столетие пылился забытый сервиз, потемневший от времени и затянутый паутиной. Справа виднелся проход, прикрытый шторой – добраться до него было делом пары ударов сердца, но ничего кроме каких-то коробок и мешков Хэль там не обнаружила. То ли кладовая, почему-то лишенная двери, то ли что. А вот небольшая, и вновь сливающаяся со стеной, дверца за шкафом, которую можно было найти, только выйдя в центр комнаты, уже выглядела интереснее. Но добраться до нее Хэль не успела – за спиной раздался странный всплеск, заставивший резко обернуться и встревоженно застыть на месте. Поверхность зеркала, до того мутная, пошла рябью, а потом начала скручиваться в воронку, что постепенно таяла, оставляя после себя идеально чистое стекло. Но совсем не зеркальное: в нем не отражалось ничего из того, что находилось в комнате – только нечто, напоминающее полукруглую нишу в кирпичной стене, где горел десяток свечей в напольном золотом канделябре. Кажется, в её углублении виднелся какой-то портрет: четко угадывался женский силуэт с темными волосами и прижатый к груди ребенок. Но за ослепляющим светом живого огня рассмотреть что-то детальнее было просто невозможно. Но что сильнее уверяло в инородности демонстрируемой картинки, так это её подвижность: пламя колебалось и где-то там шевелилось что-то еще, мелькая перед глазами слишком невнятно, чтобы разобраться. Хотя после минутного напряжения зрения стало наконец ясно – тени: множество полупрозрачных, бледных теней сновали туда-сюда, то исчезая за пределами рамы, то вновь оказываясь в пределах видимости. Хэль зачаровано всматривалась в неизвестное пространство перед собой, даже не замечая, что невольно подплывает все ближе. В реальность вернули лишь две вещи: холод прочного стекла под пальцами (рука действовала словно по собственной воле, потянувшись к зеркалу, чтобы убедиться в отсутствии изменения структуры) и пара внезапно остановившихся теней, в упор взглянувших на нее. Хэль могла поклясться – они действительно её видели: на безликих лицах мог бы отразиться шок, если бы они имели что-то кроме ртов, которые быстро-быстро начали открываться и закрываться. Они переговаривались между собой, что-то говорили ей, но она не слышала ни звука. Только смотрела, широко распахнутыми глазами, и никак не могла опустить руку. И лишь когда одна из теней начала приближаться, Хэль резко отпрянула; сердце колотилось быстрее обычного. Разум спешно вспоминал, как быстро удастся покинуть непонятную комнату, особенно если та замкнулась изнутри и потребуется вызов бабочки (еще б кто знал, как это делать), пока глаза внимательно следили за тенью, что уже явно почти коснулась зеркала с обратной стороны. Но почему-то там и осталась. Хэль полагала, что это зеркало-портал – она слышала о таких, хоть и сталкиваться с ними не приходилось. Но, видимо, ошиблась. Возможно, она бы даже пересилила иррациональный и мимолетный испуг и попробовала снова приблизиться к странному артефакту (ничем иным это быть не могло), но раздавшееся в голове резкое «Где ты?», отправленное по ментальной связи, обрубило все надежды на корню. Эрвиг как всегда был крайне вежлив и мил.***
Сколько времени было потрачено за бесконечными смешиваниями содержимого разных склянок, одному Агнусу известно – Эрвиг уже давно потерялся в реальности, поэтому едва ли за чем-то следил. Тем более когда мысли занимали такие несвойственные ему вопросы и желания. Кажется, руки делали что-то абсолютно без его ведома, а мозг оценивал, рассчитывал, предлагал, и количество чистых листов рядом все сокращалось. Почерк резкий, мелкий, неровный, заполнял все обрывистыми фразами, формулами. Пальцы подрагивали, а сухие губы беспрестанно шевелились, что-то произнося: от приказов до ругательств. Золотая искра насмешливо мерцала за стеклом. Его кровь была почти полностью несовместима с кровью сирены – это то, что удалось выяснить недавно. Но сейчас, когда кровь её оказалась очищена от магии, картина словно подверглась инверсии: абсолютное слияние. Желание узнать, что именно не так с этой искрой, усилилось. Стоило добавить буквально сотую часть (настолько мелкую крупицу, что она грозилась растаять на кончике иллюзорного клинка), как ситуация вернулась на круги своя – непринятие. Конфликт. Он мог воочию видеть, как две капли крови стремятся уничтожить друг друга. Но что еще более странно, так это конфликты чистой крови со всеми образцами, которые Эрвиг смог найти в лаборатории. Вполне возможно, что при добавлении магии произойдет иная реакция, но если пытаться провести такой эксперимент к каждому сочетанию, в итоге останется не больше половины искры. Для осуществления задуманного этого не хватит. Значит вариант со смешением крови отпадает. Полностью. Его собственная годится, только если сирена внезапно окажется лишена сил. Задумчиво глядя на оставшийся материал, Эрвиг побарабанил пальцами по пыльному столу и резко встал. Несколько шагов – до широкого шкафа, содержащего на верхней полке стеклянный куб, где кто-то из родителей (впрочем, теперь Эрвиг не сомневался – мать) решил сохранить несколько осколков артефактов, принесенных из соседних миров. Кажется, пора попробовать пройти по проторенной тропе. Вязь на левой руке откликнулась на приказ, засветившись: точно такой же рисунок возник на стеклянной стенке, спустя мгновение отъехавшей в сторону. Первым был изъят сложенный вчетверо лист, слегка пожелтевший от времени, но фразы, что он содержал, не стали менее четкими. Короткие, местами еще сильно сокращенные, описания каждого осколка не везде были понятны, но даже из тех, что удалось нормально прочесть (не больше десяти из двадцати трех), было что выбрать. Насколько верно, еще предстоит проверить, ведь попытка всего одна – ему совсем ничего не известно об Лоакруу, чтобы понимать, как именно её можно убить. Но все же. Зеленый обломок треугольной формы с неровными краями слабо царапнул кожу, когда Эрвиг попытался его выгрести из общей массы, но все же поддался. И следом за ним был вынут чуть более крупный, аквамариновый. Вкупе с текущими способностями зачарования сирены это должно было стать достаточно мощным оружием. Правда, если приживется. И если удастся разобраться, как этим пользоваться. Причем, сирене все придется постигать собственными силами: никаких внятных инструкций к артефактам не прилагалось. Короткие пояснения от матери не в счет. Оба осколка упали в поставленную на треножник маленькую чашу, куда тут же была отправлены четыре капли крови сирены. Короткий приказ зажег маленькую свечу: черное пламя обняло стенки чаши. Эрвиг внимательно наблюдал, как материал, напоминающий цветное стекло, таял, впитывая в себя кровь, бурлил, смешивался. Добавляя новую порцию крови по капле, он ждал, когда лиловый цвет поглотит остальные, постепенно становящиеся лишь тонкими нитями в общей массе. И только тогда позволил трепыхающейся золотой искре выскользнуть из колбы прямо в кипящую жидкость. Вспыхнув, она утонула, и за этим последовал негромкий хлопок. От чаши разошлись волны пульсации, что быстро собралась обратно в одну точку, смешиваясь с вибрацией от бурления. Еще один короткий приказ и черное пламя притихло ровно до состояния, когда кончики его языков едва касались дна чаши. Не отрывая взгляда от её содержимого, Эрвиг сощурился. Если он нигде не совершил ошибки, дальнейшее уже зависит не от него. А от организма сирены. Выдохнув, он обернулся и, убедившись, что все еще находится в лаборатории один, послал отрывистый сигнал по мыслесвязи.
