Я стану твоим медикаментом

В номере от почти голых стен отскакивали звуки непрерывных ударов по клавиатуре, а через каждые две минуты — постоянно одинаковый шорох разворачиваемой обёртки от леденца или конфеты. Эти апартаменты практически ничем не отличались от предыдущих, за исключением более высокого этажа, душевой кабины вместо ванной, картин, которые больше походили на обычные фотографии достопримечательностей и антистресс раскраски из журналов, только в более больших размерах, и спокойствия за свое физическое и ментальное здоровье. Даже гора сладостей перекочевала сюда, что не слишком-то удивительно, верно? Рюдзаки не спускался вниз лишь потому, что там после каждого своего шага непременно придется объяснять полицейским все те действия, которые пришлись им не по душе из-за слишком большой циничности, или доказывать правоту простых, — если задуматься, — суждений по тому или иному поводу. Всё это сводилось к тому, что при таком давлении он не сможет собраться с мыслями, а подобного L допускать не хотел. Сейчас ему была необходима только тишина и, как ни странно, какое угодно дело, ведь именно во время работы разум начинает охватывать все нужные и ненужные нюансы, касающиеся не только самого преступления. Рюдзаки задумчиво прикрыл глаза и медленно убрал руки с клавиатуры на колени. Постукивая по одному из них пальцем, он пустым взглядом уставился на яркий экран ноутбука, но тот отчего-то не хотел подсказывать своему владельцу, как поступить в сложившейся ситуации. Утром он сказал правду, но Лайт понял её не так, как предполагалось. L не хотел, чтобы юноша снова ушёл, оставив его одного именно в тот момент, когда ему удалось окончательно разобраться с самим собой. Во избежание повторения недавнего конфликта Рюдзаки обязан был извиниться, и тогда, возможно, удастся обойтись без долгих обид друг на друга. Слишком сильное погружение в собственные мысли не позволило услышать, как входная дверь тихо открылась, и в проеме появился тот, с кем сейчас придётся вести слишком сложный лично для L диалог. — Привет, Рюдзаки. Тот, моргнув, повернул голову и сразу после этого с немым смирением на лице закрыл крышку ноутбука. Теперь обойти неудобную ситуацию стороной уж точно не получится. — Привет, Лайт-кун, — спокойно поздоровался он с уже снявшим обувь гостем. — Как ты? Лайт сел рядом с Рюдзаки, который по непонятной ему причине смотрел в сторону окна. — Насколько я могу судить, лучше, чем вчера, — прозвучал тихий ответ. Периферийным зрением L заметил, как тот неопределённо нахмурил брови и едва ли довольно прищурил глаза. Конечно, его можно было понять — навряд ли кого устроит, что собеседник смотрит в совершенно противоположную сторону от того, с кем разговаривает, однако Лайт не произнес о своем недовольстве ни слова, дожидаясь, пока Рюдзаки проявит хоть какие-то манеры. С быстро забившимся внутри чувством болезненной тревоги L медленно повернул голову и заглянул в чужие глаза. — Я хочу поговорить с тобой, Лайт-кун, — довольно уверенно озвучил он, незаметно сжав колени покрепче. — Хорошо. О чём? — О сказанной мною с утра фразе. Я должен... Лайт сокрушённо закрыл глаза, а у сразу замолчавшего детектива от этого заскребло в груди. — Извини, конечно, но я не горю желанием в тысячный раз выслушивать обвинения в свой адрес. Он уже собирался встать, но Рюдзаки немедленно схватил его двумя пальцами за рукав рубашки. — Пожалуйста, выслушай, Лайт-кун. — Чего ради? — с возмущением спросил тот, на секунду оскалив зубы. — Хотя бы ради меня. Лайт, замерев ненадолго, смерил его тяжелым взглядом. L знал, на что надавить. Он немного грубо вырвал ткань из захвата и со вздохом, полным абсолютной апатии к дальше сказанным словам, вернулся на своё место, а Рюдзаки подарил ему почти благодарную, мимолетную улыбку. — "Я не хочу, чтобы ты убил меня". Вот, что именно я произнес. Следуя твоей реакции, я могу с восьмидесяти процентной вероятностью утверждать, что ты неправильно меня понял. L периодически нервно сглатывал и отводил странно блестевший взгляд к электронным часам на чужой тумбочке. Считал минуты, чтобы это унижение чистой воды побыстрее закончилось. Лайт никак не пытался заставить его перестать нервничать, снова наслаждаясь редким отголоском эмоций на извечно спокойном лице, а в душе зажёгся тусклый огонек, который неприятно щиплет от надежды на что-то стоящее в последующих словах. — Я не имел в виду, что ты Кира, Лайт-кун. То, о чем я говорил, это… — L замолчал, грустно отвернувшись к окну. — Ты. Лайт непонимающе нахмурился. Он абсолютно не понимал, что именно до него хочет донести Рюдзаки, но, несмотря на желание задать уточняющие вопросы, не стал перебивать, а наоборот, дал время, чтобы собраться с мыслями. — С недавнего времени я начал замечать за собой невнимательность, рассеянность и нелогичность суждений. Более того, всё это происходит, когда ты появляешься в радиусе моего обзора и взаимодействуешь со мной. Можно сделать простой вывод: из-за тебя я не могу трезво оценивать ситуацию, Лайт-кун. Я привык работать мозгами, а не чувствами, но теперь ты лишил меня этой возможности. Рюдзаки сокрушенно понурил голову, и теперь из-за спадающих на лицо волос Лайт не видел, какие эмоции застыли в глубине вечно пустых глаз. Однако это не помешало ему прочувствовать кожей ту обиду на самого себя, которая на протяжении всего разговора отравляла разум и голос L, вжавшегося спиной в мягкую спинку кровати. — Мои слова прозвучали действительно грубо, но это правда. Без способности думать я чувствую себя мертвым, Лайт-кун. Ты душишь во мне все, что мне дорого, лишь своим присутствием. Юноша со жгучей тоской смотрел на застывшего Рюдзаки и не мог выдавить из себя ни звука. На середине путаного монолога он все же успел догадаться о значении чужих слов, и теперь горький вопрос кусал за язык: зачем? Зачем Рюдзаки поощрял все те действия, если не хотел этого? Зачем рассказывает ему все это? — Прости. Детектив заглянул в карие глаза с неприкрытым сожалением. — Я ничего не знаю о таких отношениях, поэтому… Просто не могу тебе ответить, Лайт-кун. Острый подбородок устроился на поджатых как можно ближе к груди коленях, а взгляд вновь опустился в пол. Рюдзаки уже десять раз успел пожалеть, что вообще затронул столь сложную для него тему, но вернуть время назад в любом случае было невозможно. Его познания в такой части жизни, как отношения, будь то дружескими или любовными, всегда были практически нулевыми, ведь сам он совершенно не интересовался этим вопросом. Человека без лица и имени отношения будут лишь отягощать и так его непростую жизнь — так L считал. Пока не встретил человека, который в сию же секунду так безжалостно разбил отстроенные годами убеждения в едкую пыль, что оседала на легких и мешала нормально дышать, есть, говорить, двигаться и просто смотреть в чужую сторону. Тот принимал это за холод, может, даже презрение, но ошибался. Просто Рюдзаки понимал, что Лайт наверняка не будет с тем, кто не умеет ровным счётом ничего касательно доставления радости или удовольствия партнёру, а потому не хотел лишний раз тревожить ни его, ни себя. В расчёт также шла и собственная безопасность: впускать кого-либо в свою жизнь L не желал. Сближаться с главным подозреваемым по, очевидно, самому опасному делу за всю карьеру было как минимум непрофессионально, как максимум — игрой с очевидным финалом, где победителем выйдет совсем не он. — Звучит не слишком убедительно, Рюдзаки. Тот не успел придумать достойный ответ, как Лайт полностью залез на кровать и, стоя на коленях, приблизился к L почти вплотную. Он ловко перехватил уже хотевшие упереться в его плечи руки за тонкие запястья, а затем навис над недоуменно глядевшим на него Рюдзаки, которому под сильным давлением чужого тела пришлось раздвинуть колени. Второй, не теряя времени, с некоторыми трудностями уселся подобно L образом, а сразу после заставил того перекинуть свои ноги через его, благодаря чему и так тесный контакт между ними стал максимально близким. Рюдзаки мгновенно почувствовал, как кожа лица начинает гореть совсем не от жаркого дыхания на губах. В лёгких вмиг перестало хватать кислорода, а пульс отбивал настолько быстрый ритм, что он бы не удивился, остановись его сердце, не выдержав нагрузки. Глупая попытка абстрагироваться от ситуации путем закрытия глаз вполне ожидаемо не принесла должного результата, а лишь больше раззадорила колючее волнение и вызвала полуулыбку у Лайта. — Если проблема заключается только в твоей неопытности, я могу показать, как нужно действовать, чтобы показать свои чувства человеку, — почти прошептал тот, ловя каждую эмоцию на чужом лице. — Позволишь? — Тут камеры, Лайт-кун. — Разве они тебя беспокоят? — спросили с деланным удивлением. — А я думал, это мне нужно опасаться, что нас раскроют. После едва заметного вздоха с чужой стороны Лайт закончил с шутками и, расслабленно закрыв глаза, накрыл чуть сухие губы своими. Рюдзаки едва дернулся. Он поначалу не двигался, даже, казалось, не дышал, но спустя недолгое время стал слабо отвечать. Юноша предусмотрительно не спешил, позволяя привыкнуть. С обволакивающей громко бившееся сердце нежностью он то целовал, то посасывал губы шумно втягивающего воздух и закрывшего от уже знакомого удовольствия глаза L. Тот в свою очередь понимал: Лайту было необходимо знать, что его действия дарят наслаждение, поэтому без зазрений совести тихо постанывал; то и дело выгибался, чтобы прижаться всем телом к чужой груди, попутно чувствуя, как опасно сильно прижался к чужой области между ног. Оценив пылкий энтузиазм и то, насколько желанно вырывались короткие звуки из часто вздымающейся груди, Лайт убедился, что Рюдзаки более или менее освоился, а потому решил перейти к чему-то новому. Он начал осторожно покусывать покрасневшие губы, постоянно следя за чужой переменчивой реакцией. Пока всё идёт как нельзя хорошо: L постепенно теряется в себе от приятных манипуляций партнера, пока тот неспешно подготавливает его к следующему шагу. Лайт провёл кончиком языка по нижней губе в недвусмысленном призыве, но второй отчего-то медлил. Волнуется? Боится. И это заводит лишь сильнее. — Давай же, Рюдзаки, — уговаривающе прошептал Лайт между сухими поцелуями. L ещё недолго пытался отказать самому себе в этом сладостном безумии, но умелые действия вновь подчинили разум. Во время очередного затяжного поцелуя он с неуверенностью приоткрыл рот, куда тут же проскользнул Лайт. Рюдзаки скривился от специфичных ощущений, но быстро расслабился, когда почувствовал круговые движения пальца на своем запястье. Юноша очертил верхний и нижний ряды ровных зубов, слегка напористо начал оглаживать нёбо и внутренние стороны щёк, чувствуя до тошноты сладкий привкус жидкой карамели и шоколада, и лишь затем провел по поверхности чужого языка. Он ловко скользил по нему, то обвивал, то едва щекотал; Рюдзаки стал стонать громче. Снова подался навстречу и шумно дышал, отрываясь на миг. Пусть неумело, он активно отвечал на поцелуй, пока по венам кипятком растекалась истома. Хотелось ещё. Хотелось глубже, сильнее, чувственнее. — Отпусти, Лайт-кун, — прохрипел Рюдзаки. Лайт послушался. L обхватил его шею, принялся оглаживать, пока тот сжимал тонкую талию. Звуки мокрых поцелуев вместе со стонами оглашали весь номер, где до них никому не было дела. Им было плевать на то, что за камерами может сидеть кто-то из полицейских или Ватари. Ни единой мысли тогда не было в их головах. Лайт существовал для Рюдзаки, а тот — для него и никак иначе. Личности больше не играли никакой роли, не стало и прежней корки льда в тёмных глазах — теперь они горели алым пламенем, перешедшим из будто забившимся новым ритмом сердца. Струйка слюны быстро побежала по острому подбородку, но Рюдзаки не придал этому значения, жадно отвечая на поцелуй. Лайт без омерзения или брезгливости дразняще медленно собрал безвкусную жидкость языком, сжал худые бедра для большего контраста ощущений. От столь нелепого, но до безумия развратного действия, Рюдзаки с гортанным стоном слегка запрокинул голову. Лайт резко отстранился. Томно прикрытые глаза, взгляд, стыдливо отведенный в сторону; там был едва ли не апогей удовольствия. Молочная, мягкая кожа приобрела до ужаса возбуждающий розоватый оттенок; измученные, вызывающе приоткрытые губы окрасились в светло-вишнёвый цвет и ярко блестели от избытка на них слюны; в меру подтянутое тело потряхивало; грудь ходила ходуном, с хрипами выпуская воздух. Лайт на автомате облизнулся. Когда Рюдзаки посмотрел ему прямо в глаза, тот уже едва сдерживался, чтобы не опрокинуть его на кровать и не начать грубо срывать ненужную сейчас одежду. Они сменили позу: теперь Лайт отодвинулся немного назад и сел, поджав под себя скрещенные ноги, а Рюдзаки забрался на него сверху, обнимая ладонями за шею. L смело возобновил поцелуй, а немного опешивший юноша переместил руки на его спину, которую тот выпрямил почти до конца без отражения какой-либо боли на лице. Когда их языки вновь стали мокро тереться друг о друга, как они — телами, Рюдзаки упёрся руками в чужую грудь с намерением оттолкнуть, а сам подался телом назад. Лайт нехотя поддался давлению, отстраняясь. Он вопросительно взглянул на смотрящего на него сверху вниз L — тот выглядел, по его мнению, просто бесподобно. Вряд ли кому-то еще посчастливилось видеть величайшего детектива столетия, чьё лицо и шея горели от смущения, а сбившееся во время поцелуев дыхание приятно колыхало волосы Лайта, в таком расшатанном, по сравнению с обычным, состоянии. Со всеми остальными тягуче сладкими чувствами, осевшими где-то внизу живота, он испытывал ещё и гордость за самого себя в плане того, что именно его L подпустил к себе настолько близко, именно с ним у него произошел первый поцелуй, и именно на него сейчас устремлён подёрнутый поволокой недавней страсти взгляд тёмных глаз. — Лайт-кун, я пока не готов. Тот смутился. — К чему? Рюдзаки переместил ладони на чужие плечи, а Лайт, не прекращая обнимать его, начал бездумно вести длинными пальцами вниз по отчётливо выступающим под кофтой позвонкам. — К сексу. Лайт удивлённо приподнял бровь, слегка отклонился всем корпусом назад, чтобы с наигранным недоверием уставиться на Рюдзаки и понять, серьезен ли тот сейчас. Он громко засмеялся, начав содрогаться всем телом. L не представлял, что именно могло вызвать у юноши такое веселье. Он смотрел на него с непониманием и легкой растерянностью, ожидая, пока тот успокоится, вдохнет, и будет в состоянии ответить на пока что не заданный вопрос. — Рюдзаки, — прерывисто начал из-за не до конца восстановленного дыхания всё ещё посмеивающийся Лайт, улыбаясь в лицо второго и быстро утерев выступившие в уголках глаз слезы, — какой же ты… милый. — Что? — окончательно впал в ступор L. — Я имею в виду, почему ты решил, что всё это — призыв к сексу? — То, как ты целовал меня, не похоже на обычный поцелуй. — Ты прав, французский поцелуй совсем не обычный, но он используется не только как прелюдия к сексу. Его используют, чтобы доказать партнеру значимость отношений. Или, например, когда два человека встречают друг друга после долгой разлуки. Рюдзаки прикусил палец, опустил голову и задумался. Из всего перечисленного что именно подразумевал Лайт? — Всё. Юноша с читающейся в глазах заботой уверенно смотрел на L, который с видом, будто не слышал сказанного, взирал на него из-под чёлки. — Я размышлял вслух? — Так я угадал то, о чём ты подумал? — победно усмехнулся Лайт грозно прикрывшему глаза Рюдзаки. Тому, очевидно, не понравилось, что его мысли могли с легкостью просмотреть, как журнал. — Да ладно, не дуйся. По одному твоему виду можно было понять, что пришло тебе в голову. А если учитывать ещё и мои слова, вариантов остается совсем мало. В ответ лишь недовольно фыркнули и по-детски обиженно отвели взгляд. Лайт коротко посмеялся и, слегка покачав головой, вытянул шею, чтобы поцеловать начавшего тут же препираться L в уголок губ. — Лайт-кун, отстань уже, — якобы раздраженно буркнул тот, вяло отталкивая от себя приставучего юношу. — Не хочу, — ухмыльнулся тот хитро, всё-таки умудряясь дотягиваться до повёрнутого боком лица Рюдзаки. — Кстати, это ведь было что-то наподобие урока. Так что я жду от тебя доказательств его усвоения на практике. — В твоём личном деле не было указано, что ты такой надоедливый, Лайт-кун. — Значит, ты невнимательно читал его, — насмешливо подвёл итог Лайт, успев поцеловать L в щёку прежде, чем тот отклонился назад. Он заметил, как Рюдзаки начал слабо улыбаться, и это вызвало у него самого прилив радости. После очередной попытки дотянуться до очевидно довольного этой игрой L, Лайту пришла в голову абсурдная мысль, за которую получить ногой в живот будет вполне логичным исходом. Он, будто бы просто так обнял Рюдзаки и, крепко сжав худую спину, резко повалил на кровать. Нависнув сверху, Лайт стал осыпать сжавшего его рубашку человека беспорядочными, быстрыми, а оттого щекотными поцелуями. L тихо посмеивался и старался уворачиваться. Выходило не слишком хорошо, ведь он не хотел, чтобы эти забавы прекращались. Ему нравилось то щемящее грудь чувство радости, которое казалось чем-то новым, ранее неиспытанным; нравилось, что теперь рядом находится тот, которому под силу избавить его от вечной скуки, навеянной ординарной жизнью, и слишком долгого одиночества. Рюдзаки, внутренне ухмыльнувшись, обхватил ногами чужую поясницу и слегка сдавил. Лайт на мгновение оторвался, не ожидав такого порыва, а тот без объяснений с силой толкнул его в грудь, меняясь местами. Теперь уже детектив сидел на упавшем на бок юноше, на чьё плечо и опирался, вдавливая в кровать. Столь смелый ход со стороны L удивлял, но страха не вызывал. Лайт стал усердно елозить, чтобы скинуть того с себя, надеясь вновь занять доминирующее положение, но, несмотря на достаточно лёгкий вес противника, последний неизвестным для парня образом до сих пор удерживал его в не слишком удобном положении. Рюдзаки чуть ухмыльнулся и показательно медленно занес для удара кулак. Лайт поначалу нахмурился, но потом понял, чего хочет второй. L вполсилы ударил попытавшегося рефлекторно сжаться юношу в грудь, затем захотел повторить, однако тот дёрнулся сильнее обычного, а затем с довольным смешком постарался перевернуться на живот, взметнув руку вверх, стараясь помешать уже открыто улыбавшемуся Рюдзаки, который совершенно не собирался уступать победу в шуточной потасовке. После очередного удара Лайт всё же смог схватить L за запястье, снова рванувшись вперёд. Детектив потерял равновесие, и этим воспользовались, чтобы сбросить с себя. Тот упал рядом, а Лайт, перевернувшись на спину, прерывисто посмеивался в потолок и до сих пор держал Рюдзаки за руку. L в свою очередь уставился на него большими не то от удивления, не то от непонимания глазами. Сквозь собственный смех Лайт различил тихие, но в то же время сильно бьющие по ушам звуки с чужой стороны. Повернув голову, он едва ли поверил увиденному. Рюдзаки издавал лающие звуки, которые уже через мгновение обернулись настоящим смехом. Поджав колени к груди, словно это приносило сильную боль, он слабо зажмурился и засмеялся ещё громче. В любой другой ситуации юноша бы испугался. Гортанные и слегка хрипящие звуки больше походили на смех психически неуравновешенного человека, нежели на смех того, кто наслаждается весельем. Но сейчас Лайт не испытывал ничего, кроме приятного удивления от внезапного проявления L своих эмоций. Он не отрываясь смотрел, как Рюдзаки, тело которого сотрясали мощные судороги, крепко сжал простынь и, обвив рукой, по всей видимости, уже заболевший живот, непрерывно смеялся так самозабвенно, что в уголках глаз выступили слёзы. Сейчас было по-настоящему легко на душе. Рюдзаки же просто хотел, чтобы так было всегда; чтобы всё это не было идеально проработанным планом, усыпляющим его бдительность; чтобы человек, который стал первым, кто смог стать ему другом и доказать, что эмоции и чувства нужно не подавлять, а выплёскивать наружу ради ощущения этой приятной пустоты, не уходил, не предал однажды, всадив нож в спину во время объятий; чтобы он просто оставался с ним столько, сколько возможно. Когда приступ веселья немного спал, Рюдзаки, перестав содрогаться всем телом, открыл блестящие от веселья и влаги глаза и увидел, как Лайт с пронизывающей сердце нежностью смотрел на него, будто бы не веря. На его приоткрытых губах застыла чуть удивленная улыбка, из-за чего L, почувствовав неладное, поспешно перестал улыбаться, а лицо вновь приобрело безэмоциональный вид. — Я сделал что-то не так, Лайт-кун? Лайт слабо покачал головой. — Нет-нет, просто… — он неловко усмехнулся. — Ты раньше даже почти не улыбался, а теперь смеёшься. — Это вполне нормальная для человеческого организма реакция во время подъема настроения, — спокойно объяснил Рюдзаки. — Я просто не смог проконтролировать себя. — Да я не о том. Лайт на эмоциях вскочил, а Рюдзаки, приложив палец к губам, невозмутимо смотрел на севшего перед ним юношу, лежа на боку. — Я имею в виду, что ты никогда не замечал ничего, помимо сладостей или новых улик против Киры. И мне очень приятно, что сейчас ты улыбаешься именно мне, а не, например, шоколадному пирожному. L лениво перетёк в сидячее положение и, оказавшись напротив Лайта, вновь улыбнулся ему уголком губ. — Тогда я рад, Лайт-кун. Юноша неотрывно смотрел в чужие глаза, а после почувствовал, как щеки аккуратно касаются. L неторопливо скользнул большим пальцем по его скуле, затем начал очерчивать ровную линию подбородка. Для него это было изучением, ничем более, однако в груди Лайта опасно защёлкало, будто зажигалка, пускающая короткую искру. Слишком близко. Он едва успел перехватить чужую руку, которая уже спускалась по шее, но так и не достигла ключиц. — Не стоит, Рюдзаки. Не провоцируй. L чуть кивнул. — Ты прав, прости. — Не извиняйся. Лайт поднес теперь уже расслабленную руку к губам, невесомо целуя запястье, где благодаря тонкой, мраморно-белой коже можно было рассмотреть все переплетающиеся друг с другом линии вен; те словно были нарисованы васильковой акварелью — настолько нереалистично это выглядело. Рюдзаки чуть опустил ресницы и тихо выдохнул от щекотливого прикосновения в придачу с тёплым дыханием задержавшегося на время Лайта, ведь тот, уткнувшись носом, с закрытыми от умиротворения глазами, вдыхал ставший почти родным сладковатый запах карамели. Когда аромат перестал пьянить разум, он разжал пальцы, а затем как ни в чем не бывало встал с кровати и, сняв наручные часы, положил их на тумбочку, пусть и чужую. — Собираешься спать, Лайт-кун? — Стараюсь придерживаться режима, — согласился тот, оборачиваясь. Он скрестил руки и чуть ухмыльнулся уголком губ. — А раз уж я взялся ещё и за твою бессонницу, тебе придется лечь со мной тоже. Рюдзаки ещё недолго смотрел на него, а затем невозмутимо взял отложенный на другую половину кровати ноутбук, который они просто чудом не задели, и начал что-то печатать. — Рюдзаки, — строго протянул Лайт. — Лайт-кун, за то время, что ты пробудешь в душе, я успею раскрыть ещё одно дело, поэтому мне нет нужды просто сидеть и дожидаться тебя. Тот уже приоткрыл рот, намереваясь возразить, но L предотвратил это. — Дай мне три минуты, — сказал он, показывая три пальца. После чужого деланно раздраженного закатывания глаз, Рюдзаки вновь вернулся к своему занятию, а Лайт отправился в ванную. Он закрыл за собой дверь и включил воду. Теперь осталось только принять душ, подождать, пока L сделает то же самое, и тогда можно будет с чистой совестью отдохнуть от этого дня, привнёсшего свои плюсы и минусы в повседневную жизнь каждого из них.

***

— Готов? Три минуты давно прошли. — Да, Лайт-кун, я закончил. Лайт сел рядом с Рюдзаки, прислоняясь спиной к изголовью кровати, и накрыл ноги одеялом. Теперь дело за малым: сделать так, чтобы L уснул. Он ненадолго задумался над каким-либо ранее не использованном способе, который должен быть очень действенным, ведь Рюдзаки, похоже, не чувствовал абсолютно никакой усталости: сидел в той же позе, что и всегда и, смотря большими глазами в тёмную пустоту комнаты перед собой, покусывал ноготь. Хотя, наверное, это уже привычное состояние можно было назвать не бодростью, а, скорее, глубокой апатией ко всему происходящему вокруг. Слабая улыбка вдруг затронула губы Лайта — придумал. — У меня есть идея. Ложись. Рюдзаки стал внимательно всматриваться в едва отблескивающие в темноте чужие глаза, а когда спустя несколько секунд не обнаружил там ничего, кроме спокойствия и уверенности, погасил свет и сделал, как было сказано. Он натянул мягкое одеяло почти до носа, слегка сжал рукой подушку, после чего взглянул на Лайта, который за время недолгой возни успел выключить лампу. — Что собираешься делать сегодня, Лайт-кун? — Судя по недавно полученному мной опыту, ты любишь прикосновения, — начал издалека юноша. — Некоторые точки на теле могут заставить тебя почувствовать сонливость, а тело — расслабиться. Я знаю, где они расположены и какие именно движения нужны для их стимуляции. L поначалу смутился. Точки на теле? Он, конечно, слышал о подобном, но ему бы не очень хотелось, чтобы Лайт трогал его везде, где заблагорассудится. Это мало того, что унизительно, так ещё и придется заходить дальше простых прикосновений, а такая перспектива совсем не улыбалась. Однако если он сейчас отступит, то не сможет уснуть всю ночь, да к тому же проявит слабость, которая в принципе не должна быть показана кому-либо, не то что Лайту. L деланно безразлично повёл плечами. — Звучит довольно занятно. Я буду рад, если ты продемонстрируешь. Лайт только кивнул и для удобства пододвинулся ближе. Под испытывающий взгляд он неторопливо опустил руку на торчащие во все стороны чёрные волосы. Рюдзаки предпочёл не показывать своих эмоций, хотя сердце, игнорируя внутренние попытки хозяина успокоиться, забилось быстрее, но не от радости, а от разрастающейся быстрее, чем планировалось, тревоги. Но вопреки чужому волнению Лайт стал бережно массировать пальцами кожу головы, иногда проходясь по ней короткими ногтями, отчего у второго по всему телу сразу же побежали мурашки удовольствия. Глаза Рюдзаки медленно увеличились от приятного удивления, а сам он будто замер от непередаваемого ужаса. Лайт недоуменно нахмурился и тут же прекратил круговые движения, подумав, что что-то не так. — Ты чего, Рюдзаки? — Очень странное ощущение, Лайт-кун, — негромко сообщил тот. — Но мне приятно. Продолжай, пожалуйста. Лайт удивленно хмыкнул от такой реакции и, подождав, когда Рюдзаки вновь расслабится, снова начал надавливать подушечками пальцев на чувствительные нервы. Спустя всего несколько секунд L, словно под действием морфина, стал испытывать чувство отдаления от всего мира и непреодолимое желание спать. Не в силах противиться организму он медленно закрыл глаза, во всех красках ощущая, как постепенно выпадает из реальности, а чёрная материя, гладкая, как шёлк, и прохладная, как летний ветер, неторопливо окутывает с ног до головы, подобно кокону, из которого не хотелось выбираться ни на секунду. Лайт легонько царапал нежную кожу за ухом, теплые, вопреки характеру, виски, затем плавно перебрался к затылку. В полусне Рюдзаки едва подался навстречу дарящей ласку руке, отчего давление усилилось, а вместе с этим возросли и приятные до дрожи ощущения. Юноша заметил, как чужое дыхание постепенно стало ровным и размеренным; как сознание, вечно просчитывающее шаги противника на три хода вперед, покинуло худое тело, а молочно бледное лицо расслабилось и стало ещё больше походить на фарфоровое творение мастера-кукольника. Тихое сопение с лёгким присвистом вырвалось из приоткрытых губ, и Лайт с щемящей грудь нежностью устало улыбнулся, продолжая гладить Рюдзаки по голове. Глаза, уставшие за долгий день, проведённый за монитором компьютера, стали стремительно слипаться, и, когда рука окончательно утратила связь с разумом, отказываясь совершать какие-либо телодвижения, Лайту пришлось опуститься на кровать с приглушенным вздохом. Он, силясь не засыпать, смотрел на погрузившегося в глубокий сон человека напротив, однако это длилось совсем не так долго, как ему хотелось бы. Лайт повернулся на другой бок и засунул руку под подушку. — Спокойной ночи, Рюдзаки, — мягко прошептал он перед тем, как погрузился в нежный шлейф сна.