Тень холодного рассвета

      Пахнет гарью. Если бы у неё были лёгкие, она бы определено задохнулась, но сейчас только закашливается от раздражения в горле и сглатывает вязкую слюну вместе с тошнотой. Бледные руки с длинными ногтями тормошат почти прогоревшее до остова тело, будто бы оно может встать. Сознание смеется, затягивая потемневший череп кожей, рисуя прежнюю улыбку и лукавые огоньки в глазах. Почти чёрных. Она помнила.       Она помнила все: как маленькие пальчики цеплялись за струящуюся ткань ее юбки в пол, как пытались заплести волнистые волосы в косу и всякий раз не могли совладать с гладкой лентой. Как утром громкий голос пытался дозваться до неё, чтобы она наконец проснулась. Как ее душил сладкий запах цветов, исходящий от венка, что прошлым вечером украсил ее голову. Маленькая девочка слишком быстро признала ее матерью.       Он смеялся. Говорил, что его дочь разбирается в людях. Говорил, что ее выбору он может доверять. Говорил, что она послана им Богиней.       Он очень много говорил. Глупый, наивный мужчина, не знающий, что сиренам нельзя верить. Не знающий, что она – сирена. И она, наверное, в какой-то момент захотела не знать этого, потому что задание вдруг стало отвратительным ей самой. У сирен нет материнского инстинкта, но, смотря в почти чёрные глаза пятилетней девочки, сидящей на ее коленях, Хэль могла поклясться, что ей становится все труднее решиться.       И все труднее – уйти. Потому что сирены не отпускают своих жертв.       Если бы у неё было сердце, наверное, она бы сказала, что оно болит. Наверное, она бы сказала, что не готова. Наверное, она бы сказала, что это бесчеловечно. Но у неё не было сердца и она не была человеком. Особенно та ее часть, с которой она не нашла смелости познакомиться.       Смотря откуда-то со стороны на то, как занимается пламя, она скалит острые зубы. В уши музыкой льются крики агонии двух голосов.       И потом, на пепелище, она смотрит на то, как тонкое бледное тело сотрясает дрожь ужаса. Сирена, не принявшая свою сущность, обречена на безумие.

***

      Алое на алом – не видно. Но кровь чернеет, проступая мелкими бисеринами капель, попавших на длинный подол: во тьме даже не понять, где брызги, а где мелкие обсидианы из разорванного браслета. Кожу стягивает багровыми «перчатками», так подходящими к шелковому платью. Горло саднит от не так давно нашедшего выход из груди смеха. Сейчас ей совсем не весело, и только она упивается ее состоянием, довольно урча. Зверь получил своё. Хэль его понять совсем не может. В природе сирен заложено служение, для них убийства – в порядке вещей. Но большинство сирен просто утягивают жертву на дно, перегрызая горло. когда та захлебнётся.       Для неё все иначе.       На отдающих синевой губах подсыхает чужая кровь. Подрагивающие пальцы, перебирающие чёрные волосы, слипшиеся от крови, ещё помнят, каково это – входить в чужую плоть, выдирать сердце, медленно затихающее в ладони. Сеть лиловых вен сильнее проступает под белой кожей, почти светящейся во тьме. Мелкие серебряные чешуйки на фалангах бликуют. Если бы она имела магию, она бы наверняка сделала нечто, заставившее жертву чувствовать, как внутри ломают кость за костью, рвут связку за связкой, вырывают один орган за другим. Потому что ей – той проклятой твари внутри – мало просто слышать крики. Мало ощущать, как судорогами прошивает собственное тело.       Потому что Хэль впервые почти осознала, что Океан – не всё.       Но Океан не прощает даже намёка на предательскую мысль. Океан уничтожает тех, кто в этом повинен, и жестоко наказывает своих слуг.       Солнце погибает в преддверии алой декады: скоро от него останутся лишь лиловые мазки на чёрном покрывале небес. Брызги священной крови, заливающей межмирье. Она уже принесла свою жертву: завтра поднимут плач по некроманту, проклиная неизвестное чудовище и Высших, создавших алую декаду. Время, что никогда не проходило мирно. Дрожащими бледными пальцами чертя линии на мертвом смуглом лице, Хэль хочет закрыть остекленевшие глаза, но всякий раз отводит руку. Потому что ещё сильнее хочет вырвать глазные яблоки на память.       Они слишком глубоко смотрели. Слишком понимающе.       Для сирен убивать – естественно. Для сирен есть только Океан и предназначение. Хэль – просто камень и щепотка магии, но серые глаза говорили иначе. Заставляли думать, что она – нечто большее. Нечто настоящее. Серые – не похожие на её бездушные стальные.       Чёрное на алом – то ли тусклые обсидианы на гладком шёлке, то ли впитавшаяся кровь – становится неразличимо в сгущающемся мраке. Когда изуродованное тело обнимает лиловое пламя, Хэль оставляет в нем и алый шелк с рассыпанными камнями. С ней останутся только шрамы на руках и склизкие глазные яблоки, сжатые в ладони.

***

      Безмолвие царит в замке, где еще утром кипела жизнь. Слуги низшего ранга едва успевали исполнять поручения, на кухне было не продохнуть от запахов и чада, фрейлины с нетерпением ждали и шушукались по углам. Пока те, кто и устроил кутерьму, решали, стоит ли примерить с новым платьем бриллианты, или жемчуга будут уместнее. Впрочем, жемчуга оставили ей – подчеркнули невинность.       Сами того не зная, напомнили об её природе.       В безмолвии утоплен замок, что никогда не утихал даже ночью – продолжал жить в тайных свиданиях и кровавых расправах. Сегодня свою расправу вершила она: та, что должна была принести мир, но подарила только покой. Вечный. Свежий портрет, еще не утративший запахов краски, должна постигнуть та же участь, чтобы никто не узнал. Никто не прочел уничтоженной истории. Но она медлит. Смотрит на бледно-зеленое платье с длинными рукавами, на уложенные в объемную косу золотые волосы, на румянец, так искусно нарисованный (там и на ней), на идеальные линии губ, на нити жемчуга (на шее и в волосах). И переводит взгляд на темный полночно-синий бархат камзола, на крупное кольцо-печатку со змеей, на завитки каштановых волос. Всматривается в слишком живые зеленые глаза и старается не замечать, как нежно касаются мужские пальцы бледного острого плеча.       Старается не помнить, как осторожны были эти же пальцы, дотрагивающееся до её скул, отводящие выпадающие локоны. Как неуверенно эти руки сжимали её ладонь, надевая фамильное кольцо. С какой мольбой смотрели глаза, почти о невозможном прося. Все так смешно и глупо, так предсказуемо: от нее зависит исход войны. Она может подарить жизнь сотням тысяч тех, кто населяет эти земли. Достаточно лишь согласиться.       Она говорит «да» – едва размыкая губы. Безмолвная принцесса все еще надеется, что речь вернется.       И этим коротким словом (вместе с длинными клятвами) подписывает смертный приговор. Нити рвутся, жемчуг ударяется о каменные полы, катится весело. Не та принцесса, не тот исход. Война не кончится – разгорается сильнее, стремительно уничтожая весь замок. Все, во что верили жители королевства, попросившего мира. Нужно совсем немного, чтобы они поняли – надежды уже нет. Они теперь рабы. Такие же безмолвные и безвольные.       Тварь внутри смеется громко, скалит зубы, облизывается. Она упивается не столько кровью, сколько плачем сотен тысяч жертв.       Хэль трясет. Отражение в зеркале уродливо скалится, и она едва способна совладать с мышцами лица: ей хочется закричать от ужаса, но тварь внутри ухмыляется, ликует, и её эмоции проступают сквозь гримасу отвращения.       К себе.

***

      Алое на алом не видно. Тонкие пальцы с длинными ногтями зачерпывают пригоршню крови, тут же стекающей вниз, рисующей узоры по узким запястьям и белым рукам, пересекая линии лиловых вен.       Алое в алом тонет. Серебристые чешуйки на острых коленках почти пропитались кровью, потускнели.       Алое с алым сливается. Золото волос, разметавшихся вокруг, уже багряное, тяжелое, облепляет плечи и лопатки, стоит только приподняться, цепляется за мелкую чешую на спине.       Алая кровь – теплая, хотя давно должна была остыть, сладкая: Хэль слизывает ее с кончиков ногтей. И сказки все это – у всех существ она одинакова на вкус: их здесь сотни, а она не различает, где чья. Наверное, и её собственная здесь же, ведь столько ран было. Но она не спит, все это реальность, и бесполезно раз за разом резать плоть, надеясь избавиться от кошмара.       Она сама – кошмар. Она сама – то, от чего стоит избавиться.       Тени тех, кто отдал жизнь ради удовольствия твари, шепчут ей о смерти, и она соглашается. Только все не так просто: сирены не могут погибнуть. Они слишком нужны Океану. Пока ему это выгодно, они – вечные узники. И даже безумие не повод.       Единственное, что Хэль может – верить, что существует нечто сильнее Океана.

***

      Наверное, Эрвиг все же смог провалиться в беспокойное забытье, потому что, когда он открыл глаза, Хаас на привычном месте – за столом – не обнаружился. И у алтаря тоже. Он вообще нигде не обнаруживался и это несколько напрягало: воспользоваться переходом сам он бы не смог, а значит, либо дворец исследует, либо Нижний Мир. И ни один из вариантов Эрвигу не нравился: только Агнусу известно, куда занесет любопытного иномирянина и что он умудрится раскопать. Эрвиг бы предпочел, чтобы все тайны этого места умерли вместе с ним.       Впрочем, сейчас имелись вещи даже более важные, чем куда-то испарившийся Хаас.       Со стороны алтаря раздался какой-то шорох, а вслед за ним сухой, надсадный кашель. Только в этот миг, повернув голову, Эрвиг осознал, что именно эти звуки и стали причиной его пробуждения. И он не мог сказать, как долго они раздражали его, но совершенно точно возникли не только что.       Поднявшись на ноги (и мысленно пообещав себе отдохнуть получше – ноги едва слушались и держали тело с трудом, не говоря уж о нормальном передвижении), он медленно приблизился к алтарю. Сирена пришла в себя: это первое, что зафиксировал мозг. Вторым были её попытки откашляться – отчего-то бесплодные. А следом пришло понимание того, что она лежит, крепко вцепившись обеими руками в собственное горло, и выглядит крайне измученной. Хотя было бы удивительно, если бы она радовалась жизни, перенеся подобное.       Видимо, он попал в её ограниченное поле зрения (она даже не вращала головой – слегка запрокинула и уставилась в потолок, заходясь новым приступом), потому что она дернулась и скосила глаза в его сторону. Одна рука отцепилась от горла и, дрожа, потянулась к нему. С отдающих синевой губ сорвались какие-то невнятные звуки, потонувшие в очередном приступе. Но Эрвиг и так догадался, в чем дело. Хотя испытывал некоторое недоумение от того, как это выражалось. Нетипично.       Найти чистую воду в лаборатории оказалось той еще задачкой. Но подозрения подтвердились: стоило первым каплям попасть на сухие губы, сирена жадно припала к мутному стеклу, стараясь проглотить как можно больше. Закашливаясь, бледнея еще сильнее, но восстанавливая хотя бы минимальный запас влаги.       По всей видимости, поддержки, которую ей оказывали инъекциями, оказалось недостаточно.       – Спасибо, – это слово уже распозналось легче предыдущих. Отчасти потому, что приступы стали реже.       Хмыкнув, Эрвиг забрал у нее стакан, чтобы поставить на захламленную столешницу.       – И когда это сирены благодарить научились?       – Когда Великое Зло на добрые поступки сподобилось.       Судя по тому, что шпильки сирена была способна возвращать, она действительно постепенно приходила в себя и отбросить хвост в ближайшее время не грозилась. Точнее, теперь отбрасывать-то нечего. Вернувшийся к алтарю Эрвиг скосил задумчивый взгляд на итог недельного эксперимента: худые белые ноги, на коленях, в области щиколоток и бедер сохранившие остатки чешуи (интересно даже, а сила-то в ней тоже осталась?), островками украсившей тонкую синеватую кожу. Возникло желание оторвать чешуйку и проверить, пальцы даже почти дотронулись до выступающей косточки на щиколотке, но разумное и рациональное успело раньше. Вместо этого Эрвиг просто демонстративно ощупал холодные влажные стопы, делая вид, что это и собирался сделать, отметил прозрачные перепонки между пальцев, проверил гибкость голеностопного сустава и неопределенно качнул головой.       Наощупь даже вполне обычные ноги.       – Как ощущения? – из чисто исследовательского интереса спросил Эрвиг, проходясь взглядом выше к бедрам и совсем отстраненно замечая, что теперь сирена воспринималась как обычное почти-человеческое существо женского пола и вызывала необходимость хоть что-то набросить на нее.       Как она сама к этой идее отнесется, неизвестно.       – Странно, – отозвалась та, приподнимаясь на локтях и тоже уделяя внимание приобретенным ногам. – Как что-то совсем не мое.       Этого стоило ожидать.       Как и того, что сирена все же попытается покинуть явно откровенно надоевший ей алтарь. Подняв и столкнув ноги вниз, для чего пришлось развернуться к краю, она совершила какое-то странное движение (только потом, анализируя все, Эрвиг понял, что она действовала так же, как с хвостом, совсем не задумываясь) и, если бы он не оказался рядом, ей бы определенно потребовался новый эксперимент – по сращиванию костей. Интересно, кто-то из сирен ломал ноги в первые мгновения после их обретения? У нее имелись все шансы стать первой сразу в нескольких вещах.       Острые когти оцарапали его плечо, которое сирена сжала так, словно от этого зависела её жизнь. Непроизвольно поморщившись, Эрвиг больше инстинктивно, чем задумываясь о целесообразности своих действий, ближе притянул к себе холодное тело, придерживая за слишком узкую талию одной рукой – другой пришлось вцепиться в край алтаря, потому что в послушности собственных ног он тоже уверен не был. Уткнувшаяся ему куда-то в шею сирена что-то выдавила сквозь зубы (вряд ли радостное): прохладное дыхание прошлось по коже. А потом, вдруг, рассмеялась.       Эрвиг замер. То ли от странного ощущения дрожащего в руках (в руке) тела, то ли от абсолютно нелогичного звука – он никогда не слышал, чтобы сирена смеялась. Даже если это было совсем не признаком веселья: скорее результатом пережитого потрясения. Возможно, насмешки над самой собой. Но точно не счастья.       Спутанные золотые волосы пощекотали шею, когда сирена чуть сместила голову, но все так же оставляла ему возможность созерцать только её спину и макушку (если извернуться, чего Эрвиг делать не собирался).       – Так глупо, – на грани с шепотом произнесла она. В голосе сохранились крупицы того внезапного смеха. – Я даже осознать не успела.       – Рефлексы, – непринужденно пожал свободным плечом Эрвиг, опираясь поясницей о край алтаря, чтобы больше не хвататься за него пальцами. – Три сотни лет управлять хвостом и надеяться за мгновение освоиться с ногами глупо.       Кожу вновь пощекотали волосы, когда сирена неопределенно то ли качнула головой, то ли кивнула: не разобрать, пока она продолжала цепляться за него и упираться лбом ему в плечо.       – Сирены не привыкли думать, – с непонятным горьким сарказмом прокомментировала она и вдруг подняла голову, заставляя краем сознания удивленно отметить, что они сейчас почти одного роста. – Хотя, – сощурившись и смотря в упор на него, она помедлила, словно пытаясь сформулировать мысль. – А считать ли мне теперь себя сиреной?        – К ногам снятое проклятье не прилагалось, – напомнил Эрвиг.       Отдающие синевой губы дернулись в полуулыбке. Хватка на плече ослабла, острые когти оцарапали шею с другой стороны, проходясь в опасной близости от серебристой жилки, пульсирующей за ухом. Сиреной может она и перестала быть физически, но натура не стала мягче, определенно.       – Однако магию заблокировали, – вкрадчивым шепотом начала она. – Хвост отняли. Связь с Океаном разрушили.       Уже обе руки скользнули вверх, к затылку, заставляя насторожиться.       – Хвост могу вернуть обратно, – сообщил Эрвиг, в действительности сомневаясь, что может. Он все еще плохо понимал, как произошло преобразование.       – Пожалуй, откажусь, – обнажила острые зубы сирена, сокращая расстояние между их лицами. – Но с процессом самоопределения придется помочь.       Даже если хвоста у нее теперь не было и магия оказалась вне доступа, губы остались такими же холодными и ментальное воздействие, похоже, еще работало.