Я стану твоим медикаментом

— Лайт-кун. Сидящий боком к компьютеру, чтобы было более удобно опираться на руку, Лайт пару раз моргнул, выходя из глубин размышлений, и посмотрел на обратившегося к нему. То мгновение, когда перед L образовались уже три тарелки из-под торта, а вместе с ними пустая пачка печенья, оказалось благополучно пропущено, несмотря на постоянное пребывание взгляда именно на этой стороне. Понимая на подсознательном уровне, что ничего интересного услышать сейчас не получится, он все равно вежливо спросил: — Да, Рюдзаки? Рюдзаки развернулся на стуле всем корпусом и снова сосредоточенно смотрел на лицо напротив. — О чём ты думаешь? От услышанного недоуменно приподняли брови, откровенно не понимая, для чего был задан подобный вопрос. L никогда не делал и не говорил что-то просто так. Всегда была какая-то цель, скрытый смысл, который Лайт старался выискивать при первом удобном случае, но, к сожалению для него, все многократные попытки почти всегда терпели полный крах. Поэтому вариант "поинтересовался из любопытства" вряд ли мог оказаться верным. — Какой ответ не поднимет мой процент подозрений на шесть единиц? — съязвил тот, наблюдая резкие изменения в чужой мимике. — Твои шутки банальны, Лайт-кун, — немного рассерженно подвел итог Рюдзаки. — Это говорит мне человек, смех которого я ни разу не слышал, — парировал Лайт, позволяя довольной ухмылке проскользнуть на губы. — Я не вижу смысла в том, чтобы выставлять свои эмоции напоказ. — Рюдзаки, учитывая твой образ жизни, тебе не особо есть, кому их показывать. Взгляд, которым теперь, не моргая, смотрели на Лайта, с первой секунды заставил того пожалеть о сказанном ранее весьма обидном замечании, приобрёл странный оттенок. Словно тоску и каплю обиды налили в один флакон, а после смешивания настолько сильных эмоций глаза окутала плотная дымка нового чувства, отражающегося в серой радужке, подобно зеркалу. — Извини, — тихо сказали с долей сожаления. — Я не хотел… — Тебе не за что извиняться, Лайт-кун, — прошелестел Рюдзаки, медленно опуская глаза. — Это ведь правда. Я действительно не был с кем-либо особо близок, чтобы проявлять перед этим человеком эмоции. Лайт молчал, чувствуя, как внутри всё постепенно сжимается и закручивается из-за колющего чувства вины вкупе с лёгкой жалостью, образовавшейся неожиданно даже для него самого. Он прекрасно понимал, что L сам выбрал такой род занятий, где проводить хотя бы небольшой отрывок времени со знакомыми очень проблематично. Однако это было неправильно по мнению юноши, который, несмотря на свою частичную замкнутость от общества, считал даже будничные разговоры о таких скучных вещах, как поход в кино или новое видео кумира, довольно важными в социальной жизни. Рюдзаки же полностью отгородился от людей, не желая иметь с ними лишних связей, и лишь в случае крайней необходимости выходил на улицу, а параллельно считал у себя в голове тянущиеся слишком медленно секунды до той поры, когда сможет вернуться в своё прибежище, где кроме одиночества его никто не ждал. От столь неутешительных мыслей у Лайта, вопреки здравому смыслу, становилось холодно в груди, а ладони бессильно сжимались в кулаки. Сейчас в поджавшем к себе ноги и грустно понурившем голову человеке, черные, как смоль, волосы которого плотно закрывали по обыденному мертвенно спокойное лицо, он видел не величайшего детектива столетия, не больного социопата и уже тем более не бездушный компьютер, а простого парня, который прожил свою жизнь в уединении с самим собой, из-за чего способность нормального общения с людьми утратилась, так же, как и представление об общественном поведении или даже простом проявлении эмоций. «Ты просто человек, как и все нуждающийся в поддержке, — подумал про себя Лайт, не отрывая от застывшей фигуры поблескивающих от переизбытка раскрывшихся внутри чувств глаз. — Пусть ты и пытаешься всеми силами скрыть данный факт, подавить то сжирающее чувство, что в этом мире ты абсолютно один, я вижу, когда в тебе что-то ломается, и ты — пусть ненароком, — но показываешь все свои тревожные мысли. Словно затертые временем слайды, установленные в проектор, который выводил блеклое изображение минувших дней на рифленую стену, я внимательно просматриваю их, постоянно находя что-то новое». Он встал со своего места. Железная цепь ожидаемо громко ударилась о холодный пол своими звеньями, но никто из присутствующих не уделил этому внимания, продолжая заниматься своими делами. И только Соитиро, оторвавшись от очередного отчёта, обратил свой взгляд в сторону двух парней. Погружённость в работу и свои размышления помешала услышать чужой диалог, несмотря на слышимые в отдалении голоса. С неким беспокойством он наблюдал через стёкла очков, как сын немного наклонился перед зажавшимся по какой-то причине L, а после аккуратно положил ладонь на худое плечо, немного поглаживая белую ткань растянутой кофты большим пальцем. Рюдзаки удивлённо поднял голову, а вследствие этого встретился с чужим взглядом, который даже не собирались отводить в сторону, как было всегда. Сейчас тот словно что-то выискивал в едва различимой серой радужке, поблекшей из-за постоянной усталости. — Рюдзаки, — наконец заговорил Лайт, всё ещё не прерывая чересчур длинный — даже по меркам L — зрительный контакт. — Это не твоя вина. От неожиданно вспыхнувшего в груди удивления глаза последнего стали еще больше, а губы слегка приоткрылись. Он не понимал, зачем ему говорили это. Вызывать у Лайта жалость Рюдзаки хотел меньше всего — для него подобное в свою сторону приравнивалось к слабости, а она извилистыми дорожками приводила за собой удушающее, словно ядовитый газ, унижение. L говорил себе, буквально требовал пренебрежительно дернуть плечом, чтобы сбросить с него мягко поглаживающую теплую ладонь человека, к которому он уже не знал, как именно относится: с тихой злобой и каплей брезгливости из-за, практически, факта, что Лайт — Кира, или с благодарностью за всю любезно оказанную им помощь. Необходимо было уверенно отрезать бьющиеся в ушах эхом слова одной лишь фразой, произнесённой привычно холодным тоном, сделать что угодно, только бы не смотреть в глаза напротив и не различить в них пульсирующее сочувствие, так красиво контрастирующее с почти ощутимой мягкостью. Но L не мог. Лёгкие словно сжались, не выпуская воздух наружу, пока желудок неприятно тянуло от осознания своего жалкого вида, в котором он предстал сейчас перед своим, вероятно, главным противником. Но даже несмотря на всё это, Рюдзаки не мог выдавить из себя ни звука, а уж тем более — сделать какое-либо телодвижение. Единственное, что оставалось, — продолжать, практически не мигая, смотреть в карие глаза, которыми тот будто пытался загипнотизировать. — Я понимаю, что ты подозреваешь меня, — немного грустно сказал Лайт, кивнув в знак подтверждения, — что сейчас ты, вероятно, меня молча ненавидишь, а те слова про "первого друга" были произнесены ради сближения и возможности наблюдения за всеми моими действиями с более удобного расстояния. Но знай одно, — голос стал намного тише, а вместе с тем бархатистее, — я всегда готов помочь. Ты не один. И пока мы не поймаем Киру, я буду рядом. Под конец фразы он чуть улыбнулся, чтобы выразить этим правдивость своих слов и одновременно обнадежить L, чьи зрачки словно намертво застыли на его лице. Глупо было бы предполагать, что подобная почти интимная близость не вызовет у Соитиро волну негодования, быстро сменяющегося на шипящую в груди злость. Тот быстро положил на журнальный столик лист с отчётом, который чуть не улетел из-за слишком импульсивного действия, оперся на колени руками и хотел уже встать, но Лайт, будто почувствовав движение у себя за спиной, не спеша распрямился, после чего убрал ладонь с плеча до сих пор внимательно наблюдавшего за ним Рюдзаки. Он привычно взглянул на наручные часы, тихо выдохнул и сказал, вернув свой взгляд на до сих пор молчавшего Рюдзаки: — Сейчас 21:30. Раз уж мы все равно ничего не делаем, идём спать, Рюдзаки. Тот посмотрел в сторону еще работающего компьютера, немного опустил веки и нажал на кнопку питания. По пути к лифту L предпочел не обратить внимания на направленный в его сторону хмурый взгляд из-под прямоугольных очков. Лайт же обернулся на полпути и сказал: — Пап, мы будем в своем номере. Тебе бы тоже не мешало поспать подольше. — Да, я скоро пойду, — на автомате сказал Соитиро, мрачно смотря на сутулую спину и размышляя на тему довольно странного поведения сына. Он едва дождался закрытия дверей лифта, затем решительно встал, подошел к дремавшему на противоположном диване Мацуде и принялся настойчиво, но в то же время аккуратно трясти его за плечо. — Ммм, что такое? — пробубнили тихо, приоткрывая один глаз для оценки обстановки. Увидев перед собой размытый силуэт, через мгновение ставший чётким, он сразу проснулся, встряхнул головой для полного избавления от сна и, неуклюже опираясь на спинку дивана, быстро встал, немного пошатываясь. Двумя движениями кое-как пригладив растрёпанные волосы, Мацуда с готовностью посмотрел на слегка опешившего от такой картины Соитиро. Тот явно не ожидал, что коллега вскочит с дивана, словно там были иголки. — Что-то случилось, шеф? — обеспокоенно спросил полицейский. — Нет, всё в порядке, — натянуто спокойно сказал Соитиро, слегка улыбнувшись. — Просто я не знаю, как вывести изображения камер видеозаписи на экран. — А, Вам нужно вывести изображение... — посмеиваясь сказал Мацуда, закрыв глаза. — Хорошо, сейчас все сделаю. — Спасибо. «Я ведь нарушаю этим действием личную свободу своего сына, — терзался сомнениями Соитиро. Он неуверенно нахмурил лоб, наблюдая за Тотой, который умело набирал что-то на компьютере Рюдзаки. — Однако сейчас подобная критическая мера необходима. Я должен быть уверен, что дела обстоят не так, как я себе представляю».

***

— Рюдзаки, не против попробовать сегодня второй способ? Лайт закрыл за собой дверь апартаментов, куда они пришли минутой ранее. Когда он обернулся, L стоял на расстоянии нескольких шагов. Его голова была опущена, а густые волосы свободно висели в воздухе. Лайт недоумённо нахмурился, ожидая какого-либо движения с чужой стороны, но Рюдзаки, словно на зло, не шевелился, чем напоминал уже начавшему нервничать от такой жуткой картины юноше призрака, желающему не то убить его, не то помочь. — Рюдзаки..? Ничего. Никакой реакции. Но вдруг L начал не спеша приближаться к Лайту, заставляя встревоженно сделать пару шагов назад, пока спина практически не соприкоснулась с дверью. Пока сердце вмиг участило свой ритм, он неотрывно смотрел на темную макушку, выделяющуюся ярким пятном на всем образе инородной бледности. Когда Рюдзаки подошел почти вплотную, то слегка распрямился, чтобы оба стали приблизительно одного роста. Казалось, он сам не понимал, что собирается делать дальше, так как все его движения были необычайно медленные, а перерывы между ними длились дольше, чем нужно трезво соображающему человеку. И это определение было недалеко от правды. Рюдзаки действительно чувствовал себя так, будто в крови оказались промилле алкоголя, которого никогда не пил. Легкое головокружение из-за сумбурных мыслей, вспыхивающих и гаснущих слишком быстро, чтобы остановиться на одной; образовавшаяся последствием тревожности слабость в конечностях и не сказанные им слова, цепко застывшие на его языке. L сократил расстояние до минимума, сделав ещё один шаг вперёд. Он не желал задумываться, почему Лайт не отступает и не останавливает его, а продолжает стоять на одном месте и выжидающе удивленно следить за чужим приближением. Рюдзаки приподнял голову, но лишь на немного, чтобы нельзя было увидеть его глаз, в которых прочно засела неуверенность. Беззвучно выдохнув, он медленно положил лоб на плечо напряженного Лайта и сразу застыл, ожидая любого отклика на своё странное поведение. Его могли оттолкнуть, могли просто отодвинуться, попутно раздражённо спросив «что это было?», или же резко дёрнуться, выводя этим L из равновесия, ведь тот теперь по большей мере опирался именно на человека напротив. Вопреки всем ожиданиям, Рюдзаки почувствовал, как на спину мягко легла чужая ладонь и чуть надавила, заставляя подойти ещё ближе. Он подчинился, уже совсем не соображая, что творит, и теперь его нос утыкался в тёплую шею. Лайт начал аккуратно поглаживать прикрывшего глаза детектива по спине, стараясь не то успокоить, не то просто что-то сделать руками. «Не думал, что мои слова так на него повлияют». — Лайт-кун, — пробубнил L. Его тёплое дыхание приятно щекотало кожу, одновременно даря жар на одном участке шеи и пропуская мурашки по всему телу. — Да, Рюдзаки? — откликнулись тише обычного. — Те слова о том, что ты мой первый друг — правда. Лайт ненадолго замер. Не каждый день услышишь настолько честный голос искусного лжеца. С умиротворенно закрытыми глазами он возобновил оказавшиеся приятными для Рюдзаки движения рукой и выдохнул: — Извини. Я знаю. Никому из них не хотелось отходить друг от друга. Однако первым из эмоционального вакуума вышел L, который шагнул назад и внимательно уставился на Лайта. Тот с тянущей виной рассматривал последствия их утренней драки в виде разбросанных по лицу многочисленных ушибов. Под настороженный взгляд он поднял руку и без лишних слов прикоснулся к чужой левой щеке, через мгновение начав бережно очерчивать выглядевший болезненным средних размеров синяк. Лайт понимал, что подобные действия ненормальны даже в кругу друзей, но остановиться почему-то не мог. Ему нравилось проводить ладонью по почти прозрачной коже; нравилось смотреть в большие глаза, где, подобно зеркалу, расплывалось его отражение; нравилось ощущать, как по непонятным причинам Рюдзаки сам немного прижимается к его руке, а не брезгливо отталкивает. Так не должно быть. Даже простой факт наличия повсюду камер, через которые в данный момент отец мог увидеть это, всё равно не отрезвлял разум. — У нас есть аптечка, Рюдзаки? — немного отстраненно спросил тот, не прекращая поглаживаний. — Ватари должен был принести. Он ведь видел наши побои. Рюдзаки быстро поднял взгляд в правый угол на потолке и задержался на немного прокрутившимся объективе. Второй последовал его примеру, обернувшись через плечо, но физический контакт прерывать не стал. — Лайт-кун… — L сделал два шага назад, заставляя длинные пальцы парня щекотно мазнуть по щеке. — Идем. Тебе нужно в ванну. — Да… — слегка замялся тот. — Конечно. Рюдзаки развернулся и решительно пошел вперед, предпочитая не замечать самодовольную улыбку, появившуюся на лице следовавшего за ним Лайта. Ему теперь вообще казалось, что лучше с ним пока не пересекаться, но в заданных условиях это, к сожалению, невозможно, а ради собственной прихоти он не собирается отпускать своего главного подозреваемого на все четыре стороны. Придется потерпеть. «Потерпеть? — L стиснул зубы. — Я бы терпел подобное, если бы мне это не нравилось или представляло угрозу. Но ни одно из двух определений не соответствует правде». Лайт быстро взглянул на занявшего свое привычное место Рюдзаки и после утвердительного кивка поспешно зашел в ванную комнату. Пока за дверью раздавался приглушенный шум воды, тот старался разобраться в причинах довольно необычной реакции юноши. Несмотря на полную сосредоточенность в данном вопросе, ничего путного на ум не приходило. «Может, очередная уловка? Способ выбить меня из колеи? Неплохо, Лайт-кун, весьма неплохо». Копаться же в самом себе L не хотел. Он аргументировал свои действия таким образом, будто всего лишь подыграл, а на самом деле решил подпустить Лайта поближе, ведь ни у кого нет гарантии, что тот не сможет вновь стать Кирой. Так было спокойнее, проще думать. И если бы не скрутившееся в кольцо, словно удав, чувство неполноценности суждений, Рюдзаки смог бы забыть случившееся несколько минут назад, как давно ушедший из головы сон. «Что ты со мной делаешь, Лайт-кун?»

***

— Тебе стоит наклеить пластырь. — А тебе стоит взвесить все "за" и "против", прежде чем начинать драку, Лайт-кун. Стараясь не зародить новый конфликт, Лайт терпеливо выдохнул, вновь утыкаясь в книгу, которую привык читать перед сном в компании яркой лампы. Ведомый так некстати взыгравшим чувством собственной правоты, он до последнего не обращал внимания на едва слышимые шаги босых ног, а после — на промявшуюся с тихим шорохом чужую половину кровати. И только когда раздалось недвусмысленное шуршание, всё же повернул голову в сторону устроившегося на своей части Рюдзаки. — Опять? — Так и быть, Лайт-кун, — пробубнил тот после того, как отправил себе в рот конфету, — я буду складывать обертки на свою тумбочку. Взамен ты перестанешь кидаться в меня ими, идёт? Лайт медленно закатил глаза, всем своим поведением показывая, насколько ему надоело по-детски глупое чужое поведение, но после сухо сказал: — Ладно. Когда Рюдзаки наконец проглотил сладость, с готовностью развернулся всем телом к пытающемуся получить удовольствие от прочтения романа человеку. Некоторое время выжидающий взгляд старались игнорировать. Но как только Лайт захотел спросить, чем обязан такому вниманию, как его опередили. — Лайт-кун, ты хотел показать мне ещё один способ избавления от бессонницы, — весьма ненавязчиво напомнил L. — Ах, да, — с легкими нотками издевки протянул тот, оторвавшись от текста и на секунду устремляя свой взгляд вперед. — Спасибо, что напомнил. Лайт потянулся за каким-то предметом на прикроватной тумбочке. Рюдзаки заинтригованно наблюдал за ним, а после того, как ему вручили без преувеличения огромную по количеству страниц книгу, посмотрел на откровенно насмехающегося Ягами с раздраженно скучающим видом. — Зачем мне нужна книга, Лайт-кун? — Не ожидал услышать от тебя столь глупый вопрос, Рюдзаки, — посмеиваясь сказал Лайт, возвращаясь к своему первоначальному занятию. — Чтобы читать. L недоверчиво прочел название произведения и, сощурив один глаз, тихо хмыкнул. — Мигель де Сервантес «Дон Кихот»? По-твоему, данный роман должен навеять на меня скуку, Лайт-кун? — А ты его читал? — взглянул на него Лайт. — Конечно. — Тогда у тебя тем более не появится жгучего интереса перечитать его полностью. Подумав над довольно правдивыми словами, Рюдзаки всё же включил свою лампу, принял полусидячее положение и укрылся мягким одеялом до пояса, после чего открыл книгу. — Сколько я должен прочитать? «Как ребёнок малый, — посмеялся в душе Лайт». — Пока не почувствуешь усталость, — по-доброму усмехнулся тот и с шелестом перевернул страницу. Конечно, он подозревал, что L уже читал этот роман, однако в расчёт шло ещё и личное мнение Лайта по поводу содержимого. Уже в возрасте тринадцати лет на его полке нашли себе постоянный дом чуть меньше, чем сто двадцать книг, среди которых числились произведения таких известных писателей, как Виктор Гюго, Иоганн Вольфганг фон Гёте, Чарльз Диккенс, и было бы странно, если Лайт не загорелся идеей пополнить свою коллекцию романом "Дон Кихот" Мигеля де Сервантеса. Как уже можно было понять, данная книга не вызвала у Лайта ничего, кроме скуки и желания поскорее закончить историю, ведь не в его правилах бросать начатое. Когда все семьсот с лишним страниц были прочитаны, он с великим удовольствием поставил ее на полку, зарекаясь открыть произведение лишь в том случае, когда не сможет уснуть. И вот теперь Лайт изредка поглядывал на бегающего глазами по страницам Рюдзаки, перед которым стояла задача заснуть и проспать до утра. По его мнению, подобное совпадение было даже иронично. За чтением Лайт даже не заметил, сколько прошло времени с момента начала "книжного марафона", однако учтивое подсознание ласково прошептало: "Пора заканчивать". Он закрыл свою книгу, отложил на тумбочку и хотел было сказать о позднем часе, но тут его достаточно сильно толкнули. Успев предотвратить свое и не только падение с кровати при помощи резкого переноса тяжести на правую руку, что теперь упиралась в матрас, Лайт недоуменно взглянул в сторону своего соседа и едва сдержал нервный смешок. Виноват был Рюдзаки, но, оказалось, сделал это не по своей воле. L, — по всей видимости, слишком увлеченный романом — не почувствовав усталости, заснул и теперь удобно привалился к Лайту, устроив свою голову на чужом плече. Тот не ожидал подобного, но против не был. Однако быстро стало очевидно: ещё полчаса бодрствования и организм применит ту же тактику, что и Рюдзаки. Кое-как уворачиваясь от торчащих во все стороны волос, вечно норовивших пощекотать нос, щеки и губы, Лайт аккуратно забрал из расслабленных пальцев книгу, по привычке бросив взгляд на номер страницы. «Да уж, — хмыкнул он про себя, через плечо кладя чужую книгу рядом со своей. — Могу только похвалить тебя, Рюдзаки. Прочитать двести тридцать четыре страницы Дон Кихота за пятнадцать минут даже мне не под силу». Почувствовавший ненужное сейчас движение Рюдзаки сильнее поджал к себе теперь опущенные ноги и сквозь сон уцепился за рукав затаившего дыхание Лайта двумя пальцами. Его губы слегка приоткрылись, а веки дрогнули, но он все же не проснулся. Юноша боялся пошевелиться, так как не хотел выдернуть L из хлипкого сна, ведь, если тот проснется, то вряд ли сможет заснуть снова. Но он тоже устал за сегодняшний день. А теперь ему еще придётся придумать, каким образом уложить мирно дышащего детектива на свое место, чтобы не разбудить. В задумчивости Лайт опустил глаза на темную макушку и сразу же пожалел об этом. Меж ребер начала пробираться особая радость, а все тело словно окатило волной нежного тепла, отчего кончики пальцев едва подрагивали. В его представлении сейчас L выглядел даже слишком мило и беззащитно для человека, кто мог с легкостью выбить из тебя сознание одним поставленным ударом. Молочно бледное лицо с изрядно посветлевшими благодаря льду побоями выражало томное спокойствие и расслабленность, а падающий на него свет лампы делал кожу похожей на самую тонкую, едва ли не прозрачную материю, через которую можно было без труда осмотреть всю комнату. Лайт бережно обхватил Рюдзаки за талию одной рукой, а вторую пристроил под обратной стороной колен и начал понемногу опускать того вниз, следя за малейшими подергиваниями плотно закрытых век. Делать это сидя было тяжело, не говоря уже о неудобстве самой позы, поэтому пришлось подтянуть под себя ноги для большей уверенности в движениях. Когда голова L соприкоснулась с подушкой, руки осторожно убрали, позволяя чужому телу самому найти удобную для сна позу, после чего укрыли одеялом. Он и не заметил, как стал завороженно наблюдать за сворачивающимся в позу эмбриона Рюдзаки, а на губах заиграла теплая улыбка. Лайт не старался сдерживать ее или прятать, ведь сейчас здесь нет никого, кто смог бы увидеть столь странную картину. Даже если подобное произойдёт, ему уже будет абсолютно все равно до мнения этих людей, до их взглядов и слов. Он давно догадывался. Теперь же разобрался в себе окончательно. С тихим скрипом Лайт улёгся на мягкий матрас, перед этим выключив свою и, к счастью, стоящую практически на краю лампу с чужой стороны. В этот раз он решил не поворачиваться лицом к панорамному окну, из которого маняще брезжил неоновый огонь ночного Токио, а остался на левом боку. На границе сна и реальности он неотрывно смотрел на лежащего напротив человека, который был слишком близко, чтобы не видеть плавно передвигающихся под веками глаз и не замечать, как изящные пальцы периодически сжимают одеяло. «Скорее всего, видит сон». Эта близость только ухудшает положение Лайта, желающего сделать что угодно, лишь бы Рюдзаки понял, насколько дорог ему, и что он всегда может доверять тому, кого сам назвал другом. Из-за неё все эти позывы лишь усиливаются. Однако тот привык сдерживать эмоции вместе с желаниями тела, поэтому приказал себе расслабиться, позволяя густому осадку мерзко оседать в груди, прожигая новые дыры. Ставшие блёклыми глаза сами закатывались, а конечности бил легкий озноб. В конце концов Лайт подчинился медленно сковывающей сознание усталости. Возможно, завтра всё будет по-другому.