Осколок семнадцатый
13 февраля 2018 г., 20:45
Лежащая на старом каменном алтаре Хэль уже выглядела настолько привычно, что впору было пошутить про традиции, которые не нарушаются, но настроения на шутки не наблюдалось. Хотя разум все равно отмечал что-то странное в этой картине перед глазами. Сирена не дергалась и даже не засыпала тонной вопросов, покорно распластавшись по шероховатому расколотому камню, смотрела в пыльный потолок, лишенный источников света, и была подозрительно молчалива. Отдающие синевой губы изредка поджимались, словно в ответ на потоки мыслей, кружащих в её голове, но никак больше она не выдавала своего состояния.
И Эрвиг ощущал иррациональный интерес к предмету её размышлений. Возможно потому, что это стоило запомнить – нечто способно заставить сирену помолчать и подумать.
Правда, один вопрос она все же задала, хоть и как-то отстраненно, словно её это вообще не волновало:
– Что ты будешь делать?
Именно поэтому спешным ответом себя утруждать Эрвиг не стал. Да и просто его не имел. Нет, примерный план действий сформировался, хотя бы потому, что он соответствовал обратной схеме предыдущих шагов. Но на то он и «примерный», что никто не гарантирует успеха затеи. Да, проклятый артефакт не просто встал на место, но и восстановил связи с костной системой сирены. Однако каковы шансы, что аналогично поступит его «ядро»?
По крайней мере он уже знал, что сирена не погибнет. Это тоже можно считать за успех.
Синее лезвие с несложным узором по центру вошло в бледную плоть с уже почти привычной легкостью, и нарисовало треугольник – будто бы его обладатель каждый день только этим и занимался. Что, наверное, даже было бы вполне увлекательно, не имей Эрвиг совсем иных целей своего существования.
Все те же серебристые нити опутывали артефакт, лежащий на законном месте. Все та же пульсация с едва заметными искрами, пробегающими по спутанному клубку, говорила, что именно от них, а не от случайно попавшего сюда сердца, зависит жизнь сирены. Очень глупой сирены, доверившейся тому, кого хранила сама Бездна. Может создания Океана и обладали бессмертием, только богов тоже считали вечными, а против них нашлось оружие. Он, держащий конец клинка на расстоянии пары пальцев от артефакта, владел жизнью сирены во всех смыслах, но по какой-то непонятной причине (вряд ли имеющей что-то общее с поиском обломков скрижали в Океане) не мог черкнуть лезвием по самой уязвимой части.
Вместо этого Эрвиг болезненным усилием трансформировал клинок в длинную тонкую иглу, чтобы вогнать её в самый центр камня. И сразу же прикрепить к её обратному концу шприц, который держал в свободной руке. Заполненный еще не до конца остывшей жидкостью, не так давно кипевшей в чаше. Чтобы сразу же резким движением пропустить все содержимое шприца по полой игле.
Пульсация камня скорее ощущалась, по внезапно возникшим волнам магии, нежели была видна, но Эрвиг все равно внимательно всматривался в камень, отведя руку с опустевшим шприцем, но продолжая держать иллюзорную иглу в точке. Однако, досчитав до двухсот, но не увидев никаких изменений – абсолютно, – он нахмурился. И вынул иглу, чтобы трансформировать её обратно в клинок, а после развеять.
На то, чтобы вернуть часть плоти обратно, ушло не больше минуты. И на запуск регенеративных процессов, тоже. Но что было значительно более непонятно, так это довольно быстрое восстановление подопытной, так и не закрывшей глаза, а потому дернувшейся сразу же, как только линии порезов начали затягиваться.
– Совершенствуешься на глазах, – оценила сирена, приподнимаясь на локтях, хоть и несколько неуверенно. – Я даже не умерла после этого эксперимента.
Никак не затронутый её то ли похвалой, то ли насмешкой, Эрвиг отложил пустой шприц и внимательно проследил за тем, как сирена все же усаживается на алтаре и задумчиво ощупывает хвост. Магия первоочередно пошла туда? Или она в целом базировалась именно в хвосте? Логично, если учитывать, что основной спрос шел на чешую, а не остальные части тела сирен.
– Двигаться можешь? – осведомился он, запоминая каждую мелочь: это следовало чуть позже записать – не исключено, что наблюдения пригодятся при проведении следующих… мероприятий.
Слабое подергивание хвостом и последовавшее за этим соскальзывание с алтаря стало лучшим ответом, но не единственным: глупо было надеяться, что сирена не озвучит все, что приходит ей в голову:
– Странное ощущение, – выдала она, на пробу проплывая пару рха вокруг алтаря, – хвост вроде мой, но пытается спорить с командами. В теле все та же пустота, хотя уже слабости нет. И запястье жжет, – махнула она правой рукой с мерцающим силуэтом бабочки.
Отчасти осознающий, что все прошло слишком гладко, Эрвиг кивнул. Ожидаемо, что магия теперь воспринимается иначе: её состав изменился и еще не факт, что он будет правильно принят телом. Или, скорее, артефактом, в который был влит. И для того, кто пережил потерю сил, а после снова их обрел, причем, не так давно, сирена выглядела слишком живой – навернув четыре круга рядом с алтарем, она направилась к выходу из лаборатории, но внезапно затормозила. И обернулась: серые глаза взглянули на него, казалось, с тревогой.
– Ты можешь ненадолго оторваться от своих экспериментов?
Не совсем осознающий, к чему вел этот неожиданный вопрос, Эрвиг склонил голову, молча требуя продолжения. К счастью, жест сирена разгадала верно, потому как продолжила:
– Мне нужно, чтобы ты увидел кое-что.
– Зачем? – просто поинтересовался он, пытаясь по её лицу понять, что она задумала.
И насколько это опасно для его и без того изрядно искореженных планов.
– Ты знаешь этот дворец, – замявшись, все же пояснила сирена, отводя глаза. – Возможно, тебе некоторые вещи будут понятнее, чем мне.
Причина, по которой Эрвиг сделал шаг вперед, не имела ничего общего с интересом, слишком похожим на то глупое чувство, возникшее при взгляде на бледное тело, устроенное на старом камне. Она базировалась на обычной необходимости ненадолго отвлечься и заодно избежать настойчивых требований сирены, которая не смирится с отказом так просто.
По крайней мере, должна была базироваться именно на этом.
***
Белые стены, темный пол, отсутствие окон – эту странную комнату Эрвиг видел впервые. В принципе, он плохо помнил дворец из своего детства, будучи в возрасте трех лет отправленным в анабиоз. Все, что происходило за это время, подернулось странной дымкой, и любые попытки докопаться до более отчетливых картинок, оканчивались полубессознательным состоянием. Сомнений не было: с его воспоминаниями кто-то очень старательно поработал. Но сейчас волновало совсем не это – в конце концов, все, что ему требовалось, он мог получить сейчас, а память первых трех лет жизни… отчасти без нее намного спокойнее. Не хватало еще видеть эти эпизоды во сне, чтобы начать сожалеть об утерянном. Сирена проплыла куда-то вперед, жестом показывая следовать за ней. Задумчиво осматриваясь и впитывая каждую увиденную деталь, чтобы позже обдумать полученную информацию, Эрвиг сделал несколько шагов вперед. Остановившаяся у длинного узкого зеркала, прикрепленного к каменной стене, сирена нетерпеливо оглянулась – видимо, там было действительно что-то интересное. Хотя не сказать чтобы сейчас присутствовало какое-то желание разбираться в тайнах старого дворца: это все стало прошлым, которое нет смысла воскрешать. Он вскоре уйдет отсюда. Приблизившись к едва ли не начавшей бить хвостом по полу сирене, Эрвиг спокойно повернул голову, чтобы взглянуть на стеклянную поверхность, и вопрос «что здесь?» рассыпался на языке, забиваясь противной сухой пылью в глотку. Это действительно стоило увидеть. Под медленно фокусирующимся взглядом того, кто ничего особо значимого лицезреть не ожидал, алое, золотое и серое пятна обретали более четкие контуры: угадывались складки платья из какой-то тяжелой ткани, свободно струящейся по женской фигуре, полупрозрачные завитки волос, собранных в прическу, линии серо-зеленых стеблей и черных головок цветов, сжатых в серых руках. И острые, хищные черты лица, с полубезумным блеском в серых глазах, с лукаво изогнутыми губами – такими же алыми, как и открытое по верхней части платье, дополненное крупными черными обсидианами, занявшими положенное им место на шее женщины. И рядом складывались еще одни линии – создающие изогнутый к низу силуэт серебристого хвоста, худощавого бледного тела, аккуратные волны расплавленного золота, льющегося по спине и укрывающего высокую грудь. И те же, будто срисованные талантливым живописцем, хищные черты лица с неживыми стальными глазами, синеватыми тонкими губами, едва обнажающими заостренные зубы, и высокими скулами. Если бы у него существовало сердце, Эрвиг бы мог поклясться – оно бы прекратило биться. Особенно в момент, когда не совсем похожие силуэты, но абсолютно идентичные лица, вдруг сошлись. Наложились друг на друга, чтобы на миг черты проявились чуть ярче. От увиденного было впору сойти с ума. Стоило моргнуть – наваждение рассеялось, но картина навечно отпечаталась в памяти Эрвига: под опущенными веками лица сливались воедино. Он был уверен – это злая шутка Высших. Очередная их попытка развлечься. Потому что теперь все вставало на свои места: сирена неспроста ему казалась какой-то неправильной, хоть и не так много созданий Океана ему встречалось на пути. Она родилась с лицом его матери. И это не могло быть простым совпадением.***
Стоило, возможно, догадаться, что Эрвига странные снующие где-то там тени тоже удивят, но подобной реакции Хэль не ожидала: бледность, смотрящие неотрывно в зеркало глаза и даже разомкнувшиеся губы – все признаки ошеломления налицо. Точнее, на лице. До этого момента Хэль предполагала, что эту каменную статую не пробьет ничто, но, как выяснилось, такие вещи все же существовали. Теперь следовало уточнить: что именно сыграло роль? Неужели эти тени настолько опасны? Взгляд пустых глаз вдруг переметнулся к ней, и Хэль не сдержалась от саркастичного: – Увидел призраков мертвых родственников? Когда губы беззвучно дернулись, она ощутила, что едва бьющееся сердце пропустило удар: как-то неправильно Эрвиг реагировал на её обыденные комментарии. Вместо того, чтобы бросить что-то типично-резкое, только безмолвно смотрел на нее, и что именно тлело в его глазах, она не могла распознать. Хотя постепенно начала догадываться, когда речь к нему все же вернулась. – Ты видела? – голос, правда, слушался еще очень паршиво. Но не распознать какое-то сомнение, залитое привычным холодом, было уже сложно. Медленно качнув головой, Хэль сощурилась: – Что именно? – Слияние. Как и всегда, Эрвиг словоохотливостью не отличался. И сейчас его за это особенно сильно хотелось удавить, потому что единственное брошенное слово не прояснило ровным счетом ничего. Все с тем же выражением подозрения на что-то глубоко утаенное от её разума Хэль уточнила: – Что, прости? – Слияние, – уже менее охотно повторил Эрвиг, кажется, не вдохновленный идеей разъяснять ей все в подробностях. – Ваших отражений. – Каких отражений? – понимая происходящее еще меньше, моргнула Хэль. В голове начала вырисовываться крайне глупая картинка. Вероятно даже невозможная. Потому что это абсурд, хотя еще немного и она поверит в любой бред. В конце концов, за последние несколько суток она столкнулась с большим количеством абсолютно бредовых вещей. – Ваших. Сирены отличались сумасбродством и потворствованием собственным желаниям, а в отношении выражения эмоций всегда были достаточно уравновешены. Но сегодня определенно что-то пошло по кривой дорожке придуманного сумасшедшими Высшими сценария – уже даже не подавляя потребность демонстративно закатить глаза, Хэль скрестила руки на груди и вперила раздраженный взгляд в Эрвига. К слову, в уже начавшего понемногу терять свой облик снежного сугроба Эрвига: по крайней мере, смуглая кожа трупно-серой не казалась и глаза как-то сузились. – Лично поставлю тебе памятник как лучшему рассказчику Альтерры, – фыркнула она. – Ты можешь нормально объяснить, какие отражения и какое слияние? Терпением она в принципе не отличалась, а сейчас и вовсе тянуло его у кого-нибудь занять, да побольше. Потому что все сильнее хотелось хоть как-то вбить в чужую голову то, что вытянутая по одному слову информация – это не информация, а игра «собери вменяемое предложение». – Твое и моей матери, в зеркале, – уже более развернуто, пусть и не особо охотно, сообщил Эрвиг, отходя от проклятого зеркала к низкому круглому столику на каплевидной ножке. – Это какой-то бред, – уже тише пробормотал он, упираясь руками в стеклянную столешницу. – Абсолютный, – подтвердила Хэль, краем глаза наблюдая за ним. – Потому что я никогда не видела своего отражения. Тем более в этом зеркале. Внимание Эрвига вновь вернулось к ней, и на его лице опять проявились вполне очевидные, хоть и куда более старательно скрываемые, признаки удивления. Темные глаза сверлили её несколько ударов сердца, прежде чем в комнате повисло напряженное: – Ты не знаешь, как выглядит твое лицо? Не совсем понимая, с чего вдруг разговор зашел об этом, Хэль равнодушно пожала плечами: её это действительно никогда не интересовало. Она знала, что все сирены – воплощение красоты, причем, той, которую просит сердце существа, которому предсказана смерть от их рук. Знала, что они способны заманить любого мужчину песнью, но на внешность поведется лишь один. Потому что только для него это – образ из фантазий. Только для него – это многолетний сон, представление об идеальной девушке, и не столь абстрактное, как размер груди и цвет глаз. Так какой резон знать, как именно выглядит твое лицо? – У сирен нет отражения, – пояснила она, – мы не совсем… – сложно было объяснить свою природу, которую она и сама не до конца понимала (хотя отчасти просто и не стремилась никогда понять), – реальны. Приближение Эрвига оказалось настолько внезапным и стремительным, что Хэль даже отшатнуться не успела. И даже полноценно испытать изумление. Потому что в следующий момент её лица коснулись холодные пальцы, заставляя вспомнить недавний эпизод на алтаре. Только сейчас она не обращалась к собственному дару, пока еще не совсем уверенная в его стабильности. И потому недоумевала – как именно стоит реагировать и чем все кончится. Тонкие линии прикосновений остались на скуле, спинке носа, ямочке на подбородке, верхней губе. Безмолвно вглядываясь в сосредоточенное лицо Эрвига, Хэль пыталась заставить себя спросить, что происходит, но все внутри и снаружи оледенело. И она была готова благодарить Аиносу, когда Эрвиг все же шагнул назад, опуская руку. – Бред, – заключил он, едва заметно мотая головой. – Бред. Наконец получившая возможность снова двигаться и хоть как-то реагировать на ситуацию, Хэль встряхнула волосами, прогоняя проклятое наваждение, и потребовала: – Не хочешь объяснить? Тут слишком много бреда. О чем именно речь? Если говорить начистоту, она почти была уверена, что никакого внятного (или, скорее, честного) ответа не получит: ей слишком повезло на Избранного, который скорее бы все межмирье обратил в пыль, чем нормально бы ей что-то объяснил. Но высшие силы решили, что потрясений для нее сегодня недостаточно, потому что подарили новую порцию. И в виде честного ответа, и в том, что именно им являлось. Выудив из кармана крайне знакомый медальон, Эрвиг раскрыл его створки и повернул так, чтобы Хэль могла снова видеть изображение, вставленное в одну из половин. Прежде чем пояснить свои действия: – Это – твое отражение. Кажется сейчас она могла скопировать тот снежный сугроб, которым несколько минут назад являлся Эрвиг, потому что суть короткой фразы разум уловил моментально. И все, что могла делать Хэль – пустым взглядом изучать изображение женщины, держащей на руках годовалого ребенка. Поверить в то, что высшие силы решили подарить ей именно такой облик, непосредственно сейчас было слишком трудно. Хотя почему-то в свете происходящего выглядело даже… предсказуемо. И все же привыкший к совсем иным реакциям мозг потребовал выдать: – Хочешь сказать, мы с тобой близнецы? Правда, Эрвиг шутку не оценил: в его глазах можно было с легкостью прочесть нечто, не выражаемое простой речью, но гарантировано обещающее вечное заточение в Бездне, если свои привычки сирена в скором времени не оставит. – Хочу сказать, что ты – абсолютная копия моей матери. Почему-то счастья по этому поводу он выражать не спешил, снова потоптавшись на выверенном сценарии дальнейшего развития событий. И это уже совсем не удивляло.
