Я стану твоим медикаментом

В номере стояла утренняя тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием и редким шуршанием одеяла. В изрезанной прозрачно-белыми лучами позднего солнца комнате до сих пор сохранился тёплый уют вчерашнего единения, отчего атмосфера казалась мирной и спокойной. Рюдзаки проснулся, только когда город, на чьи улицы, подобно мелкому бисеру, высыпали мельтешащие толпы людей, окончательно оживился. Впервые за несколько недель небо было прозрачно-голубым, без растёкшихся, как акварельная краска, замызганных грязью воздуха туч, и это не могло не радовать — после многих дней нескончаемого дождя такое природное умиротворение было лучшим подарком. L разлепил сонные глаза, и по ним сразу же болезненно резанул яркий свет, заставив несчастного резко зажмуриться и чуть втянуть голову в плечи с недовольным стоном. Предприняв вторую попытку, на этот раз — удачную, он спокойно лежал ещё некоторое время, пока с досадой не почувствовал тяжесть внизу живота и то, какой дискомфорт приносит малейшее движение. Рюдзаки безнадежно выдохнул, опуская ресницы. Оставлять Лайта одного он не был намерен — если тот проснется, то может сделать что-то компрометирующее или просто начать говорить во сне, и ненароком выдать нечто важное. Однако избавиться от напряжения в области паха все же нужно было, и как можно быстрее. Будить юношу Рюдзаки ни за что бы не согласился: мало того, что чужая реакция может быть непредсказуема, так ещё есть вероятность дальнейших коротких смешков по этому поводу. L, посмотрев на спину размеренно дышащего Лайта ещё некоторое время, перевернулся на другой бок, стараясь издавать наименьшее количество шума. Он застыл ненадолго, прислушиваясь. Знаков пробуждения тот не подавал, что позволило Рюдзаки расслабиться настолько, насколько это возможно в сложившейся ситуации. Он на автомате облизнул резко пересохшие губы и с закипающей внутри тревогой просунул руку под резинку пижамных штанов, а после обхватил возбуждённый орган практически у основания. Почувствовав сильный импульс, L молниеносно прикрыл рот свободной ладонью: пропустить хотя бы мимолетный сиплый звук означало неминуемую угрозу обнаружения. Игнорируя забившееся быстрее сердце, он сделал несколько неторопливых движений, потом с усилием надавил большим пальцем на влажную от выступившей смазки головку. В груди, подстроившейся под рваный темп дыхания, завибрировал хрип, который повторился снова во время еще одной фрикции, и Рюдзаки почувствовал, как плечи начали непроизвольно дергаться, затем подниматься, заставляя голову как бы втянуться в шею в целях защиты от всего постороннего. Через некоторое время он сосредоточенно прикрыл поблёкшие на фоне ощущений глаза и чуть ускорил движения. Сейчас стояла необходимость достигнуть оргазма как можно скорее, но L, вопреки этому, решил сделать процесс более интересным. Не отвлекаясь, Рюдзаки убрал ладонь ото рта и, чувствуя приливающую к щекам кровь, медленно облизнул подушечку среднего пальца. Это доставило намного больше удовольствия, чем он думал — было неожиданностью узнать, что нервы стали чувствительными до такой степени. После нескольких повторений дразнящих кожу касаний кончиком языка L, преисполненный энтузиазмом, прикусил указательный палец, и, пока тот едва ощутимо пульсировал, забавно покалывая, погрузил в рот одну фалангу. По телу прошлась быстрая судорога, когда он с ритмичным, чавкающим звуком начал посасывать его, грубо царапать зубами и, удерживая ими же, тщательно облизывать. Из-за сбившегося больше прежнего дыхания вскоре пришлось прекратить эти манипуляции. Он вновь предпочёл использовать руку как временный кляп, который, к сожалению, все равно не мог полностью заглушить характерные для данной ситуации звуки, непроизвольно слетающие с губ. Рюдзаки зажмурился, согнул спину сильнее, — теперь его гибкая шея вместе с прижатой к груди головой лежали чуть ли ни на самой границе между подушкой и простыней, — завёл лежащую сверху ногу назад, но не слишком далеко, и, кое-как уперевшись ею в кровать, стал довольно активно толкаться в плотно сжатый кулак. — Ммм… Хаа… Нх, Лайт… -кун. То, что он звал своего, возможно, сильнейшего противника до ужаса пошлым благодаря помутнившему рассудок возбуждению шёпотом, заставляло давиться чувством стыда, которое жгло недавно бледные щёки и вместе с тем лишь увеличивало странный азарт. Останавливаться совершенно не хотелось, однако сделать это все же пришлось. Матрас на чужой половине оглушительно громко, как показалось L, заскрипел, отчего тот вмиг застыл, ещё сильнее зажав себе рот и, не моргая, поднял встревоженный взгляд таким образом, будто пытался заглянуть себе за спину, при этом не оборачиваясь. Немного выпрямившись, он постарался сосредоточиться, чтобы привести слишком шумное дыхание в норму, сделать его ровным, словно сейчас он спал, но легкие рьяно противились, раз за разом сжимаясь до режущей боли, одновременно выталкивая частые хрипы, насколько только можно приглушённые ладонью. — Рюдзаки? — чуть осипшим шепотом позвал Лайт, повернувшись к тому лицом и лениво приоткрыв один глаз. L с силой сжал зубы и с нарастающим отчаянием зажмурился. Единственное, о чем он сейчас думал, было лишь дрожащее внутри желание, чтобы юноша снова лег спать. Быть пойманным в такой ситуации было высшей степенью унижения, поэтому Рюдзаки был готов на все, только бы Лайт ничего не заметил. К тому же, существуют подозрения, что тот может увидеть в происходящем прекрасную возможность для воплощения своих уже давно очевидных желаний и просто сорваться, не справившись с эмоциями: всё же Лайт часто был импульсивен и нередко следовал красивым словам чувств, а не разума. Рюдзаки бы отбился, разумеется, однако осадок остался бы. Лайт с подозрением нахмурился: всё было слишком странно. L, который привык спать на правом боку, сейчас лежал на левом, причем его тело выглядело неестественно напряжённо для состояния сна и просто сквозило отчаянной собранностью, как если бы тот шёл по тросу, боясь упасть в пропасть; дыхание также было слишком рваным для обычного темпа. Поначалу он подумал, что виной всему кошмар, во время которого Рюдзаки мог инстинктивно перевернуться, стараясь уйти от опасности, сжаться с целью защиты и сдавленно дышать по той же причине, но такое объяснение показалось неправдоподобным. Подкидывая в голове скорые мысли, он в конце концов догадался, что именно происходит, и по какой причине Рюдзаки так громко шуршал простыней, а кровать то и дело проминалась сильнее, звонко поскрипывая. Подобное происходило на глазах Лайта первый раз, поэтому изначально он находился в полнейшем замешательстве. Что именно можно или следовало сделать в таком случае? Сделать вид, что вновь уснул или, наоборот, попросить удалиться в ванную? Тут на губах заиграла довольная усмешка, а в глазах зажегся весьма странный огонёк. Теперь-то он отыграется за все те моральные издевки с чужой стороны. Лайт бесшумно приблизился ко всё ещё играющему роль спящего человека Рюдзаки, пододвинул свою подушку поближе и осторожно, чтобы не напугать, обнял со спины, крепко прижимая к груди. Тот едва вздрогнул, распахнув глаза. — Лайт-кун? — поразительно спокойно спросил он, убрав руку ото рта. — Почему ты не спишь, Рюдзаки? — притворно сонным голосом поинтересовался второй, едва сдерживая рвущийся наружу смех. — У меня ведь бессонница, ты же знаешь. — Правда? А мне кажется, причина в другом, — поддразнивал Лайт. L ожидаемо промолчал, а он продолжил: — Рюдзаки, можешь дать мне леденец? Я бы и сам взял, но тебе ближе. — Ты не любишь сладкое, Лайт-кун. Детектив уже мелко дрожал из-за возросшего ввиду резкой остановки желания снять напряжение, а его голос, похоже, вот-вот сорвётся на сухой хрип. Лайт всё это чувствовал и слышал, потому и не спешил прекращать своё небольшое представление. — Зато я люблю фрукты, — безжалостно гнул он свою линию. — Дай, пожалуйста, яблочный. «Никогда бы не подумал, что попаду в столь нелепую ситуацию, но сейчас я бы остановил ход времени, только чтобы это не заканчивалось. Как бы я хотел увидеть твоё лицо в данный момент, Рюдзаки». L прерывисто выдохнул. — Я не могу, Лайт-кун. — Почему? — будто обижено отозвался тот уже дрожащим от забавы голосом. — Просто не могу. От такого злого тона Лайт тихо улыбнулся и, чувствуя свою безоговорочную победу, ненадолго уткнулся лбом в чужой затылок. — Ты действительно ведёшь себя как ребёнок, Рюдзаки. Думаешь, я не понял, чем ты занимаешься? Рюдзаки не пришлось подбирать какой-либо ответ — Лайт, воспользовавшись недолгим замешательством, с завидной быстротой движения настойчиво протолкнул свое колено между его несколько расставленных ног. Тот чуть поморщился и резко выдохнул от внезапно появившегося давления в интимной зоне. — Лайт-кун… Не смей. — Я не буду делать это за тебя, а лишь увеличу получаемое удовольствие. Лучше не отвлекайся, иначе ничего не выйдет. До того как Рюдзаки успел что-либо сказать, Лайт, немного отдалившись, задрал под одеялом чужую кофту до самой шеи и, подняв смеющийся взгляд на чёрную макушку, дразняще медленно провел ладонями по почти прямой спине. L выгнулся дугой, подсознательно стараясь уйти от нежелательных прикосновений, и коротко, но шумно втянул приоткрытым ртом выбитый из лёгких воздух. — Давай же, — призывающе прошептал юноша, оглаживая острые лопатки. — Терпеть будет достаточно тяжело, а уйти я тебе не дам. По телу стали пробегать волны неконтролируемой дрожи, и разум уже почти перестал функционировать так, как должен был. Лайт прав — выбора у L особо не было: либо отказаться от всего этого и ждать, пока возбуждение отступит, либо плюнуть на нормы морали и просто позволить себе мастурбировать в чужом присутствии до самого момента удовлетворения. Рюдзаки с болезненным выражением лица закрыл глаза и вновь обхватил возбужденный орган. Уже по инерции прикрыв рот ладонью, он начал едва двигать рукой, пока кровь приливала к щекам еще больше, а Лайт неспешно ласкал его грудь и тонкие ключицы. Слишком сильное желание достигнуть конца вместе со жгучим чувством стыда подстрекали действовать как можно быстрее, и Рюдзаки подчинился. Начав скользить по всей длине, он едва слышно стонал, чуть ли не плавясь под чужими ладонями, уверенно обследующими его дрожащее тело. Однако такой реакции Лайту показалось мало. Он лишь на мгновение приподнял колено, надавливая сильнее, и одновременно с этим быстро поцеловал чужой затылок, отчего L довольно громко вскрикнул — ощущения были слишком многогранными. — Перестань, Лайт-кун. П-перестань… — сдавленно выдавил тот, не замедляя темп. — Ты действительно хочешь, чтобы я остановился? — насмешливо спросили, усмехаясь. — Я так не думаю. Перестань отрицать факт того, что тебе приятно. Лайт не спеша провёл по чувствительной коже горячим языком, вырывая из Рюдзаки жалобный стон. Довольный результатом, он стал опускать руки ниже, на чужой живот, в то же время бережливо целуя место чуть ниже затылка. L ожидаемо заволновался, однако фрикции не прекратил. — Лайт-кун, не... Хах... Не вздумай... Спускаться ниже. Он чувствовал, что не выдержит дольше нескольких минут, поэтому, часто дыша, сделал движения более резкими и быстрыми, а вздохи — более громкими. Пришлось убрать руку ото рта и вцепиться в подушку пальцами, стараясь инстинктивно сжаться сильнее. — Неужели тебе настолько приятны мои прикосновения? — горячо прошептал Лайт почти на ухо L, который тут же ответил ему коротким стоном. Ему и не требовался полноценный ответ. Основной задачей было возбудить Рюдзаки настолько, насколько возможно. Слушать его голос, обычно беспристрастный ко всему происходящему, что стал намного более чувственным и словно живым благодаря отравляющему разум возбуждению; чувствовать, как гибкое тело извивается под ладонями, но не может вырваться, несмотря на все отчаянные — только для вида — старания — все это для юноши было сродни бриллиантовой награде за стальное терпение и все те проверки на прочность, начиная от открытых обвинений в его адрес, заканчивая "прекрасным" украшением на запястье. Человек, чьего инициала боялись все преступники мира, сейчас то жалобно всхлипывал, то приглушенно вскрикивал, стеная на разных тональностях. Вот он протяжно промычал, когда сжал эрекцию сильнее, а теперь выталкивал из-за плотно сжатых губ короткие звуки, напоминающие редкую дробь. Лайт уже вылизал почти всю тонкую шею, на которой выступил солоноватый пот, и теперь просто опалял её жарким дыханием, тоже сбившимся из-за растущего с каждой секундой собственного возбуждения. Осознавая, что если L не дойдет до пика в ближайшее время, он не сможет совладать с собой, Лайт снова сделал нажим коленом. Тот запрокинул голову и громко вскрикнул. — Ах! Лайт-кун... Убери ногу. Хах... Я... Ты не должен... — Видеть этого? — предполагающе закончили фразу. — Может, и не должен. Но я хочу, Рюдзаки. Хочу слушать, как ты стонешь, когда я делаю так, — Лайт погладил чужой плоский живот, отчего Рюдзаки несильно выгнулся назад и тихо всхлипнул, — или посмотреть, что будет, если сделаю так, — он прижался к нему всем телом и начал покачивать бедрами, несколько раз совершая слабые, но ощутимые толчки. Рюдзаки, что-то проскулив, дёргано повернулся лицом к нему, и то выражение, застывшее на нем, Лайт не забудет никогда. Приопущенные ресницы, расфокусированный взгляд с тусклой поволокой, мило покрасневшие щеки и влажные приоткрытые губы, с которых постоянно срывались вздохи и хрипы. Его волосы, раскиданные по всей подушке, липли ко влажному от выступившей испарины лбу, шумное дыхание и торопливые движения рукой под одеялом с едва слышимым чавкающим звуком — все это возбуждало до помутнения в глазах и ноющего ощущения внизу живота. В попытке отвлечься от пульсирующего в висках желания, Лайт с молчаливым отчаянием впился в чужой рот жадным поцелуем, стоявшим на грани укуса. Рюдзаки протяжно промычал и закрыл глаза, пока Лайт ловко обвивал его язык своим, тёрся об него и влажно скользил, совершенно не заботясь о факте несвежего дыхания после сна. Чтобы отвечать на ласку было более удобно, L постарался как можно сильнее развернуться, чувствуя, насколько горячим было чужое и его собственное тело. В голове билась только одна мысль: лишь бы это не заканчивалось. Ему было ужасно жарко не только из-за одеяла, но из-за удовольствия, даримого чужими губами и нежностью прикосновений. Лайт, бесшумно вдыхая между поцелуями, вновь упёрся коленом в область между ног уже содрогающегося от близящегося наслаждения Рюдзаки, но теперь оставил её в таком положении, одновременно с этим водя тёплыми ладонями по чужому, часто вздымающемуся и опадающему животу. L с характерным звуком разорвал поцелуй, чтобы умоляюще, с танцующим в глазах страхом посмотреть на него. — Хах... Ах! Нет... Нет, убери, Лайт-кун, убе... Нх! Он в панике заелозил в попытке избавиться от слишком сильного давления, но Лайт только крепче прижал его к себе, лишая этой возможности. — Давай, — почти в приказном тоне прошептал тот. Лайт спустился чуть ниже и с хищной ухмылкой вцепился зубами в чужой загривок. Рюдзаки громко вскрикнул, содрогнулся всем телом и резко сжался, с усилием подтягивая ноги к груди. Наблюдая, как L периодически потрясывает, юноша, довольный своей работой, отдалился и шумно выдохнул, а затем принялся бережно зализывать место укуса, всё ещё удерживая детектива. Тот ничего не соображал и практически ничего не видел — вся комната расплывалась и искажалась, как под водой, его мелко колотило, и единственное, на что пока были силы — громко втягивать ртом воздух, а левой рукой вполсилы сжимать подушку. Он аккуратно, стараясь не испачкать ни одежду, ни простынь достал липкую ладонь из пижамных штанов и положил её тыльной стороной под одеялом рядом с грудью. — Лайт-кун, — свистяще позвал L, — иди в туалет. — Тебе быстрее. Голос стал шершавым и сдавленным, словно горло разом пересохло. Лайт перестал обнимать Рюдзаки, но тот помедлил. — Что если теперь я заставлю тебя мастурбировать при мне? — с неприкрытой угрозой спросил L, на что в ответ услышал, как юноша саркастически улыбнулся. — Ты этого не сделаешь, Рюдзаки. Ты прекрасно знаешь, что я могу сорваться, а такое не входит в твои ближайшие планы, верно? Мрачно промолчав, L всё же встал с кровати и ушёл в ванную, где решил сделать все необходимые с утра процедуры сразу. Его повседневная одежда уже лежала там, как и одежда Лайта, поэтому проблем с переодеванием не возникло. Когда он вышел, сразу опустил глаза в пол, останавливаясь на ковре посреди комнаты, в то время как чуть сжавший кулаки Лайт быстрым шагом прошёл мимо и закрыл за собой дверь. Рюдзаки был неподвижен не слишком долго — образовавшийся буквально за одно мгновение стыд заставил сцепить зубы и с легким оскалом понурить голову сильнее обычного. Горло так и чесалось издать тихий рык досады, ведь то, что Лайт увидел и в чем принимал непосредственное участие было недопустимым; дикостью, которая просто не имела право на существование. Но смущение было вызвано не только благодаря чужой стороне: собственное поведение сильно удивило, если не напугало. Разве он не должен был вскочить с постели, твёрдо сказать «нет» или в крайнем случае ударить? Почему ничего из этого не произошло? Рюдзаки осторожно пощупал место укуса. Крови не было, но кожа вокруг саднила, и на ней наверняка остались следы зубов. Теперь придется держать голову более или менее ровно, чтобы волосы закрывали эту область. Он, всё ещё потирая шею, посмотрел в объектив камеры, висевшей в углу. Ватари всё видел. Не мог не видеть — L сам сказал ему быть за мониторами столько времени, сколько тот сможет высидеть, а мужчина, ввиду своей ответственности за данное им слово, был готов вставать за час или два до того, как проснется Рюдзаки. Однако того сейчас волновал не предстоящий с помощником диалог по очевидному поводу, а Лайт. Точнее, его отец. Если Соитиро наблюдал за недавно происходящим, у юноши с вероятностью в девяносто девять процентов будут колоссальные неприятности. L прекрасно помнил тот день, когда мужчина позвал парня на приватный разговор на следующий день после его, Рюдзаки, вольности в виде опущенной на чужое плечо головы. Простой жест благодарности за оказанную вовремя поддержку, но дело было скорее в другом, ведь после этого Лайт начал неспешно поглаживать щёку самого Рюдзаки, который совершенно не сопротивлялся, а даже наоборот — накрыл его руку своей. Вряд ли кто-то в здравом уме мог принять подобное действие и тот взгляд со стороны Лайта за обычное дружеское внимание. Вот и Ягами-старший не стал игнорировать странное поведение сына. Однако Рюдзаки не спрашивал юношу, что именно тот сказал тогда. Почему-то он вдруг подумал, что эта деталь очень зря осталась незамеченной. Она, должно быть, очень важна. Рюдзаки задумчиво прикусил ноготь и уставился отрешённым взглядом себе под ноги. «Когда Лайт-кун вернулся, он выглядел мрачно и почти ничего не говорил. Зрачки были сужены чуть больше нормы — сказанное отцом взволновало его; в глазах почти не было блеска — был задумчив, причем сильно, ведь мне приходилось по несколько раз звать его. Он стучал пальцем по столу... Лайт-кун всегда так делает, чуть покачивая ногой на весу, в случаях, когда его что-то тревожит. Также я заметил, что в последнее время он стал часто озираться на отца, если я приближаюсь к нему или просто веду беседу. Боится? Нет, для этого нет никаких предпосылок — у Лайта любящая и заботящаяся о нём семья. Всё намного проще». L едва прикрыл глаза и сжал зубы сильнее. «Ягами Соитиро — человек других моральных устоев. Он не потерпит, чтобы его сын спал с парнем и предпримет всё возможное, чтобы избежать дурной славы своей семьи и себя лично. Во время их разговора должно было прозвучать что-то, что могло отбить у Лайт-куна желание продолжать начатое. То, чем он не смог бы пренебречь. Для обычного подростка самое главное в жизни — семья. Вот на чём строились условия». Лайт вышел из ванны и застыл на мгновение, удивлённо рассматривая спину неподвижно стоящего L, который за всё это время не сдвинулся с прежнего места. «Лайт-кун должен был перестать проявлять ко мне недвусмысленные знаки внимания, иначе Ягами Соитиро больше не будет считать его своим сыном. Вот что могло ударить по нему так сильно». — Рюдзаки? Юноша сделал осторожный шаг к детективу. — Почему ты не сказал мне, Лайт-кун? — с тихой злобой спросил Рюдзаки, застав того врасплох. — О чём ты? Рюдзаки развернулся. Он в одну секунду оказался напротив Лайта, и, пока другой не успёл что-либо сделать, с силой вцепился в его плечо, заставляя наклониться. — Что ты можешь остаться без семьи из-за меня, — прошипел L ему на ухо. Поморщившийся от тупой боли Лайт недоумённо посмотрел на него, не понимая, как тот смог догадаться об угрозе отца. Внутри словно что-то лопнуло, в груди защемило и едко защипало. То, что Рюдзаки выяснил это, определённо не могло пройти просто так. — Я не сказал об этом, потому что ты важ... L впился короткими ногтями в чужую кожу сильнее, не позволяя договорить. — Я по определению не могу быть важнее семьи, Лайт-кун. Твои родные любят тебя намного больше, чем любой другой человек. Отвергать это непозволительно. Лайт с очевидным вызовом наклонился почти к самому лицу Рюдзаки. В глазах второго клубились тучи беззвучной злости, которая могла вырваться наружу в любую секунду, и тогда одному из них точно не поздоровится. — Ты не можешь решить, кто мне дороже, Рюдзаки. Оставь мне хотя бы право самому распоряжаться своей жизнью, раз уж я нахожусь на привязи. Юноша грубо оторвал от себя удерживающую плечо ладонь и, не отпуская её, одним движением выдернул за запястье вторую из кармана. Он поднял обе руки на уровне глаз, однако L не изменился в лице. — Как насчёт общественного мнения, Лайт-кун? Ты всегда любил быть для всех идеальным. Думаешь, теперь это получится? — Общество заботит меня не так сильно, как ты думаешь. Если я не могу договориться со своим отцом — пусть так. Переубедить его невозможно, как ни старайся. Об остальной части группы расследования я даже не задумываюсь — это не их дело. — А что Амане Миса? — задал вопрос холодным тоном L. — Она любит тебя. — Но я её — нет. Я не хочу играть с ней в то, чего никогда не будет. Детектив немного скривил губы и заметно стиснул зубы. Чужие слова казалась сущим бредом. — Уйди. Лайт чуть приподнял брови, но с места не сдвинулся. — Я сказал, пошёл вон, Лайт-кун, — повысил голос L, начав вырываться из цепкой хватки. — Никуда я не пойду, — уверенно отчеканил тот, с трудом продолжая удерживать Рюдзаки. — Упрямый ребенок. Оцени последствия всего того, что ты творишь. — Я прекрасно знаю эти последствия, и тебе меня от них не уберечь, Рюдзаки. Это мой выбор. Ты на него уже не повлияешь. Детектив будто пришёл в ярость от этих слов. Он резко вырвался из захвата и, не давая юноше опомниться, ударил в скулу, отчего тот по инерции отшатнулся в сторону. С тихим звоном в ушах и расплывающимся зрением Лайт закрыл один глаз и приложил ладонь к пострадавшему участку лица, а когда поднял взгляд на Рюдзаки, немного испугался. Тот страшно ссутулился, из-за чего его руки, повисшие плетями, были на уровне колен; ноги согнулись больше обычного; сам он смотрел исподлобья, и этот взор был исполнен такой злостью, что второму пришлось начать понемногу отступать назад. Лайт действовал осторожно. Он боялся даже отвести глаза в сторону, так как, по его мнению, L может броситься на него, как охотничий пёс на добычу. Тот же просто стоял на месте, не шевелился, почти не моргал и только глубоко дышал, выдыхая не то с тихим рычанием, не то с хриплым стоном. Лайт упёрся спиной в стену почти рядом с коротким проходом к двери, обещающей верное спасение, и застыл на несколько мгновений, продолжая смотреть на представшего перед ним в таком странном свете Рюдзаки. — Вон. Пошёл прочь, Лайт-кун. Обжигающая внутренности ненависть пропитала клокочущий голос, словно молоко — хлеб, и теперь Лайт не видел иного варианта, кроме как уйти, пока у него целы все кости. Он аккуратно скользнул к выходу и уже надел обувь, но как только ладонь легла на металлическую ручку, остановился, грустно склонив голову. Рюдзаки увидел эту заминку, однако предпочёл просто молча ждать, когда его, наконец, оставят одного. — Извини, Рюдзаки, — горько усмехнулся Лайт и обернулся через плечо, — но один ты больше не будешь. А я больше не намерен убегать. Детектив только моргнул, словно обращались вовсе не к нему. Лайт стал медленно, шаг за шагом приближаться к нему, удерживая хрупкий зрительный контакт, разрыв которого мог сослужить службу спускового курка. — Ты стараешься поступить так, чтобы мне было лучше, но, если прогонишь меня, эффект будет обратным. Рюдзаки немного распрямился, отчего-то внимательно слушая и не повторяя свои недавние слова. — Тебе вовсе не хочется, чтобы я уходил, — размеренно говорил Лайт, покачивая головой. — Тогда ты снова погрузишься в одиночество, а это не самая хорошая перспектива, верно? Он был в паре метров от L, который с неуловимой тоской следил за ним, пока в голове наперебой кричали два голоса, уверявших либо грубо оттолкнуть оппонента, либо дослушать монолог до конца. Лайт чувствовал себя кем-то вроде укротителя диких животных: тщательно подбирая тембр голоса, его громкость, он практически не соображал, что говорит в эту секунду, ведь главное — сам факт разговора; движения должны быть плавными и неторопливыми, дёргаться или отступать нельзя; смотреть точно в расширенные до предела зрачки, не сметь отводить глаз, не думать о возможном рывке в сторону. В данный момент важна только собранность и спокойствие, иначе всё кончится не так, как планируется. — Злиться на меня из-за моего же решения глупо, Рюдзаки, — продолжал он усыплять чужую бдительность, подняв в безоружном жесте руки, чтобы убедить в безопасности намерений. — Ты и сам это знаешь, верно? Не стоит бросаться на меня, выгонять. Ты же не хочешь чувствовать себя так, как чувствовал, вероятно, всю жизнь? — Меня устраивает моя жизнь, Лайт-кун, — холодно проговорил Рюдзаки, всё так же испепеляя его взглядом. — Ложь. Лайт оказался прямо перед L, лишь десятки сантиметров разделяли их. — Вернее, может, так и было. До момента нашей встречи. От такой самоуверенности L медленно выпрямился и засунул ладони в карманы. Теперь он смотрел с недоверием и толикой любопытства, обращённым к последующим словам. Рюдзаки успокоился почти так же быстро, как вышел из себя: дыхание стало неслышным и ровным, а плечи расслабленно опустились. Лайт стал с опаской тянуться к чужой руке, до сих пор смотря в тёмные глаза. L, безусловно, заметил едва различимое движение, но решил посмотреть, что будет. — Ты на стороне справедливости, но лгать самому себе неправильно. Рюдзаки чуть дёрнулся, когда теплые пальцы обвили запястье, после чего сразу взглянул на это. — Лайт-кун, я уже давно не ребёнок, чтобы верить в красивые слова и обещания. Сказанное заставило юношу довольно усмехнуться, а тревогу — покинуть голову. — Не могу знать. Ты же не назвал свой возраст. — Это информация строго засекречена, Лайт-кун. Как и большая часть сведений обо мне. — А что если я скажу, что знаю твоё настоящее имя? L с невероятным усилием проигнорировал быстро заколотившееся в груди сердце вместе с коротким звоном в ушах, таким, будто по голове ударили чем-то тяжелым, и без видимых проявлений страха искал в хитрых глазах ответ на свой вопрос. Лайт определенно любил играть с огнем, ведь иначе подобное объяснить невозможно. Подобная откровенная насмешка опущена лишь для провокации эмоций, но Рюдзаки не собирался дарить такой подарок. — Отвечу, что ты блефуешь. — И, к сожалению, будешь прав. Лайт состроил разочарованное выражение лица и делано обижено вздохнул, а Рюдзаки, недовольно хмыкнув, повёл плечом назад, заставляя отпустить его запястье. Второго это насмешило. — Да ладно тебе, Рюдзаки, — протянул он с веселой улыбкой. — Неужели пошутить нельзя? — На эту тему не стоит шутить, Лайт-кун, — хмуро осадил его L, по обыкновению прикусив палец. — Я могу умереть в любой момент, а если учитывать то, что единственным подозреваемым по делу Киры до сих пор остаешься ты, в твоем случае судьба вряд ли будет благосклонна. Тот вмиг растерял бодрость духа, устало закатил глаза и цокнул языком. — Может, уже хватит напоминать об этом? — Неужели пошутить нельзя? — спокойным голосом передразнил Рюдзаки, слабо ухмыляясь. Он довольно спешно подошёл к своей тумбочке и выдвинул верхний ящик. — Так или иначе мне придется вернуть все на свои места. Подойди, Лайт-кун. В его руке находилось то, чему Лайт был абсолютно не рад. — Рюдзаки, я ведь не уйду, пока мы не поймаем Киру. Зачем это нужно? — Для полной уверенности в твоем обещании. Рюдзаки закрепил один наручник на своем запястье, другой — на чужом, а ключ от них засунул в свой карман, после чего задвинул ящик обратно. Цепь ожидаемо громко ударилась о паркет, отчего Лайт поморщился, как от болезненного укола. L направился к выходу, и у него не было другого выбора, кроме как пойти следом. — К тому же, мне не слишком нравится перспектива твоего свободного перемещения по зданию. Я должен знать, где ты гуляешь, ешь... спишь. Последнее слово было произнесено скорее с вопросительной, нежели с перечисляющей интонацией. Лайт закрыл дверь и вымученно выдохнул, запрокинув голову, а затем пошёл по коридору за явно испытывающим его нервы человеком. — Если ты о моменте, когда я ушёл на три дня, причем, отмечу, исключительно из-за тебя, то спешу сообщить, что тогда я ночевал на три этажа выше и за время отсутствия твоего наблюдения никого не убил, — саркастически ответил он. — Теперь-то ты можешь снять их? — Прости, но от этого, — Рюдзаки показательно поднял руку с наручником, — ты не сможешь так просто избавиться, Лайт-кун. — Видимо, ничего поделать с этим я не могу? — с увядающей надеждой спросил тот . — Почему же? Чтобы отпустить тебя, мне нужно быть на сто процентов уверенным в твоей невиновности, а тебе — поговорить с отцом. Будет лучше, если Ягами-сан услышит о происходящем от тебя, чем наткнется на записи с камер. Лайт пару раз едва заметно кивнул, обдумывая возможные способы сообщить отцу не слишком приятную для того новость. Он закрыл глаза, чтобы заглушить грызущие изнутри страх и волнение, а затем размеренно выдохнул. — Договорились.