Тень холодного рассвета

      Отсутствие каких-либо воспоминаний о том коротком периоде времени, проведенном с матерью, могло отчасти объяснить причину, по которой он помнил лишь какие-то мелочи её образа – золотые вспышки волос, кроваво-алый шелк платья, горьковатый аромат ирлей. Причину, по которой он, впервые увидев её изображение здесь, в Бездне, не сразу узнал её (хотя, в сущности, особо не вглядывался: это лишь новая порция болезненных воспоминаний, которые сейчас ни к чему – в ушах до сих пор стояла картина развоплощения родителей). Но почему параллели между сиреной и собственной матерью удалось провести только после стороннего вмешательства, Эрвиг абсолютно не понимал.       Хотя, возможно, он лукавил – просто не вглядывался.       При первой встрече он действительно смотрел ей в лицо (не в глаза, а полностью прошелся по лицу), чтобы оценить противника. Потом – обращал внимание на нее мельком, даже когда она безвольно лежала перед ним на камне: там, пожалуй, большего интереса заслуживали конкретные точки. Да и в целом его мало волновала её внешность. Но сейчас, стоя в нескольких шагах от нее, рассматривая неживые серые глаза, он укреплялся в мысли – ему что-то мешало. Что-то, напоминающее дым, искажающий все линии, уничтожающий само понятие четкости.       Кажется, до этого мига он не видел сирену. Словно бы что-то не хотело, чтобы он видел.       И, Эрвиг был готов поспорить, что это было то же нечто, что и создало её с таким лицом.       Сказав ей, что она абсолютная копия его матери, он, возможно, несколько преувеличил: скорее они были до ужаса похожи, но все же сирена выглядела куда более… мертвой. И, возможно, менее величественной. По крайней мере, если сравнивать с изображениями матери как в медальоне, так и в том отражении. И все же, между ними было слишком много общего, чтобы это счесть глупым совпадением.       Возникал лишь один вопрос – зачем?       – Она была красивой, – раздался задумчивый голос сирены, вновь опустившей взгляд к медальону, что так и остался лежать в протянутой руке.       Почти механически кивнув, Эрвиг все же убрал безделушку обратно в карман, отворачиваясь от сирены и снова подходя к зеркалу. Вот только то не желало показывать ничего более понятного, да и вообще не желало ничего показывать кроме отражения комнаты, в которой они находились.       – Ты скучаешь по ней? – ударил в спину тихий вопрос, заставивший напрячься. Меньше всего ему хотелось говорить о родителях с сиреной.       Хотя ему вообще ни с кем о них говорить не хотелось. Да и что говорить? Бедный-несчастный, лишился семьи? Этим никого не удивишь. И смысла это обсуждать нет. Пустая болтовня никого не воскресит. Все, что он мог – отомстить. И это было тем единственным, чего он жаждал.       – Я не помню её.       Пора было запомнить, что сирену уже не брали короткие резкие ответы: видимо, выработала иммунитет. Как минимум к общению с ним. Но все равно периодически её тяга к общению вызывала раздражение, потому как появлялась крайне вовремя. Пусть и Эрвиг сомневался, что для него чья-то потребность в коммуникации может быть вовремя.       – Разум – возможно, – согласилась сирена где-то за его спиной. – Подсознание – помнит. И тоскует. Если бы ты совсем её не помнил, либо не испытывал к ней ничего, как к чужой, я бы выглядела иначе.       – Что?       Он даже обернулся, чтобы увидеть, как сирена подплыла к платяному шкафу, стоящему у длинной стены, и теперь заинтересованно царапала длинным ногтем костяную ручку. Окончание фразы прозвучало слишком… важно, чтобы можно было просто проигнорировать этот разговор. Даже если сама сирена не осознавала, что именно произнесла, он был готов хвататься за каждую призрачную зацепку.       Кончик изогнутого серебристого хвоста качнулся – сирена явно не была в восторге от необходимости что-то объяснять. Эрвиг усмехнулся: кажется, у нее тоже присутствовал список раздражающих мелочей.       – Мы рождаемся безликими: похожи друг на друга, для большинства моряков одинаковы. Одинаково прекрасны, когда поем, и одинаково ужасны, когда вгрызаемся в плоть, – голос её звучал приглушенно и она все еще смотрела куда-то на крупный камень, украсивший костяную ручку, словно не хотела допустить зрительного контакта. – Только для одного человека сирена обретает личность. И эта личность напрямую связана с его представлением, – она замялась, облизнув отдающие синевой губы, – о женщине, которая будет для него единственной.       Она явно поставила точку в своем объяснении, но выглядело это как-то незаконченно. Или, скорее, очень походило на беглый пересказ, предоставление общей картины без углубления в детали. Сирена определенно что-то скрыла. Но даже в том, что она ему сейчас выложила, наблюдалось несколько неясных моментов. Единственная женщина. Смех и только. Он вообще не представлял рядом с собой женщину, зная, что целью его жизни является совсем не создание семьи. Одну он уже потерял, второй лишаться не было намерений. А уж после того, что он планировал совершить, о счастливом безоблачном будущем грезить и вовсе глупо.       – Ты или не все знаешь, или не все говоришь, – хмыкнув, сообщил Эрвиг, пристально наблюдая за сиреной, так и не сменившей своего положения: она даже шкаф открывать не спешила, замерев рядом и держась едва ли не каменным изваянием – только хвост едва покачивался. – Я никогда не искал для себя женщины, похожей на мою мать.       Эрвиг мог видеть, как губы сирены слабо дернулись, пытаясь сложиться то ли в горькую усмешку, то ли в какую-то иную эмоцию, прежде чем она все же повернула к нему голову. В серых глазах, обычно безжизненных, сейчас сквозило нечто, похожее на странное, абсурдное в отношении созданий Океана, сочувствие.       – Тебе не обязательно это представлять. И не обязательно кого-то искать. Твое сердце все решило за тебя. Даже если ты этого не помнишь или отрицаешь, твоя мать дорога тебе, как не будет дорог больше никто. Это – твоя главная болевая точка, – каждым словом она ввинчивала в его грудь длинный шип с острыми гранями, чтобы последней фразой вогнать их еще глубже: – И причина, по которой я создана такой.       – Кем? – казалось, что вопрос вышел с кровью из разодранных легких: боль была совсем не фантомной. – Кто тебя создал? Это тоже Аиносу?       Эрвиг даже не заметил, как расстояние между ними вновь сократилось и теперь он уже был близок к тому, чтобы словно по неясно когда появившейся привычке вцепиться сирене в горло. И пусть она была здесь ни при чем – она оказалась чьим-то творением, использованным против него. С какой целью, еще предстоит выяснить, но еще одно напоминание о родителях не могло случиться само по себе.       Вопреки ситуации, сирена выглядела абсолютно спокойной. И даже это проклятое сочувствие никуда не делось: она смотрела ему в лицо с почти-что-ощутимой горечью, какой-то неестественной нежностью, отвратительной жалостью, и от этого еще сильнее хотелось просто поднять руку и сцепить пальцы на бледной шее. Тем более что от такого сирены не умирают. А ему, возможно, полегчает, и выражение её лица наконец сменится на что-то более понятное и привычное.       – Если узнаешь – расскажи мне, – сарказм, вложенный во фразу, получился таким слабым, что едва ли читался и вызывал желание нервно рассмеяться. – Самой интересно. Можешь пополнить свой список жертв изощренной мести.       – Пополню, будь уверенна, – бросил Эрвиг, пытаясь оторвать взгляд от её лица. В создании все еще мелькало то слияние, из-за чего теперь воспринимать сирену как и раньше становилось совершенно невозможно.       Ему все сильнее хотелось понять, кого благодарить за чудесный подарок. На трескающейся почве ребер прорастал росток мысли о неслучайной встрече в первый день алой декады. Ему было суждено встретиться именно с ней. И именно у Бездны.

***

      Женщина – глупое создание, независимо от расы. Даже если у нее нет сердца, она найдет, от чего потерять голову и где проявить высшую степень наивности. Стоило подробнее расспросить Провидицу о том, чем именно грозит ей встреча с Избранным, а не попусту радоваться, что она ноги обретет. Вглядываясь в тонкие черты женского лица на портрете, Хэль давила порыв отчаянно рассмеяться, а потом – срочно найти выход из Бездны, чтобы больше сюда не возвращаться. И не сталкиваться с мужчиной, стоящем в шаге от нее.       Потому что совсем не хотела объяснять ему, что именно значит это дурацкое сходство.       Потому что совсем не хотела видеть белый туман и слышать бесполый голос, шепчущий какой-то бред.       Потому что совсем не хотела вспоминать об истинной сущности.       Сирены безлики для всех. Тот, кто увидит в одной из них единственную желанную женщину – тот, кому суждено умереть от её руки.       Хэль не испытывала жалости: Хэль не видела смысла убивать. Особенно еще не достигнув желаемого. И в то же время знала, что такие правила не дают осечек – она может делать все, что угодно. Но первый звоночек уже прозвенел, и занавес над сценой поднят. Антракта не будет: все кончится одним действием, только как надолго оно затянется – решать неизвестному постановщику. И быть марионеткой в чьем-то спектакле Хэль совершенно не устраивало.       – Если узнаешь – расскажи мне. Самой интересно, – она даже не лукавила: сейчас она бы и сама внесла все эти имена в личный список мести, пусть и не имела никакой возможности расправиться с кем-то.       Сирены – преданные слуги Океана. Но это совсем не значит, что они счастливы повиноваться абсолютно всем. А шахматная партия с неясными целями была затеяна отнюдь не Океаном. Хотя сейчас, в своем желании освободиться от ошейника, Хэль пошла бы и против него, хоть и не зная, как. Тем более что после очередного эксперимента не чувствовала в себе силу: точнее, чувствовала, но словно бы рядом, а не внутри. Резерв заполнился, но доступа к нему не было, и внутри царила прежняя пустота.       – Что с моей силой? – следуя собственным мыслям, сменила она тему.       Эрвиг, явно все еще пребывающий в размышлениях над последней ситуацией, несколько мгновений смотрел на нее, никак не реагируя, прежде чем шагнуть назад. Напряжение, цеплявшее обоих своими когтями, ненадолго отдалилось, но явно готовое напасть снова. Пристально наблюдая за задумчивым мужчиной, Хэль укреплялась во мнении, что не ей одной есть что скрывать.       – Она преобразована, – наконец прозвучал ответ. По традиции, не объяснивший ровным счетом ничего.       – И заодно заперта, – фыркнула Хэль, опираясь плечом о деревянную дверцу шкафа и продолжая сверлить взглядом Эрвига. – С какой целью?       – Ты же хотела разобраться с проклятием, – пожал он плечами: за фразой так и сквозило фальшивое «ради твоего же блага».       – Мне попытаться вынырнуть на поверхность – вдруг ноги появятся?       Она не с проклятием разобраться хотела, а получить свою свободу. Если уж изначальная схема не прокатит, ладно, можно попытаться добраться до богини, но это было где-то в конце списка. Эрвиг, видимо, ничего про приоритеты не слышал.       – Потерпи, пока алая декада кончится. Если что, пена красивая под солнцем будет, – посоветовал тот.       Стало быть, здесь точно не о её ногах пеклись. Это стоило предполагать. Но чего ради тогда подобные опыты ставить было, если она в итоге еще и собственной силой пользовать не может? Тем более им вроде как снова в Океан выплывать когда-то за обломками, а для нее это теперь чревато. Точнее, чревато для Эрвига, которому она никак помочь не сможет. Способность плавать никуда не делась, вода ей все еще нужна (кстати, этой мысли стоило уделить отдельное внимание – сколько часов прошло с момента, когда она контактировала с водой?), но вот какие-то взаимодействия с привычной стихией теперь становятся невозможны. И это если не вспоминать о полчищах разных тварей, населяющих Океан.       – Что это было за преобразование? – вернулась к теме Хэль, складывая руки на груди. Ей уже порядком надоело ощущать себя беспомощным существом, хоть и пробыла она в этом состоянии не так много времени. Как вообще живут люди?       – Слияние твоей силы и еще пары… сторонних способностей. Когда-то подобное со мной сделали мои родители, – коротко пояснил он, вызывая легкую щекотку любопытства где-то в груди.       – А ты решил пойти по их стопам, – хмыкнула Хэль, дернув хвостом. – И как? Удачно?       – Если сила сейчас заперта, значит, относительно, – сделал очевидный вывод он. – Я не могу сказать, как скоро она себя проявит и станет тебе доступна.       Ощущая, как на месте любопытства рождается ком тяжелого нехорошего подозрения, Хэль осторожно уточнила:       – А сколько времени потребовалось тебе?       И нельзя сказать, что ответ её хоть сколько-нибудь удовлетворил:       – Двенадцать лет. Ну и до этого пятьсот, хотя их влияние сомнительно.       Закатив глаза, Хэль цокнула языком:       – Что там умного в твоей скрижали написано, говоришь?       Где-то сбоку раздался смешок: её маневр явно разгадали, хотя она и не планировала его скрывать. В конце концов, если она не может пользоваться силой, у нее под рукой наследник Бездны, еще и с потенциально опасным для богов оружием. И если он вознамерился оказаться проклятым после одного убийства, почему бы ему не повесить на себя еще одно? Хуже явно не будет.       – У нас меняются условия договора?       – У нас корректируются условия договора, – многозначительно взглянула на него Хэль, ловя такую же темную усмешку в глазах напротив. – Дополняются.       Потому что это договор уже может не засчитать как за попытку выполнить изначальное условие о предоставлении ног. Хотя порой даже у самой Хэль голова шла кругом от всех тонкостей, которые сопровождали подобные вещи. Возможно потому, что раньше как-то задачи попроще были, цели менее обтекаемые. Кажется, стоило формулировать все иначе.       – Если ты на меня возлагаешь еще и убийство своей богини, ты же осознаешь, что долг с твоей стороны возрастает?       Мог и не спрашивать: что-что, а это Хэль и без него отлично понимала. Как и догадывалась, что с нее могут затребовать нечто более страшное, чем прогулки по Океану ради нескольких обломков. Но для нее любая цена меркла перед главным призом.       – И что же тебя интересует? – в тон ему осведомилась Хэль, прислоняясь к пыльному дереву уже не только плечом, но и виском.       – Твоя жизнь.       Любая цена. Абсолютно. Хоть и слово «свобода» в таких условиях превращалось в насмешку. И все же, если ему удастся, она заплатит.       – Полностью и безоговорочно, – медленный кивок с таким же пристальным взглядом скорее дополнил устный ответ, нежели пытался его заменить. – В твоей власти.       Довольная, спокойная усмешка, растекшаяся по лицу напротив, заставила что-то внутри шевельнуться от волнения: словно её загнали в старательно воздвигаемую ловушку. На миг проскользнула мысль, не нарочно ли были проведены эти опыты, якобы неудачные, чтобы она совсем потеряла силу и после заставить её прийти к столь опасным условиям. Но даже если все так и есть, что она могла? Она уже на его территории. Не играть же в маньяка и жертву по всему дворцу: все равно догонят, поймают и прикуют к алтарю. Неуязвима (и то, относительно) она только в Океане.       Не в Бездне.       Решительно оттолкнувшись от так и не открытой дверцы шкафа, Хэль нарочито воодушевленно произнесла:       – Так куда сейчас?       Она надеялась как можно скорее разобраться с этими обломками, чтобы перейти к главному. Теперь от того, как быстро Эрвиг соберет свою скрижаль, зависит и то, как быстро он сумеет покончить с её проклятием. Взяв курс в сторону выхода из странной комнаты и напрочь забыв о тенях, которые её так тревожили ранее, Хэль была готова вернуться в коридор, когда её догнал неожиданный насмешливый вопрос:       – А перезаключение договора?       Озадаченно моргнув, уверенная, что у нее что-то со слухом, она бросила недоуменный взгляд через плечо.       – Что?       – Поцелуй, – пояснил Эрвиг, похоже, помнящий еще первую их встречу. А еще, судя по расслабленному выражению лица, заключивший ну очень выгодную для себя сделку. – Или намерена передумать?       В груди снова заворочался темный ком, только уже не предчувствия, а глухого раздражения. Хорошо ему, значит. Доволен. Похоже, об истинной сущности все же стоит вспомнить, потому что если до этого момента Хэль по неясной причине еще умудрилась даже выскрести на дне крохи сочувствия к стоящему перед ней мужчине, когда он говорил о семье, то сейчас все это рассеялось скорее тумана на рассвете. Её жизнь недолго будет в его руках: потому что его собственная оборвется в момент, когда это будет отвечать её желаниям.       И случится это сразу же, как только она обретет ноги. Теперь уже сомнений нет.       Обнажив острые зубы в лукавой улыбке, Хэль развернулась всем корпусом, чтобы медленно преодолеть то небольшое расстояние, что создала сама. Договор не требовал никаких контактов – в первый раз поцелуй был способом дать защиту от воды. Но, в общем-то, Эрвигу это знать не обязательно. Как и то, что он будет означать сейчас.       Длинные ногти царапнули смуглый висок, отводя светлые пряди, спадающие на лицо; бледные пальцы с едва заметными чешуйками на костяшках задержались где-то на затылке. Вглядываясь в темные, но все такие же насмешливые глаза, находящиеся слишком близко, чтобы не заметить тонкие прожилки, повторяющие узор на запястье, Хэль нарочито не спешила. Ладонь второй руки легла на грудь – туда, где могло бы биться сердце, если бы оно осталось у хозяина, – и скользнула выше, к шее, стоило ощутить ответное касание на талии. Обнаженная кожа реагировала остро, словно по ней разлили кислоту: только что не шипела.       – Кажется, прошлый раз был без прелюдий, – прокомментировал откровенно веселящийся Эрвиг.       Хэль все сильнее убеждалась – он точно привел ситуацию к желаемому для себя исходу и теперь развлекался со спокойной душой.       – Вношу разнообразие, – шепотом сообщила она, склоняя голову.       И лишь почувствовав, как между их телами были уничтожены последние смехотворные намеки на дистанцию, дразняще дотронулась до чужих губ своими едва-едва: даже не назвала бы это контактом – провокацией. Щекочущим касанием. Чтобы предпринять обманчивую попытку отстраниться и внутренне поздравить себя с победой (пусть и маленькой), когда инициативу грубо вырвали из её рук, пресекая побег.       Закрывая глаза, Хэль видела, как включаются рампы над сценой, а зрители утопают во мраке. Игра начата.