Тень холодного рассвета

      Жутко. До парализации кончиков пальцев жутко. Смотреть, как некогда единая плоть (некогда блестящая, некогда гибкая, некогда сильная) расползается по центру, обнажая мышечные ткани, едва начавшие формироваться кости, сухожилия, связки. Смотреть, как мечется в бреду сирена, которую, возможно, вскоре и сиреной назвать будет нельзя – хвостовой плавник уже осыпался пылью, высохший и отломившийся. Смотреть, как стачиваются концы острых зубов, стиснутых с такой силой, что еще немного и раскрошатся, прокусивших нижнюю губу до фиолетового кровоподтека – на синеватой коже это смотрится еще страшнее. Смотреть, как в местах новых инъекций образуются гематомы и участки некроза: никто и не ожидал полного принятия препаратов.       За эти четверо суток было поставлено не меньше пары сотен инъекций, взято несколько проб материала, исписано с десяток листов (Хаас настаивал на ведении дневника, объясняя это тем, что последующие подобные манипуляции уже пройдут чище). И пройдено около двадцати дежурств каждым. Причем, кажется, Хаасу они давались легче – он все еще был полон энтузиазма, хотя особой активности ни от кого не требовалось, что-то без конца писал, смешивал, проверял, испытывал и прикидывал. Не исключено, что представлял следующий этап «усовершенствования» сирены.       Эрвиг его восторгов не разделял.       Отчасти потому, что бесконечно устал. Во многом это являлось основной причиной. Произошедшее за последние… недели? Все ужасы Бездны, прошло больше недели, алая декада либо подходила к концу, либо уже завершилась: счет времени был потерян. Планы полетели Агнусу под пятку, выстроенные схемы рухнули с невообразимым грохотом, и теперь никто не мог поручиться за то, что новые составятся быстро и с тем же шансом на успех. А главное, что он так ничего и не узнал. Собрал лишь несколько обломков, один потерял гарантировано (хотя наверное стоит совершить налет на домик той девчонки), не представляет, как найти остальные. И подвис в неопределенности относительно судьбы сирены, с которой его связал договор.       В тех кусках плоти, на которые разделился хвост, уже угадывались контуры ног: коленный сустав сформировался полностью, зона бедра выглядела почти человеческой, икры еще казались несколько шире, чем должны быть при гармоничном строении, а вместо стоп сохранялись остатки мышечной ткани, прикрытой сухими чешуйками (словно остроконечные ласты), но чисто визуально это действительно напоминало нормальные конечности. Не исключено, что через некоторое время от хвоста уже ничего не останется, но внешняя форма – лишь половина дела. Куда важнее то, что внутри.       Если костно-связочный аппарат не сформируется, толку от ног для сирены будет маловато. Разве что любоваться на них.       – Поспал бы, – обернулся к нему Хаас, уже почти традиционно взбалтывающий очередную непонятную смесь в объемном пузырьке. Вроде бы он туда поместил часть крови сирены с неизвестными целями.       Подслеповато сощурившись, чтобы хоть так придать более внятные контуры пятнам перед глазами, Эрвиг потер переносицу. Разум не осознавал, сколько часов минуло с момента, когда он занял привычную позицию у алтаря, готовый при необходимости предотвратить очередную попытку сирены откинуть хвост раньше времени, потому что с водой она могла контактировать только через тонкие трубки и крайне редко. Не осознавал, но действительно требовал отдыха. Мысли спутывались в липкий клубок, зрение отказывало, но уйти Эрвиг отказывался.       Медленно выдохнув, он повел затекшими плечами.       – Какие именно записи моей матери вас интересовали?       Разум, конечно, желал капитулировать, но поддаваться ему сейчас Эрвиг не намеревался. Поэтому пытался хотя бы заняться решением мелких проблем, которые отчасти создал себе сам. Пусть лучше сотрудничество закончится сразу же, как только Хэль очнется, чем придется терпеть иномирянина еще какой-то срок.       За последние несколько суток Эрвиг убедился в своем крайне паршивом терпении.       Заинтересованно сложив руки на груди, Хаас по привычке вытянул губы трубочкой, демонстрируя глубокое размышление. А потом непринужденно осведомился:       – А какие есть?       Очень хотелось сказать, что никаких. Сгорели все. Растаяли. Взорвались. Но это бы точно не пошло на пользу договору. Впрочем, здесь истина была близко – записей осталось не так много, особенно тех, что можно прочесть: часть сохранилась в сферах памяти, но они использовались не так, как те кубы с Раансу, из-за шифра. Ими не мог воспользоваться чужак. Значит, оставались лишь листы, которые тогда нашла Хэль, и которые лежали здесь же, в лаборатории.       Заключать сделку на такой предмет было бы опасно, если бы не один момент: в договоре перед окончательным его заключением появился еще один пункт. О том, что Хаас не появится в Бездне, а значит, то, что он получит какие-то знания (крайне обрывочные и о тонких материях там ни слова), никак не скажется на этом месте – только на его собственном мире. И после того, как он отправится обратно, Эрвиг намеревался уничтожить это зеркало перехода.       На всякий случай.       Поднявшись на ноги, он убедился в способности сохранять вертикальное положение, и прошел к узким металлическим шкафам, расположившимся в дальнем углу. Дверцы поддались со скрипом. Кипа нужных листов покоилась на верхней полке еще с первого дня – к ним особо никто не обращался: изучили, когда нашли, и на этом интерес угас. Эрвиг, конечно, возвращался к ним, но всего раз, пытаясь выяснить, на чем базировались расчеты матери.       – Есть одна проблема, – будничным тоном произнес Эрвиг, вручая записи уже тянущему руки к своему призу Хаасу: – Я не знаю языка, который мать комбинировала с древним, поэтому половину текста разобрать не в силах.       Вцепившийся в долгожданные листы, Хаас зашелестел, насвистывая себе под нос. Эрвиг, скрестив руки на груди и стараясь не шататься, следил: они вроде как обговорили, что все это останется здесь, но агнусов иномирянин же по-тихому может спереть что-то. Не то что бы оно представляло великую ценность, но из чистого принципа отдавать ничего не хотелось. Все, чем занималась мать, умрет здесь, в Бездне, вместе с дворцом. Он позаботится.       – Я знаю этот язык, – довольно причмокнул Хаас, – можешь не волноваться. И все же, – он поднял глаза, – может поспишь, а? Еще немного и твоя женщина, проснувшись, в тебе пришедшего по её душу жнеца признает.       Стиснув зубы, Эрвиг процедил:       – Она не моя женщина.       – Да-да, конечно, – закивал Хаас, возвращаясь к записям.       Его намеки и подколы за четверо суток изрядно надоели, и Эрвиг пытался удержать внутреннее равновесие мыслью о том, что их сотрудничество вскоре кончится. Вряд ли сирена еще неделю потребует – значит, осталось или столько же, или даже меньше.       Привалившись спиной к холодной спине на стоящей в углу кушетке с продавленным матрасом, Эрвиг прикрыл глаза: сон ему вряд ли светит, но хоть немного расслабиться, возможно, не помешает. Просто потому, что неизвестно, как долго еще придется ждать результатов и какого еще вмешательства от него потребует процесс. Пока что особой растраты резерва не происходило, однако физическое истощение близилось к абсолютному, что автоматически блокировало возможность прибегнуть к собственным силам. Это опасно и не только для сирены, но и для него самого, когда рядом чужак. Да и просто когда он находится в Нижнем Мире. Что бы здесь ни произошло пять столетий назад, назвать эту зону полностью пустой и необитаемой было нельзя.       Наверное, он даже сумел провалиться в тревожную дремоту: совсем не дарящую отдохновения, но отключающую разум, за что уже стоило поблагодарить. Потому что когда он открыл глаза, первое, что он увидел, это склонившегося над бессознательной сиреной Хааса, изучающего почему-то не ноги, а глаза – судя по тому, как он поднимал веки и что-то там высматривал.       Моргнув пару раз и убедившись, что ему не чудится, Эрвиг подал голос:       – Что-то не так?       Явно не ожидавший его пробуждения Хаас цокнул языком и что-то прощупал на шее сирены. Это все больше походило на проверку трупа.       – Не исключаю, – сознался он. – Тут такое дело… в записях твоей матери, как раз то, что на другом языке, были некоторые, эм, пометки. В общем, кажется, мы немного напортачили.       Поднявший на него глаза Хаас смотрел как ребенок, разбивший любимую вазу тетушки, но питающий надежду спереть все на домашнюю живность, проявившую излишнюю активность.       – Мы? – веско уточнил Эрвиг, поднимаясь на ноги.       Кажется, так резко этого делать не стоило: изображение поплыло и замерцало черными точками. Но все же умудрилось постепенно проясниться, не уничтожившись окончательно. Сознание цеплялось за реальность.       – А кто инициатором-то был? – сразу же перевел стрелки Хаас, хлопая глазами.       Уговаривая себя мерно дышать и вообще не обращать внимания на идиотов, Эрвиг спокойно – даже слишком спокойно – поинтересовался:       – Что с ней?       Разогнувшись и отойдя от алтаря, Хаас пожал плечами, создавая вид абсолютной непричастности к происходящему. И новым ответом убедил Эрвига в том, что стоит поискать способ аннулировать к Агнусу договор и пополнить число «выродков» Альтерры иномирянином.       – Если очнется, узнаем.

***

      Это уже где-то было. Когда-то. Возможно, даже недавно. Она уже чувствовала, как кожу целует прохладный туман. Как в нос забивается странный, горьковатый аромат, смешанный с тяжелым пряным. Только тогда она была слепа. Сейчас – глаза её ясно видели все. Хотя «ясно», наверное, не совсем верно отражало ситуацию: перед ней висело тонкое белесое марево, что не желало моментально растаять. Однако различить стеклянные пятиугольники, составляющие стены купола, за которым не было ничего – только чернота, – удавалось. Удавалось и различить длинный диван какого-то темного цвета, и высокую, тонкую фигуру на нем.       Пепельно-белые волосы, падающие на грудь, были собраны в хвост, перевязанный щегольской лентой. Её цвет – алый, как умирающее солнце – почему-то врезался в память. Белая тога, закрепленная на плече золотой бляшкой, почему-то не вязалась в подсознании с прической. Как и с черными короткими перчатками, открывающими бледные пальцы, держащие изогнутую трубку из темно-зеленого камня. Кажется, именно эти ровные колечки дыма и имели тот самый непонятный аромат.       Совершенно точно всего этого Хэль тогда не видела. Как и едва осознавала саму себя – сейчас память, кажется, находилась на своем месте. По крайней мере, она помнила, как ложилась на алтарь, пытаясь поверить, что до исполнения единственного и главного желания – рукой подать.       Мужчина, расположившийся напротив, внезапно вперил в нее внимательный взгляд и вдруг расплылся в улыбке: слишком радостной, чтобы стать правдивой. Пошевелив в воздухе пальцами свободной руки, он поинтересовался:       – С-скучала?       Этот бесполый голос (стоит уточнить, а мужчина ли перед ней сидел – судила она лишь по лицу: фигура была довольно тонкой, а лежащая складками тога затрудняла идентификацию фигуры) она уже слышала. И определенно узнала. Только плохо понимала, по чему или кому должна была скучать.       – А стоило? – осторожно осведомилась она, ответив таким же пристальным взглядом, хотя больше всего хотелось возвести между ними прочную стену. Что-то в незнакомце перед ней было неправильное и очень… жуткое.       Хотя, если не брать во внимание это внутреннее ощущение, выглядел он абсолютно невинным и даже беззащитным. Разве что самоуверенным.       Черные глаза, лишенные белка, сощурились. Несколько мгновений они изучали её, это Хэль чувствовала очень отчетливо, еще сильнее желая оказаться подальше от странного места и существа. Но подсознание твердило, что это невозможно.       – Намудрил мой дражайший братец, намудрил, – недовольно покачал головой незнакомец и пробурчал себе под нос, выпуская очередное колечко дыма: – Говорил ж-же, не трогай нез-знакомые печати.       Пока существо напротив выражало свои восторги в адрес какого-то братца, Хэль пыталась осмотреться, но не находила ничего, за что можно было бы зацепиться глазу: стекло и темнота за ним. Даже в помещении, где она оказалась, имелись только пресловутый диван со столиком, пара непонятных крупных кубов в левом углу и… все. Совсем все. Здесь не существовало дверей, словно неизвестного (и её вместе с ним) тут просто заперли. Как поместили, уже вопрос другой.       Опустив глаза вниз, чтобы разобраться, на чем же она сидит, Хэль словно со стороны услышала свой вскрик. Потому что не увидела ничего, кроме клубов дыма. Тело не существовало – только неосязаемая густая субстанция, кажется, начинающаяся чуть ниже ключиц. Ни рук, ни хвоста. Ничего.       Резко вскинув голову, она уставилась безумным взглядом на прервавшего составление длинных цепочек проклятий незнакомца.       – Что происходит?!       Это все, что удалось сформулировать и выдавить с беспомощно шевелящихся губ. Незнакомец, кажется, даже не удивился – меланхолично пожав плечами, он повертел в руке трубку.       – Чужаки с-со с-своим телом проникать с-сюда не могут. Наруш-шение баланс-са.       – Могу не нарушать, – фыркнула Хэль, понемногу восстанавливая внутреннее подобие равновесия. – Отправьте обратно.       – Э, нет, – погрозил ей пальчиком незнакомец, поджав губы. – Так неинтерес-сно. Зря я что ли мучилс-ся, перенос-с вс-споминал? Не обес-сценивай мои с-старания, девочка.       И почему-то рассмеялся.       Вопреки ощущению бесконтрольного страха, грызущего где-то там, где должен был быть хвост, Хэль только равнодушно поморщилась.       – И зачем вспоминал?       – Ты с-слишком заигралас-сь, – незнакомец стал серьезным, но трубку не выпустил, продолжая перед каждым предложением прикладывать мундштук к тонким бледным губам. – А время утекает. Я-то знаю, о чем говорю.       И снова рассмеялся.       Где там была запрятана великая шутка, Хэль не совсем понимала (или скорее вообще не понимала), но это её мало интересовало. А вот какое именно время утекает, была бы рада выяснить – ей подобные формулировки крайне не нравились. От них отдавало чем-то, угрожающим идеальным планам существа, которому уже хватило подчинения Океану. Еще чьих-то указаний и ограничений она бы не вынесла.       Если бы у нее существовало тело, она… да хотя бы просто поднялась и более внятно пояснила, что думает на тему всех этих интриг. Но тела не было. И возможности что-либо высказать – тоже.       – Ты, конечно, и с-с печатью неплохо с-себя проявила, – задумчиво продолжил незнакомец, выпуская очередную порцию пряных колечек со знакомыми горькими нотами. – Но с-со с-своими мелкими желаниями о главном забыла.       Опустив трубку к правой руке, он поддел костяным шипом (а она-то все гадала, что за странный отросток там, где его быть не должно) край перчатки и стянул её, обнажая испещренную фиолетовыми венами ладонь. Последовал короткий щелчок узловатыми пальцами и на ней зажглось что-то серебристое, круглое, искрящееся. Трубка снова пыхнула, выпуская несколько колечек: одно опустилось на это «нечто», впитавшее его. И, повинуясь движению пальцев, серебристое искрящееся медленно поплыло по направлению к ней.       Хэль попыталась уклониться, даже заведомо зная, что идея глупа в своей сути. Ей не подчинялись ни отсутствующее тело, ни шея. И это серебристое искрящееся явно было настроено на то, чтобы достичь цели: незнакомец не выглядел полной бездарностью в области магии.       И оно достигло. С шипением впиталось в правый висок, пронзило длинной иглой голову, заставляя кричать еще сильнее, чем в миг, когда она увидела клубы тумана под собой. Потому что эту боль даже не стоило сравнивать с тем кратковременным ошеломлением – она звучала в каждой клеточке её существа, усиливалась, набирала силу, грозилась сжечь и разрушить до основания.       Крепко зажмурившись, жалея о том, что она не может закрыть уши, будто бы это помогло заткнуть сотни голосов, внезапно зазвучавших где-то рядом, не может выколоть себе глаза, будто бы это уничтожило образы, возникшие под закрытыми веками, не может вырвать сердце, будто бы это остановило безумный бег запущенного в обратную сторону времени, она кричала. Внутри даже громче, чем наяву.       ‘Потому что память – самое жестокое, что существует в мире, девочка’.       Сейчас Хэль была готова полностью согласиться с Илиссой.