Тень холодного рассвета

      Белый мрамор, алый шелк и потускневшее золото на вершинах столбов – эту картину она уже видела и не сказать чтобы давно. Когда вернулась из Пустоши. Даже Эрвиг точно так же сидел в глубоком кресле слева, будто намеревался создать иллюзию отмотанного назад времени. Во всю стройную картинку прошлого, ставшего настоящим, не вписывалось только одно.       Ноги.       Бледные, покрытые мелкими шероховатыми чешуйками на коленях и бедрах, с извилистыми линиями лиловых вен, просвечивающих под прозрачной кожей, с тонкими перепонками между пальцами. Странные, чужие палочки, заменившие такой родной и сильный хвост. Слабые, хрупкие. Какие-то неправильные. Она так сильно их желала, но никто ей не сказал, что произойдет после. Впрочем, это бы вряд ли её отговорило, но хотя бы заставило б подумать серьезнее. Наверное.       Алое на алом видно, лишь когда кровь все же запекается. Крупные капли на простынях потемнели, став почти черными. Хэль присела, помогая себе руками удержать вертикальное положение, и осторожно дотронулась до голеностопа. Провела пальцами вниз, по нежной коже стопы. Кровь запеклась не только на шелке – здесь её следы тоже подсохли, огрубели. Раны, начавшие затягиваться, еще болели, хоть и уже не так сильно. Как ей теперь ходить?       В чаше проблем прибавилась еще одна капля: отвратительная, пугающая уязвимость стоп. Стоило лишь спустить ноги на землю и встать на них (пусть и опираясь на Эрвига, обнаружившего в себе зачатки внимательности и сострадания), а потом попытаться с чужой помощью сделать шаг, боль, пронзившая стопы, заставила застыть на месте. Еще несколько шагов почти довели до агонии, а кровавые следы позади – до неприкрытого ужаса на лице и внутри. Потому что теперь, когда почти вся магия из нее исчезла, регенерация тоже существенно замедлилась. Да и даже останься та прежней, это мало бы спасало. Ведь с какой скоростью должна затягиваться кожа, чтобы к новому шагу она уже была цела?       В какой-то момент боль достигла своего пика. После Хэль уже ничего не помнила. По всей видимости, она потеряла сознание.       Эта странная, отвратительная уязвимость и чувствительность стали тем, что, кажется, почти перечеркнуло все мысли о спокойном, счастливом существовании вдали от Океана. Даже проклятие не доставляло столько проблем, сколько… непонятное, необъяснимое последствие. Что с ним делать? Как надолго это? Что, если оно не самоустранится?       Беспомощно обхватив плечи руками, Хэль подтянула колени к груди: с этим справиться удалось лучше, чем с попытками ходить, потому что движение в чем-то походило на сокращение хвоста. Стиснув острые зубы, она испустила дрожащий выдох и уткнулась лбом в колени. Головная боль, уснувшая на время, пока она пребывала в бессознательном состоянии, кажется, решила вернуться, добавляя причин для проклятий в адрес некоторых божеств. В виски всадили длинные, извилистые спицы, и начали методично их проворачивать.       Перед глазами вновь замельтешили картинки, так широко раскрывшиеся недавно. Тошнотворные, отвратительные, пропахшие кровью и гарью, стонами и плачем, торжеством и страданием. Сотни, тысячи голосов, зовущие её, проклинающие, умоляющие. Взгляды, прикосновения. И вера. В то, во что верить не стоило, потому что сирены – не спасение. Сирены – погибель.       Особенно сошедшие с ума.       Алый шелк лег на плечи, укрывая всю сгорбившуюся худощавую фигуру. От внезапного ощущения холода Хэль подняла голову, подслеповато моргая – очертания комнаты очень медленно проступали за растворяющимися образами прошлого. Переместившийся с кресла на старую постель Эрвиг держал края покрывала сомкнутыми где-то у её колен и, привычно хмурясь, смотрел на её стопы, неловко подвернутые.       – Это навсегда, да? – ей не повиновалось не только зрение, но и голос: такой жалкий, тихий.       Отвратительный.       Впрочем, сейчас она вся себе была отвратительна. Потому что легче было существовать пустой оболочкой, ждущей свободы, чем кем-то, имеющим историю. Слишком ужасную, чтобы с ней суметь жить. Слишком невыносимую. От одной только мысли об этом пальцы сильнее впились во влажную холодную кожу плеч, протыкая острыми ногтями её насквозь. Но эти раны Хэль не чувствовала.       – Не могу сказать, – все так же сдерживая края покрывала вместе одной рукой, другой Эрвиг провел по длинному розовому шраму на левой ступне. Раны постепенно затягивались, но все еще давали о себе знать.       Вставать было страшно.       Эрвиг задумчиво осмотрел спальню, в которой они находились, и вернул внимание ногам сирены.       – Может попробуешь здесь? Пол ровный, – пояснил он.       Действительно гладкие мраморные плиты отличались от того, что лежало в лабораториях (да еще и было обильно присыпано мелким мусором), но почему-то Хэль сомневалась, что дело исключительно в рельефе или острых гранях. Впрочем, лежать вечно она бы все равно не смогла: не дали бы, да и сама бы устала.       Заторможенно кивнув, она разогнула колени и перебросила ноги к краю постели, чтобы стопы свисали вниз. Помедлила, оценивающе разглядывая пол, словно бы это дало ей четкий и верный ответ, а потом вцепилась напряженными руками в предплечье и запястье Эрвига. Ей требовалась хоть какая-то поддержка и ничего более удобного рядом не маячило. А еще требовалась смелость, потому что она колебалась, неосознанно все сильнее царапая чужие руки ногтями.       Странно то, что Эрвиг на это ничего не говорил.       Решение пришло спонтанно, но для его осуществления пришлось напрячь все мышцы: ноги все еще плохо поддавались очередному контролю. На то, чтобы спустить только левую, оставив правую на весу, ушло немало времени, и Хэль с ужасом представляла, как она будет привыкать к этому. В её голове все выглядело куда проще.       Босая стопа коснулась сухого отполированного мрамора, едва ощутимо. Следом за пальцами встала пятка. Еще сильнее стискивая в пальцах живую опору, Хэль столкнула себя вперед, пытаясь встать на ногу. Задержалась. Тех-самых-ощущений не последовало. Настороженно осматривая пол, она все же осмелилась проделать то же с правой ногой, поставив её чуть впереди. И вскрикнула от боли где-то слева, сразу же падая обратно на постель. Эрвиг, которого она по чистой инерции дернула на себя, что-то прошипел, но остался почти недвижим.       – Значит, рельеф, – подвел он итог, что-то осматривая на полу.       Должно ли было это её порадовать или нет, Хэль не знала. Она опустила глаза на побелевшие костяшки пальцев, все так же сжимающие края покрывала, но уже где-то на уровне её груди. Даже несмотря на то, что одной рукой она до синеющих пятен вцепилась в его запястье, Эрвиг хватки не ослабил. Губы дернулись в усмешке.       – Тебе так нравится алое у моего лица? – уточнила она, даже не скрывая этой саркастичной эмоции в голосе.       Эрвиг резко обернулся к ней. Затем перевел взгляд ниже от лица, видимо, только сейчас полностью осознавая все. Хотя все он явно осознал еще раньше, это Хэль успела понять еще в первые минуты, когда очнулась на алтаре. Хоть какая-то забавная и приятная мелочь.       – Тебе нужно что-то подобрать, – сухо сообщил он, не отнимая руки. – На верхних этажах в комнатах матери должно было что-то остаться.       Кажется, он только после произнесения фразы полностью уловил смысл: пустые глаза потемнели, словно он представил уже итог. Действительно. Женщина с внешностью его матери, пусть и не скопированной точь в точь, и в одеждах его матери. Даже для того, кто отчетливо помнил лишь отца, это слишком тяжелое испытание. Особенно теперь, когда он все же увидел мать, пусть и слепок её души.       Но останавливаться на чужих внутренних переживаниях Хэль точно не собиралась: ей хватало собственных. И даже их она желала сейчас забыть любым существующим способом. Хотя еще острее желала забыть то, что вспомнила.       Позволяя своим пальцам разогнуться и скользнуть от напряженного запястья к локтю, а затем выше, к плечу и вверх по шее, она насмешливо поинтересовалась:       – Кажется раньше тебя не волновало то, во что я одета. Точнее, одета ли вообще.       – Кажется раньше ты была сиреной, – тем же бесстрастным тоном парировал Эрвиг, теперь уже одаряя вниманием не её босые ноги, а лицо. Прогресс невероятный.       Изобразив удивление, Хэль наигранно-облегченно выдохнула.       – А я-то думала, что тебя просто женщины не интересуют. Беспокоилась.       Мрачный взгляд, посланный в её адрес, Хэль с привычной беспечностью проигнорировала, подавая корпус вперед и вынуждая Эрвига согнуть вытянутую руку, создающую между ними дистанцию. Тонкие худощавые пальцы скользнули по его шее, зарываясь в светлые волосы. Второй рукой Хэль опиралась о постель, чтобы удержать равновесие.       – Значит, все же интересуют, – довольным шепотом постановила она, рассматривая темные радужки, в которых плескалось обещание жестоких мучений, если раздастся еще хоть слово. Только Хэль уже пережила такое количество мучений, что вряд ли её можно было чем-то удивить. Даже в исполнении её личного палача.       Теперь во всех смыслах. Она ведь обещала ему свою жизнь.       Интересно, как они её поделят.       – Удивительное сострадание, – оценил её душевные качества Эрвиг.       Несмотря на то, что он никак не препятствовал её действиям, не предпринимал попыток встать, Хэль чувствовала, что он напряжен до предела и в любой момент готов пресечь все её намерения. Любые. Потому что он воспринимает её как врага.       – Это, видимо, сердце так влияет, – наигранно поделилась с ним своими соображениями Хэль, сохраняя минимальную дистанцию и лениво перебирая его волосы пальцами. – Волноваться начала за твою судьбу. Вдруг так и умрешь в одиночестве, – она знала, куда бить: идеально. – А впрочем, – она склонила голову, – тут однополые союзы разрешены.       Взгляд напротив стал еще жестче, что лишь сильнее позабавило Хэль.       – Правда, я даже не знаю, кто бы выдержал твою мрачную натуру садиста-первооткрывателя. Кажется, побеспокоится за твое будущее придется. Или за женщину рядом с тобой. Она хотя бы успеет родить, прежде чем ты пустишь её на опыты? – вкрадчиво осведомилась она, с наслаждением отслеживая, как возрастал градус бешенства в чужих глазах.       Даже если их обладатель пытался контролировать себя.       По крайней мере рука его уже разжалась и теперь обхватывала её шею. Алый шелк скользнул вниз, ложась мягкими волнами вокруг бледного тела. Эрвиг мог иметь какую угодно прекрасную выдержку, но даже она была совсем не безупречна. Болевые точки существовали у всех. Просто кто-то реагировал раньше, кто-то позже. И с разной степенью интенсивности.       Хэль осознавала, что её задача совсем в другом, и сейчас она себя лишь дальше уводит от заданной конечной точки, но ничего не могла с собой поделать. Все это доставляло ей невероятное наслаждение.       Она бы наверняка выяснила, где именно та грань, за которой идеальная маска разламывалась, но ей помешали. Громко распахнувшаяся дверь, возможно, не отвлекла бы, если бы за этим звуком не последовал крайне раздражающий восторженный голос:       – А вы время не теряете. Правильно, правильно, – похвалил их Хаас, вваливаясь в спальню и плюхаясь в то же глубокое кресло, где не так давно сидел Эрвиг. – Времени у вас мало, наслаждайтесь, пока можете. А говорил, не твоя женщина.       Последнее он уже явно адресовал Эрвигу, чей сосуд терпения точно переполнился: челюсть напряглась, вены на висках вздулись. Ему бы сейчас наверное хватило силы сломать ей шею одним движением и даже не задумываясь об этом. И, осознавая, что непреднамеренное убийство все же стоит предотвратить, Хэль резко отшатнулась назад, упираясь руками за спиной в постель.       – Что ты там говорил, прости? Не твоя женщина? – возмущенно ахнула она. – А вот это, – взмахнув правой кистью, где красовался рисунок бабочки, потребовала объяснений, – что? Не твоих слов дело, да?       Судя по озадаченно моргнувшему Эрвигу и заинтригованно взглянувшему на нее Хаасу, представление удалось. Лишь бы теперь только одно незапланированное убийство не сменилось другим.

***

      Кажется отец явно просчитался, накладывая на дворец охранные чары: если здесь с такой легкостью могли бродить всякие чужаки, его и растащить не сложно по камням. Ума хватило только на подлянку родному сыну?       Поморщившись от традиционной бестактности Хааса, Эрвиг одарил гостя тяжелым взглядом. Очень хотелось уточнить, не запретили ли на Раансу правила приличия, или он просто чего-то не знает о местных нравах, но терять время пустыми вопросами было не в его привычках. Как и выяснять у сирены, что это за приступ непонятной женской обиды, на миг и вправду его озадачивший.       – Что значит «мало времени»? – выцепил из всего сказанного главное Эрвиг, пристально сверля глазами изучающего сирену Хааса.       Тот вскинул брови, словно не понимая, как очевидная вещь ускользнула от внимания всех собравшихся, и сообщил будничным тоном:       – Так она ж, – он махнул тонкой рукой в сторону сирены, – помрет через, э… – кажется, Хаас попытался совладать с переводом одной системы времени в другую, но затея не удалась, поэтому он просто неопределенно выдал: – скоро, короче.       Новость совсем не вдохновила: Эрвига мало волновало благополучие сирены, но она еще была ему нужна, а определять, насколько он удачлив в некромантии, не входило в планы. Судя по настороженному взгляду серых глаз, сирена тоже не пришла в восторг – она явно не планировала помирать так рано.       – Из-за чего?       Хаас как-то замялся, наводя Эрвига на определенные мысли, подтверждение которых иномирянину ничем хорошим не светило. Но он мог выбрать, в каком виде вернуться на родину: пеплом или жидкой субстанцией.       – Много всего, – он побарабанил пальцами по предплечью, прежде чем все же дать более четкое объяснение, кажется, явно не желая этого делать: – Плата за модификацию тела, – он загнул один палец, – некоторая несовместимость с компонентами сыворотками, – другой, – проклятье, наложенное на всех сирен, – третий.       Интересная картина вырисовывалась: при таких условиях сирена уже должна была отбросить хвост, но пока еще жива. Как надолго? И почему сразу никто не сообщил про плату, если уж про остальные моменты не было известно? Непроизвольно комкая алый шелк, Эрвиг рассматривал бледные, тонкие ноги с едва заметной серебристой чешуей. Стоило ли это цены, которую пришлось заплатить?       – Подробности, – сухо бросил он Хаасу, продолжая обдумывать выданную информацию.       Тот пожал плечами, показывая свою плохую осведомленность.       – У каждого существа свой предел жизни, плата обычно составляет половину от него. Про остальное – не знаю.       – Тогда почему ты заявляешь, что времени осталось мало? – сощурился Эрвиг, выискивая подвох в словах.       Нашел.       – В нашем роду по крови передается способность видеть «метку» на существе, которое умрет в ближайшее время. Исключением являются только существа высшего порядка.       – А все эти отсылки к проклятию и несовместимости?..       – О несовместимости я узнал уже после эксперимента, когда ознакомился с записями твоей матери, – кажется, Хаас был крайне недоволен этим просчетом, хотя вряд ли потому, что волновался за сирену: просто ему не нравилось, что открылось все уже после. – А проклятие – тут цвет метки, – он неопределенно махнул рукой, – сложно объяснять.       До этого момента Эрвиг полагал, что сирены бессмертны: по крайней мере, одна конкретная сирена именно так обозначила собственные возможности. Ему, конечно, её вечная жизнь была не нужна – так, ближайшую пару лет рядом подержать, пока сам не отправится за Грань (в том, что это произойдет, сомнений не было – за убийство богини по головке не погладят). И все же, если это самое «скоро», обещанное Хаасом, куда меньше, чем пара лет, стоило что-то предпринять. Правда, мысль об еще одном опыте сводила челюсть – вот что-что, а лабораторию он был бы рад не видеть теперь очень долго.       Наклонности матери это, безусловно, прекрасно, но не настолько значимо, чтобы резко поменять все свои ориентиры.       Сейчас на центральном месте стояла скрижаль. За ней, безусловно, причина её восстановления. А уже после можно подумать и об экспериментах, на которые ему точно отведут недолгий срок, если не заставят умереть сразу же, и обо всем остальном.       – Проклятие, возможно, преодолимо, – подала голос откуда-то слева сирена, до того сидевшая абсолютно неподвижно и молчаливо. Похоже, её новость задела сильнее, чем он мог предположить, и теперь она активно обдумывала варианты.       Едва обретя шанс на жизнь, оказаться близко к Вратам – не то, о чем стал бы кто-то мечтать.       – Уже решилась? – бросил на нее острый взгляд Эрвиг. Ответом стал холодный блеск в серых глазах: сейчас он мог быть уверен, что она не мешкая убьет не одно божество, если это обеспечит ей безопасность.       Сейчас он верил в то, что говорили о жестокости сирен.       – С платой все ясно, – игнорируя его вопрос, вряд ли действительно требующий ответа, задумчиво продолжила сирена, бездумно заплетая золотистые волосы в слабую косу. – Половина срока – достаточно. Что с несовместимостью?       Хаас, которого она практически пригвоздила взглядом к полу, поежился: похоже, он тоже уловил что-то в голосе и глазах, опасное даже для него. Сирена определенно понимала, кто виновен в таких последствиях, хоть и нельзя было отрицать, что если бы Хаас не пожелал ознакомиться с записями Илиссы, никто бы даже не узнал о том, что произойдет. Только это никому не давало поблажек.        – Сыворотка, которая вводилась для изменения клеток, – иномирянин пожевал нижнюю губу, выдавая неуверенность в каждом слове и вообще желании развивать эту тему. – Она медленно разрушает клетки созданий Океана. Это удалось узнать только после… всего. Но вообще, – он переступил с ноги на ногу, не зная, куда себя деть под двумя парами пристальных, прожигающих взглядов, – выбора не было. Это единственное средство, которое я знаю. Возможно, для созданий Океана существует нечто иное, но оно мне неизвестно.       Эрвиг не мог не оценить иронию сложившейся ситуации. И понимал состояние сирены, но не желал глубоко вникать. Все, что необходимо, он уже выяснил. По крайней мере, то, что необходимо прямо сейчас. Остальное вполне способно подождать.       Резко встав на ноги, он кинул Хаасу не терпящее возражений:       – Собирайтесь.       С него компании иномирянина достаточно. И, обернувшись через плечо, добавил уже для сирены, прежде чем покинуть спальню:       – Я скоро вернусь. Подберу тебе что-то из вещей матери, – отправлять её в верхние комнаты с такими ногами было бесполезно. – Будь готова. Мы покидаем Нижний Мир.