Тень холодного рассвета

      Абсолютной пустой дворец производил гнетущее впечатление – вроде бы изменилось не многое, просто исчезло одно живое существо, а стены словно приготовились в любой миг сомкнуться, чтобы раздавить чужака. Если поначалу Хэль думалось, что оставленный ей на откуп дворец это прекрасная возможность изучить все уголки, пока не видит хозяин, а значит, не может остановить её, то вскоре стало ясно – возможность как-то не особо и манит. Дверь каждого нового помещения открывалась (если вообще открывалась) с огромной опаской: здесь все погрузилось в сон, но еще могло напомнить, где её место. И что здесь её никто не ждал.       Получив несколько шрамов, Хэль удостоверилась, что совать нос стоит аккуратнее.       А еще она так глупо и банально испытывала скуку. Прежде ей, конечно, приходилось существовать в одиночестве. Да что там! Она десятилетиями следила за доверенной ей зоной, лишь изредка встречая «сестер», ну и периодически утягивая жертв на дно. Одиночество для нее уже стало таким же привычным, как и полумрак океанских глубин, но это скорее лишь сильнее заставляло её желать окунуться в иную среду. Не столь тоскливую. Подвернувшийся под хвост Избранный, пусть и очень уж замкнутый, колючий, пытающийся показать, что его все окружающее не волнует, почти что вернул её к жизни. Разбудил.       И она совсем не хотела вновь погружаться в сон.       За стеклянной поверхностью зеркала все так же горели тонкие оплывающие свечи в большом напольном канделябре, все так же не было видно полностью картины – лишь замотанный в алый шелк ребенок, худощавые женские руки, держащие его, и блестящие черные волосы. Все так же где-то там сновали тени – настолько полупрозрачные, что, не зная об их существовании, можно было бы подумать, что это лишь игры зрения, не желающего фокусироваться. И все так же что-то тянуло её к этому незнакомому месту, хотя она не единожды удостоверилась в прочности преграды. Да и разум подсказывал, что ей ничем хорошим этот переход не светит.       Вот только природное любопытство без конца получало пищу в виде новых и новых загадок, крепло, росло и пыталось разъесть кости и плоть изнутри. Почему контуры бабочки словно клеймом выжигали каждый раз, когда она приближалась к зеркалу? Почему её тянуло сюда, словно она там уже была и теперь отчаянно желала вернуться? Почему Эрвиг не увидел ту нишу с портретом, а вместо того ему было продемонстрировано какое-то слияние? Даже те крупицы памяти, что постепенно заполняли голову, раскрывая ей истинное предназначение, с которым её создали, не отвечало на эти вопросы.       Пришлось приложить немало усилий, чтобы отвернуться от проклятого зеркала. Взгляд упал на маленькую дверцу, примостившуюся у платяного шкафа. Туда с сумасшедшей силой не тянуло, но любопытство было очень не против исследовать незнакомую зону. Правда, левое предплечье все еще болело от посещения комнаты, в которой её (да и чужака вообще) явно не ждали, а след от ожога сойдет точно не скоро, но все же, наверное, стоит рискнуть.       Осторожно нажав на ручку, Хэль попыталась толкнуть дверь, но это ничего не дало: она даже не слышала звука отпирающегося замка, словно бы его там не существовало. Задумчиво посмотрев вниз, она попыталась еще раз, но ситуация не изменилась. Царапнув ногтем пыльный металл, Хэль закрыла глаза и провела пальцами по стыку между дверью и косяком: не исключено, что здесь имелась какая-то потайная система. Однако рельеф везде был одинаков, если не считать вырезанных узоров на поверхности. Рассеянно следуя по завитку рукой, она не заметила, как дошла до середины, где сидел некрупный черный камень, в глубине которого проглядывались тонкие золотые прожилки. И стоило только докоснуться до него, как запястье прошила острая боль – больше десятка гибких прозрачных игл впились в кожу, проникая до самой кости, забирая кровь.       Хэль попыталась выдернуть кисть, но обманчиво хрупкие иглы держали, словно тиски. Боль потекла по венам, доходя до локтя, и каким-то далеким краем сознания Хэль подумала, что ей повезло использовать правую руку – иначе могло пострадать сердце. Она не была уверена, грозит ли ей это чем-то (в конце концов, её жизнь изначально зависела совсем не от сердца), но рисковать пока не планировала. Однако прежде чем ощущения стали совсем невыносимыми, раздался скрип, будто заработали неизвестные заржавевшие шестеренки, а затем черный камень вдруг стал багровым, иглы втянулись обратно и дверь медленно, нехотя начала отходить в сторону.       Её явно идентифицировали по крови. Только неясно, почему восприняли как достойную входа.       Но теперь уже грех было не заглянуть туда, куда её так настойчиво приглашали. И Хэль, потирая поврежденное запястье, кожа на котором на удивление стремительно регенерировала, досчитала до трех, прежде чем скользнуть в полумрак.

***

      Девятая спираль зажигаться не спешила – едва мерцала, нестабильно. По внутреннему ощущению, которое вполне могло подводить, прошло около трех часов, но в этом Эрвиг не был уверен. Как и в том, как соотносилось время между мирами: Хаас говорил, что с матерью виделся его прадед, причем, в довольно юном возрасте. По меркам Альтерры минуло около шести сотен лет – пять сотен его анабиоза, а мать сюда приходила еще в самом начале изгнания, что случилось задолго до его рождения. Даже если просто поделить этот срок на четверых, выходило под полторы сотни. Но Хаас говорил (когда Эрвиг уточнил, не жив ли случаем его отец – это могло упростить задачу), что срок жизни здесь короткий, хотя измеряется не в годах.       В общем, в голове после всей выданной информации кипела такая вязкая каша с обилием комков, что хотелось выполоскать череп изнутри.       – Угощайся, – Хаас с излишним радушием пододвинул к нему чашку с чем-то темным, дымящимся и очень ароматным. Вполне возможно, что даже с чаем, только Агнус его знает, на каких травах тот заваривался и чем это грозит.       Рассеянно кивнув, Эрвиг проигнорировал предложение, продолжая рассматривать рисунки: хотя бы они во всех мирах выглядели приблизительно похоже. Но даже несмотря на то, что он уже неплохо ознакомился с дневниковыми записями матери и попытался их разобрать (порой – успешно), в этих схемах ничего знакомого не обнаруживалось. Точнее, без текста они не имели никакого смысла. Текст же (не короткие приписки к рисункам), как выяснилось, хранился не на листах, а в ограненных кубах из какого-то упругого материала – кажется, это во многом походило на каменные сферы памяти, используемые на Альтерре.       Как ни крути, а без того, кто способен этим пользоваться, ему не обойтись.       – Стало быть, женщина? – усмехнулся Хаас, делая внушительный глоток из своей чашки.       В болтливости он вполне мог конкурировать с небезызвестной сиреной, а вот в стремлении докопаться до того, до чего не следовало – даже превзойти её. Эрвигу все сильнее казалось, что мужчина не знает понятия личных границ, не осведомлен об этике, и вообще абсолютно уверен в своей безнаказанности. Впрочем последнее было не безосновательно: пока в его услугах нуждались, он мог не бояться за собственную безопасность. При прочих равных Эрвиг бы с большим удовольствием заключил еще один договор с сиреной: хотя бы понятно, чего ожидать. И при всем своем стремлении к общению она довольно неплохо чувствовала, когда стоит замолчать. И что не стоит трогать.       – Сирена, – жестко припечатал Эрвиг, всем своим видом показывая, что не намерен выслушивать шуточки, заодно отгоняя от себя то проклятое видение слияния образов.       Хаас хмыкнул, посматривая на него сощуренными глазами, но от комментариев воздержался. Вряд ли решил о тактичности вспомнить – скорее приберег на потом.       – И чем же эти знания настолько ценны, что ты готов заплатить любую цену? Из простого любопытства на такие жертвы не идут. Да и ты не похож на глупо рискующего юнца: если в тебе есть хоть капля крови твоей матери, я и без изучения твоего разума могу говорить, что ты достаточно расчетлив и не принимаешь необдуманных решений. Уж насколько они разумны, вопрос другой, но не поверхностны.       Какой чудесный анализ! Эрвиг сдержал сарказм при себе, с неудовольствием отмечая, что порыв как-то слишком походил на те, которые были свойственны скорее сирене, чем ему. Но способность Хааса к оценке собеседника действительно впечатляла: он или хорошо изучил чужие натуры, или все же использовал силу. Возможно даже своего «питомца», хотя тот вроде должен был сканировать лишь отпечаток магии, который и выдал его родство с Бездной, но далеко не факт, что Хаас рассказал ему все. По крайней мере он бы случайному визитеру точно карты раскрывать не стал.       Дал бы ровно столько, чтобы затуманить видимость.       Обернувшись, он четко и уверенно произнес:       – Хочу восстановить Бездну.       На лице Хааса нарисовалось изумление, но насколько правдивое – вопрос: виделось Эрвигу в этих вскинутых бровях, вытянутых трубочкой губах и озадаченно моргающих глазах что-то наигранное. Как много рассказал своему хозяину «питомец»?       – И начать решил с сирен? Интересный выбор, – причмокнул мужчина и сделал еще один глоток непонятного пойла.       – Самый доступный материал, – как можно более небрежно пожал плечами Эрвиг, откладывая листы, которые рассматривал. – Людей забирать смысла нет: слабые. Да и в целом с поверхности красть материал труднее, чем из Океана, где только им подобные водятся, да еще и не самые опасные.       – Не боишься богов прогневать? – лукаво сверкнул глазами Хаас, посмеиваясь: принял ли он легенду на веру, неясно, но то, что прощупывал почву – очевидно. – Хотя, – тут же протянул он, – вспоминая твою мать, я не удивлен. Точнее, рассказы о ней. Случайно власть над Бездной вернуть не планируешь?       Поморщившись, но замаскировав это под гримасу рассекреченного шпиона, Эрвиг натянуто кивнул и криво усмехнулся.       – Вы меня раскрыли. Планирую.       Громко расхохотавшийся Хаас вызывал желание каким-то чудесным образом сделать его немым. Но сейчас это конечно же не представлялось возможным, и Эрвигу оставалось лишь надеяться, что их сотрудничество окажется коротким. Правда, верилось в это с трудом: в отношении сирены он тоже мыслил так, а вышло… О том, что вышло, Эрвигу думать не хотелось вообще, потому что даже если он и закроет сейчас долг со своей стороны, то от нее еще требуется несколько услуг, а значит, существовать с ней придется бок о бок не одни сутки и, вероятно, даже не неделю.       Она, конечно, приятнее этого… чужака. Но полное отсутствие спутников Эрвигу нравилось куда больше. Интересно, из каких соображений отец запихал большую часть обломков скрижали именно в Океан? Помня о конфликте сына с водой или по иной причине? Он бы с огромной радостью попытался разобрать информацию уже на том, что нашел, но почему-то обломки не стыковались между собой и вообще содержали в себе абсолютно бессвязные символы. Посещала мысль, что здесь кроется грандиозная подстава, однако её Эрвиг гнал от себя прочь, уповая на то, что полный текст должен появиться, когда все обломки соберутся в единую скрижаль.       – Истинный сын своей матери, – оценил Хаас, отставляя от себя полупустую чашку и поднимая руку, чтобы на нее сел вернувшийся откуда-то «питомец».       Волнообразные лучи, отходящие от него, впитывались в кожу Хааса, и Эрвиг мог поручиться, что именно так тот получает информацию, которую существо собрало для него. Выглядело довольно интересно, и возможно даже Эрвиг бы поизучал способ создания такого… «передатчика», но не сейчас.       Кинув быстрый взгляд на девятую спираль, что наконец перестала мерцать, он решил довести беседу до логического конца, пока слишком болтливый хозяин этого особняка не увел все в нужное ему русло.       – Что вы хотите за свои услуги?       Почесывающий своего «питомца» Хаас склонил голову, оценивающим взглядом рассматривая Эрвига, будто решал, как много можно с него взять.       – Доступ к лабораториям и документам твоей матери.       – К чему они вам? – нахмурился Эрвиг, пока в точности не представляя степень угрозы.       – Считай простым любопытством, – отозвался мужчина. – Возможно, там есть что-то по моему профилю: я не знаю, как много твоя мать успела изучить с момента своего последнего визита сюда. А я, все же, продолжаю дело своих предков.       Сверля собеседника пристальным взглядом, Эрвиг пытался определить, насколько запрошенная цена соответствует услуге: все выглядело слишком просто. Не исключено, что в записях матери есть что-то важное, что не должно попасть в чужие руки и головы, за чем действительно охотится Хаас. Но в сущности Эрвигу было глубоко наплевать, если это «нечто» не помешает его планам.       Сделав напряженный вдох, он медленно кивнул.       – Как заключаются сделки в вашем мире?

***

      Обклеенные чем-то, похожим на шелковую бумагу, местами отошедшую от камня и свисающую лохмотьями, стены имели грязно-зеленый оттенок, из-за полумрака выглядящий сероватым. Пару больших светильников под потолком затянула паутина, как и углы, как и высокие напольные канделябры, расположившиеся по левую руку. Помещение имело полукруглую форму и освещалось только кем-то зажженными в маленьких бра свечами: окон не существовало. Впрочем, если комнатка была потайной, это не удивительно. А такой она и казалась. В воздухе витал знакомый горьковатый запах – точно такой же окружал букет, принесенный Эрвигом. Беглый осмотр доказал, что теория верна: в узкой вазе стояла целая охапка цветов. Свежих. Будто кто-то всего пару часов назад их срезал.       Но Хэль знала, что во дворце нет никого – она бы уловила.       От цветов взгляд медленно перешел к белокаменному постаменту, на котором лежала какая-то… шкатулка? Крупный, в четыре ладони длиной, прямоугольник из чего-то черного, но гладкого, словно отполированного, явно с крышкой, но почему-то не сдвигающейся с места. Никакого шанса узнать, что внутри. Любопытство потребовало продолжить искать способ, но быстро переключилось на огромную, почти в высоту самой комнатушки (впрочем, потолок здесь был низким), картину, что расположилась за постаментом. Из-за этого нижняя её часть скрылась полностью, но остальное было доступно и поражало искусностью работы.       С картины на Хэль смотрела та же женщина, которую она уже видела в медальоне: эти тонкие, хищные черты сложно не узнать. Отливающие золотом волосы, доходящие до талии, лежали на груди, переброшенные всей массой, обвитой жемчужными нитями. Белое, струящееся платье без рукавов выглядело слишком простым, слишком чистым, слишком… будто бы оставшимся от времен невинной юности. Хотя, приглядевшись, Хэль смогла определить, что на картине женщина была значительно моложе, чем в медальоне. Раскосые серые глаза смотрели без той жесткости – скорее насмешливо, с легким превосходством, но не вызывали ужаса. В позе еще не наблюдалось прибивающего к земле величия – женщина расслабленно облокотилась о спинку кушетки, склонив голову на сложенные руки, и будто бы ждала, попросит её неизвестный художник сесть ровнее или оставит так.       Задумчиво приблизившись, Хэль впитывала взглядом каждую черточку, каждый штрих, стараясь хоть немного понять для себя ту, которую никогда не знала, но отражением которой стала. Потому что её задача оказалась сложнее, чем у большинства сирен: на ней не только внешний отпечаток – она должна иметь внутреннюю идентичность. Именно это может стать её козырем. Единственным способом выиграть.       Если она правильно поняла, Эрвиг не помнил мать: их разлучили очень рано. Значит, вряд ли его подсознанию были дороги какие-то ощущения дома – тепло, нежность, забота. Что именно врезалось в его память теми значимыми штрихами, на которых она могла сыграть? Что било в самое сердце, напоминая, набрасывая еще одну петлю на шею?       Разгадает эту тайну – получит в свои руки идеальное оружие.       Голову резко сжало тисками и мир поплыл, затуманиваясь. Ухватившись за край постамента, Хэль крепко зажмурилась, силясь вернуть себе контроль над ситуацией, и снова открыла глаза. Это отличалось от той боли, что она испытала при входе. И совсем не походило на обострение жажды – она провела в ванне несколько часов (к счастью, обычная вода на нее не действовала так, как Океан, потому что иначе бы она умерла меньше чем за сутки) совсем недавно, а ведь Эрвиг обещал, что у нее должен увеличиться интервал. Тогда что происходит?       Ответ соткался из золотых искр, от которых веяло морозом. Проекция. Хэль ошеломленно моргнула, смотря на фигуру, абсолютно повторяющую образ женщины с картины. Вряд ли это её душа, но сходство поразительное. Разве что взгляд куда взрослее, пристальнее, холоднее.       ‘Забавная девочка’, – прозвучал хриплый голос в голове, и Хэль вздрогнула. Разговора она точно не ожидала. – ‘Надо же, как похожа’.       Она видела тот образ, который был кем-то создан для Эрвига? Но он показывался только человеку, которому адресовался. Что здесь происходит? По всей вероятности, вопросы пронеслись друг за другом на ее лице, потому что женщина рассмеялась: вопреки голосу смех у нее был мелодичным, хотя не сказать что бы звонким и мягким.       ‘Агнус хорошо постарался. Даже обидно – видеть свою копию. Как твое имя?’       Как оказалось, речь ей повиноваться не хотела: даже губы разомкнулись с трудом – хаос, творящийся внутри, грозился уничтожить способность связно мыслить и воспринимать реальность. Но выдавить несколько звуков все же удалось.       ‘Хэль’.       ‘Хэль’, – тихо эхом повторила женщина, рассматривая её. – ‘Ха`элис? Как интересно – как точно подобрали тебе имя’.       Ничего не понимающая Хэль только нахмурилась: имя ей ни о чем не говорило. И в чем состояла точность, она тем более не знала.       ‘Что ты делаешь здесь, Хэль?’ – выделила женщина голосом последнее слово, будто не воспринимая всерьез то, как та назвалась. Это вызывало новые вопросы, но вряд ли кто-то ей сейчас на них ответит.       ‘Самой интересно’, – буркнула Хэль, но, заметив вопросительный взгляд, пояснила: – ‘Осматриваюсь. Знаете ли, здесь совсем нечем заняться в одиночестве’.       Серые глаза напротив сузились с подозрением.       ‘В одиночестве? Но ты не могла попасть сюда одна’.       Хэль могла поклясться, что имей женщина плоть и силы (а вот наличие или отсутствие последних еще стоило доказать), её бы отсюда мигом вышвырнули: кажется, от факта гостей в когда-то принадлежавшем ей дворце (и она явно продолжала его считать своим), которые гуляют где вздумается, она в восторг не пришла.       ‘Я пришла с вашим сыном’, – на этих словах в глазах женщины промелькнуло нечто, что Хэль вряд ли бы смогла сейчас верно охарактеризовать, но это нечто сильно контрастировало с её властным видом. – ‘Но он… ненадолго ушел’.       Губы женщины беззвучно шевельнулись, кажется, стремясь изогнуться в слабую улыбку, но так и не сделали этого. Проплыв по воздуху, она замерла у двери, а потом попыталась притронуться к камню, размещенному по центру, однако её тут же отбросило волной непонятной черной энергии к стене. Золотой силуэт пошел рябью, но целостности не потерял. Горько усмехнувшись, она покачала головой:       ‘Предусмотрительная сволочь’.       ‘Кто?’ – осторожно поинтересовалась Хэль, со стороны наблюдая за происходящим.       Она не думала, что ей ответят, но это случилось: женщина вернулась к постаменту и опустилась на самый край, прежде чем вернула внимание собеседнице.       ‘Мой муж. Эта комната – творение его рук. И барьер тоже’.       ‘А вы?..’ – не зная, как правильно сформулировать вопрос, начала Хэль.       ‘Не душа’, – сразу опровергла её предположение женщина. – ‘Скорее её слепок. Душа отправлена перерождаться в разных телах и мирах, не имея возможности больше вернуться сюда – проклятая богиня позаботилась о своей безопасности. Я абсолютно бессильна здесь’.       ‘Но у вас есть ваша память и сознание?’       ‘К сожалению’.       То, как это было обронено, не оставило сомнений – женщина бы предпочла не существовать в форме этого «слепка», чем вот так терзать себя. Почему она вообще могла появляться и почему именно здесь, Хэль не понимала. И сомневалась, что женщина сама знает. Но все же…       ‘Почему вы жалеете об этом?’       На сей раз губы все же сложились в полуулыбку, но такую, что уже и объяснений не требовалось. Все отпечаталось в этих ломаных линиях.       ‘Потому что память – самое жестокое, что существует в мире, девочка’.       Наверное она должна была на это что-то сказать: что-то правильное. Что-то, что говорят существа, у которых есть сердце и сострадание – как минимум первое она теперь имела. И это первое что-то неприятно так царапало. Но разум (тот самый, что принадлежал бездушному созданию Океана) двигался совсем в ином направлении, напоминая, что именно мать Эрвига обладала невероятными знаниями. Знаниями, что могли ей помочь.       Именно поэтому Хэль облизала синеватые губы и осторожно осведомилась:       ‘Значит вы помните все, что создавали когда-то?’       Она намеревалась воспользоваться этим шансом. Ведь зачем-то же её впустили сюда.       И цена не имела значения.