Я стану твоим медикаментом

— Лайт-кун, что это? Рюдзаки ткнул пальцем в монитор, где была открыта видеозапись с камер самого штаба, а именно — разговор Лайта и Мисы. Она стояла на паузе как раз на том моменте, когда девушка с натянуто веселой улыбкой протягивала странный клочок бумаги, который просто не мог не заинтересовать L. — Что Амане хотела отдать тебе? Лайт подъехал к нему в кресле и заглянул в монитор. — Я и сам не знаю, — сказал он, чуть качнув головой, и медленно откинулся на спинку со сложенными на груди руками. — Тогда она говорила мне, что подруга посоветовала ей одно блюдо, и хотела, чтобы я подсказал, нет ли этого в магазинах около моего дома. — Однако после объяснения ты все равно не взял листок. Рюдзаки впился в собеседника пронзительным взглядом, от которого тому стало не по себе, и приложил палец ко рту. Лайт совсем не хотел встретиться с ним глазами, поэтому просто продолжил смотреть на фрагмент видео. — Там было пусто, — объяснился тот, стараясь не передёрнуться от уставившихся на него, как всегда, по-совиному больших глаз. — Я не увидел ни следов от нажима карандаша или ручки на обратной стороне, ни чернил. Да к тому же Миса не сразу прочла название продукта, который, наверное, все знали ещё в детстве. Лайт, сам того не хотя, вызвал у Рюдзаки ещё большую заинтересованность в происходящем. — Считаешь, это было простым привлечением твоего внимания, Лайт-кун? — Других вариантов я не вижу, — ответили, небрежно пожав плечами. — Я ведь не хожу с ней на свидания уже довольно давно, ещё и за тебя вступился вместо того, чтобы принять её точку зрения. Дважды. L вновь взглянул на монитор, начав поглаживать нижнюю губу, а Лайт беззвучно выдохнул и облегченно закрыл глаза. Как же он не любил, когда Рюдзаки, застывая, как гипсовая статуя, смотрел на него дольше нескольких секунд абсолютно пустым взглядом. — Возможно, ты прав. Но тогда правда не стоило прерывать её — я не беспомощен и выдержал бы пощёчину. К тому же, я это заслужил. — Заслужил? — с удивлением спросил Лайт у Рюдзаки, а тот в это время начал есть лежавшее на столе печенье. — И чем же? — Я ведь надел на тебя наручники, Лайт-кун, — бесстрастно пробубнил L, пережёвывая сладость, несколько крошек которой уже уселись на уголках его губ. — Нет, за это ты заслужил от меня, причем не пощёчину, — сказал юноша, сделав недовольное лицо. — Тогда... — L отряхнул руки и поднял глаза в потолок, перебирая в голове возможные варианты ответа, — тем, что я провожу с тобой больше времени, чем Амане. — Уже более правдоподобно, — согласился Лайт, а затем задумчиво обхватил подбородок. — А может, она... — Что-то скрывает? — Ревнует меня? После произнесенных одновременно фраз оба удивленно взглянули друг на друга, тут же замолчав. Лайт не выдержал первым. Он едва засмеялся и с продолжительным вздохом провёл ладонями по лицу, ненадолго задерживая их в таком положении. Детектив же просто закатил глаза. — Одна версия глупее другой, — приглушенно сказал юноша, после чего опустил руки на подлокотники. — Не соглашусь, Лайт-кун. L снова обернулся к монитору и замер, а его глаза, холодные и немигающие, будто что-то искали на поставленном на паузу отрывке записи. — Амане Миса могла вернуть себе силу Второго Киры, а этот лист... — Так, нет, хватит, Рюдзаки, — грубо оборвал его Лайт, садясь прямо из-за начавшей становиться острой ситуации. — Мне совершенно не хочется выслушивать получасовую тираду о том, что я и Миса были Кирами, но потеряли свои способности во время нашего заключения. — Почему ты не сказал им? — Что? — опешил из-за резкой смены темы разговора тот. — О чём? Рюдзаки как ни в чем не бывало почесал шею и уточнил: — О Нарико Ямасите. Ты ведь тоже увидел связь, Лайт-кун, так почему не сообщил остальным? — Рюдзаки! — шикнул на него пригнувшийся юноша, встревоженно оглянувшись в поисках подслушивающих их разговор полицейских. — Желательно быть потише. L, приготовившись слушать, полностью развернулся в кресле, а его палец по обыкновению оказался прикушен. Лайту ничего не оставалось, кроме как снова выпрямиться, чтобы не привлекать лишнего внимания остальной группы расследования, однако перестать бросать косые взгляды в сторону не мог. — Сообщи я им о своей находке, отец бы сразу поехал туда на допрос, а если и нет, Мацуда бы из рассеянности сообщил об этом Мисе, которая поспешила бы оповестить о такой неприятной новости саму Нарико. И в том случае, если Кирой является именно она, мы могли её упустить и к тому же, возможно, потеряли бы ещё нескольких людей. — И что ты собираешься делать? Тот вздохнул. Раскрывать все карты не хотелось, но Рюдзаки может только из личной прихоти поднять процент подозрений из-за отказа говорить. — Я попросил Мису узнать о ней побольше через Нацуми, так как Нарико приходится той лучшей подругой детства. Миса должна будет сообщить мне необходимую информацию послезавтра, и в случае, если мы найдем что-то подозрительное, сможем привести Нарико на допрос к моему отцу. Мы уже выяснили, что Кира убивает по одному человеку через каждые три — пять дней, а значит, нам удастся предотвратить одно убийство, в случае, конечно, стабильности его графика, и, конечно, если она как-то с этим связана. Рюдзаки продолжал неотрывно смотреть на Лайта, прикусив палец, и в какой-то момент второму показалось, будто в немигающих глазах с искрами щёлкнуло приятное удивление. — Поразительно, Лайт-кун, — тихо проговорил детектив. — Ты действуешь умно и осторожно, избегая возможных потерь. Ты смог придумать план действий быстрее меня. В какой-то степени ты даже превосходишь меня. После непродолжительно ступора Лайт самодовольно ухмыльнулся. Ему очень польстили слова L, ведь тот никогда не думал признавать кого-то лучше него самого, о чем говорил ставший серьезным, даже слегка обиженным взгляд, что был задумчиво возведён в потолок. Лайт едва поморщившись протянул к бледной щеке руку с целью стряхнуть уже успевшие намозолить его глаза крошки, которые второй либо не замечал, либо просто привык не вытирать рот после еды. От неожиданного прикосновения Рюдзаки тут же покинул свои мысли и сконфуженно посмотрел в сторону занятых своими делами полицейских, пока Лайт, явно издеваясь, слишком медленно проводил пальцами по едва покрасневшей коже. — Лайт-кун, если ты не заметил, мы не одни, — по-смешному строго пробубнил L, не желая встречаться глазами с хитро улыбающимся Лайтом. — Ты смущаешься? — невинным тоном спросил тот со склонённой на чужой манер головой, однако быстро закончил игру подражания. — Это ведь ничего в себе не несущий дружеский жест. — Ты поговорил со своим отцом? — А ты умеешь отходить от темы, — со вздохом подметил Лайт, снова откидываясь на спинку. — Пока нет. Могу сделать это сейчас, если нужно. — По правде говоря, я вообще не хочу, чтобы ты рушил отношения со своей семьей. Рюдзаки вмиг сделался грустным: будто вспомнил что-то из прошлого, далекого, но до сих пор четко отображающегося на пленке его памяти. Что-то, о чем юноша, очевидно, навряд ли узнает, а Рюдзаки не захочет вспоминать этот период жизни вновь. L подтянул колени ближе к груди и положил на одну из своих ладоней подбородок, смотря матовыми глазами на Лайта, который теперь выглядел слегка виноватым, хотя сам не знал, почему. — Твой отец очень хороший человек, Лайт-кун. Как твой родитель он знает, какая жизнь для тебя будет лучше. Может, прислушаешься к нему? — Не могу, — выдохнул тот с тяжестью в груди и уставился опустошенным взором вниз. — Если я буду жить так, как он себе представляет, я потеряю кое-что важное для меня. — Гордость? — глумливо спросил Рюдзаки, усмехнувшись на секунду. Над предположением коротко посмеялись, а второго эта реакция чуть удивила. Лайт с улыбкой заглянул светлыми глазами в два чёрных зеркала напротив. — Извини, мне стоило сказать "кое-кого". Но ты прав — моя гордость тоже попала бы под удар. Некоторое время L сидел неподвижно, но потом медленно сжался на стуле и прикрыл нижнюю часть лица ладонью, оставляя видимыми только прищуренные от неподдельного смущения немного жалостливые глаза, которые перескочили на неопределённую в стене точку. Лайт недоверчиво нахмурился, а его губы расползлись в полуулыбке. Поведение Рюдзаки весьма щекотливо воздействовало на него: хотелось не то посмеяться над чужой неожиданно открывшейся чувственностью, не то подбадривающе взъерошить и так растрепанные волосы. Решив больше не издеваться над пристыженно смотрящим в сторону детективом, он, будто до этого не было сказано ни слова, протянул вперёд руку с намёком на освобождение. L ожидаемо быстро пришёл в себя и молча открыл ключом замок чужого наручника, который сразу положил на стол, словно с намеком, что через сколько бы времени Лайт ни вернулся, цепь, связывающая их, всегда дождется его, чтобы снова оплести раздраженную холодным металлом кожу. Отчасти, так и было. Рюдзаки внимательно следил за Лайтом из-под свисающей на лоб чёлки, пока тот неумолимо приближался к читающему немного смятый документ отцу. Очевидно, юноша нервничал, однако внешне не позволял разъедающему изнутри волнению вылезти наружу — только сжатые в полукулак ладони выдавали растущий в груди страх. С каждым чужим новым шагом L все отчётливее испытывал сжимающую костлявыми руками горло тоску, от которой уже нельзя было избавиться. Молчать о происходящем между ними — не лучший вариант, но рассказывать об этом ничуть не более гуманный по отношению к Соитиро выход. В итоге всё едино: при любом из этих вариантов кто-то неизбежно пострадает. Теперь остается только ждать, когда Лайт и его отец вернутся после тяжелого для них обоих разговора, который состоится, по-видимому, в наугад выбранной комнате вверх по лестнице. Мацуда и Моги провожали их недоуменным взглядом, а в конце уставились на Рюдзаки, откровенно не замечающего такого внимания. От нечего делать, он развернулся к столу и начал как-то вяло есть принесённый услужливым Ватари кусочек фруктового торта и изредка отпивать уже почти остывший чай, где уже давно растворилось не меньше пяти кусочков сахара. Нужно было хотя бы ненадолго отвлечься от навязчивых мыслей. Нужно было перестать забивать ненужным мусором голову — он мешает сосредоточиться. Если ничего нельзя сделать — лучше отпустить ситуацию. В данный момент не было иного выбора.

***

— Лайт, что-то случилось? О чём ты хотел со мной поговорить? Соитиро с беспокойством в глазах следил за тем, как Лайт с видом полного поражения тихо закрыл входную дверь и шумно выдохнул, приводя скорые мысли в какой-никакой порядок. Голова горела от бьющего по вискам волнения, пальцы мелко подрагивали, а ноги грозились вот-вот подкоситься. Мужчина заметил странное поведение сына: в похожем состоянии он видел его, только когда L приказал приставить к чужому лбу пистолет, но сейчас что-то изменилось. В полной тишине, поселившейся в заурядном номере только из-за банального незнания, что можно было сказать, Лайт медленно провёл похолодевшими ладонями по лицу, снимая с него гримасу вялого отчаяния. Поворачиваться не спешил. Он совершенно не представлял себе этот диалог. Всё это время в его намерениях было обойти конфликт стороной, несмотря на неизбежность оного. Но теперь, когда они остались одни именно с целью поговорить, прорабатывать каждую фразу до мелочей было некогда, и рано или поздно так или иначе придётся выбить из себя несколько слов, пусть даже внутри всё будет дрожать и рваться от эмоционального напряжения и, как обычно, суровых, пронзающих сердце насквозь темно-кофейных глаз. — Лайт? Он нехотя развернулся. Блёклая нервозность на относительно спокойном лице, тяжелый взгляд, мигом упавший на пол, так и не успев встретиться с чужим, неуверенно поджатые губы и низко опущенная голова — вот та картина, которую увидел Соитиро перед тем, как Лайт, переступая через себя, заговорил немного сиплым от внезапной сухости во рту голосом: — Помнишь наш последний разговор? О том, что если я не перестану… — он запнулся, подбирая более подходящее название происходящему, — вести себя неподобающим образом, тебе придется принять крайние меры? Мужчина сразу насторожился и недобро нахмурился, в тот момент как Лайт свистяще выдохнул от ощущения, словно в груди все скрипит, рвётся, а лёгкие, сдавливаемые острыми ребрами, не могут вобрать в себя необходимое количество кислорода. — Лайт, что ты имеешь в виду? Юноша поднял на отца исполненный тоской взгляд из-под несколько опущенных ресниц, что изредка подрагивали. — Это наш последний разговор. Соитиро ошарашенно приоткрыл рот, однако ему не позволили начать говорить. — Я ослушался тебя, папа, — Лайт выдавил из себя болезненную полуулыбку. — Ослушался трижды. Это было лишь моей инициативой, не Рюдзаки. — Лайт… — изумленно выдохнул мужчина. Он сделал один шаг впёред, желая не то подойти к сыну, не то сделать вид, что хочет, и вновь остановился на месте, немного раскинув руки в вопросительном жесте. — Этого не может быть. Я… Я не видел на записях ничего такого. «Удивительно, — горько посмеялся про себя Лайт. — С какой уверенностью он тогда говорил мне о последствиях, а сейчас так отчаянно старается не верить моим словам. Как иронично, папа». Он медленно закрыл глаза и на секунду поморщился. Удержать истинные эмоции представлялось не так просто, как предполагалось. — Ты и не мог там ничего увидеть, — со спокойной грустью ответил он, не смотря на отца. — Мы подделывали записи, редактировали их, иногда удаляли, ставя на их место старые, изменив дату и внеся ещё несколько правок. — Мне всё равно. Пока я не увижу этого по камерам — не поверю, — продолжал отрицать очевидное мужчина, быстро качая головой. — Покажи мне ту видеоза... — Я целовал его, — быстро бросил Лайт. Он вдруг запрокинул голову и судорожно втянул в себя воздух приоткрытым ртом, часто моргая, чтобы не позволить лишней влаге спуститься по щекам к подбородку. Сейчас ему не нужна была жалость отца; его целью является заставить того поверить, что больше не будет как раньше. Для этого нужно взять себя в руки и говорить насколько только можно уверенно, не сменяя холод голоса при виде скорбной гримасы на лице отнюдь не чужого тебе человека. Бесспорно, задача тяжелая, но необходимая к выполнению. — Я целовал его так, — продолжил юноша, вставая как прежде, — что забывался, где нахожусь. Так, что он стонал мне в губы, а я лишь увеличивал напор. — Лайт... Соитиро пребывал в шоке, его лицо исказила гримаса не то ужаса, не то отвращения. Он не верил в это. Не мог поверить, что его сын, для которого не было ничего важнее собственного безупречного авторитета в обществе, избрал для себя такой путь. Но разве подобные отношения могут считаться правильными или нормальными? — Я… — Лайт зажмурил глаза и отвернулся, словно в ожидании удара, а затем, чуть оскалив зубы, буквально вынудил себя продолжить: — Я не откажусь от него, папа. Не услышав ни злобного возгласа, ни глухого вздоха со стороны отца даже через несколько десятков секунд, он мельком взглянул на того и тут же передёрнулся. Мужчина вернул себе повседневный строгий вид, его лоб больше не морщился от досады, а взгляд, каким он взирал на сына, был прозрачно ледяным; настолько, что, казалось, тонкие иголки поочерёдно впивались в и так стеснённую давящей болью грудь юноши. Однако ещё большую роль играла трещащая в ушах тишина. Лайт гадал про себя: отец теперь его ненавидит? Может, презирает? Или все вместе? В горле встал ком, проглотить который не представлялось возможным: после каждого сокращения гортани он лишь увеличивался и словно специально выдавливал слезы наружу. Он и не знал, насколько может быть больно признаваться самым близким в жизни людям в том, что теперь ты будешь счастлив с другим человеком. Так и не проронив ни одного слова, Соитиро размеренным шагом направился к выходу из номера. Он обошёл понурившего как можно ниже голову Лайта, будто его там и не было вовсе, и перед уходом застыл в проеме, держась за ручку двери. — Чтобы ноги твоей в моём доме не было, — почти выплюнул мужчина. Дверь закрылась тише, чем ожидал Лайт, а шаги отдалялись так же быстро, как он себе представлял. Всё тело оказалось парализованным: на попытку сдвинуться с места ноги не отозвались, зато пальцы непроизвольно сжались в кулак. Несмотря на то, что расчёт был именно на такой исход, легкие сжались до режущей боли, отчего скрипящий хрип под сильным давлением протолкнулся сквозь крепко сжатые зубы, а горькое сожаление стало нещадно кусать нос изнутри. Лайт болезненно оскалился и прикрыл глаза ладонью. Горячие слёзы против воли побежали по щекам вниз. Больше не в силах стоять на месте, он вжался в позади стоявшую стену и медленно сполз по ней, подтягивая к себе согнутые в коленях ноги. Пока из груди вырывались звуки, похожие на сдавленный кашель, вместе со звонкими всхлипами, в идущей от эмоций кругом голове оседало одно только волнение за маму и сестру. Лайт не увидит, как они отреагируют на новость, что он больше не вернётся домой, не услышит голоса мамы, заботливо интересующейся о его успехах в институте и не сможет обнять сестру, которая придёт к нему в комнату за помощью в понятии очередного уравнения. Лайт закрыл лицо руками и сжался всем своим существом, стараясь с молчаливым отчаянием отгородиться от всего мира. На душе было так тоскливо, что он едва не стонал от этой боли, отдающейся сильной горечью на языке, как если бы он тщательно пережевал гойя. Хотелось выплюнуть несуществующую мякоть, но Лайт понимал, что пользы это никакой не принесёт. Нужно просто перетерпеть; сжать зубы до боли в деснах и молча переждать, насколько бы тяжело ни было. Тихий скрип двери остался незамеченным, шаги — неуслышанными, и даже расплывчатая тень, постепенно нависшая над сжавшимся силуэтом, была проигнорирована. Прикосновение вечно прохладной ладони к опущенной голове, лежавшей на скрещенных на коленях руках, пустило по телу ещё одну волну дрожи — теперь, от неожиданности. Подёргивающееся плечо осторожно сжали тонкие пальцы, а затем незваный гость опустился рядом и уткнулся лбом в чужой висок. Когда Лайта притянули ближе, обнимая, он не сопротивлялся — одна только поступь и запах волос уже рассказали ему, кто пришел его навестить. — Лайт-кун, всё будет в порядке, — отчего-то сломанным голосом прошептал Рюдзаки практически в чужую скулу. — Твой отец по-прежнему любит тебя. Его поведение обусловлено лишь оправданной ситуацией защитной реакцией. Лайту захотелось ударить его: неужели L и вправду считает, что возможно поверить в подобный бред? Он подумал было сказать это, но не смог. Рюдзаки внимательно прислушивался к каждому хриплому вздоху и скрипу зубов, и чем чаще эти звуки сменяли друг друга, тем сильнее ему хотелось впиться ногтями в расползающуюся в области собственной груди боль, колющую и рвущую его на куски. Он чувствовал свою вину за произошедшее. Если бы не это глупое, наверняка недолговременное увлечение друг другом, их жизни не покатились бы по наклонной: Лайт бы не лишился уважения отца и остался для всех окружающих тем безупречным во всем сыном, которого так сильно любит его семья, а Рюдзаки как и раньше довольствовался бы привычным ему одиночеством, с которым он жил бок о бок с раннего детства. Именно L должен был прекратить все это еще в самом начале. Именно на него была возложена эта ответственность. «Глупый ребенок. Как долго ты собираешься продержаться, зная, что твоя семья будет переживать за тебя? Твоя сестра и мать узнают причину твоего ухода из семьи не от тебя лично, верно? Ты не станешь звонить им или писать СМС. Слишком горд… Как и самоуверен: веришь, что сможешь принять факт отвержения со стороны отца так просто, согласиться с ним или просто забыть. Так не получится, Лайт-кун. Не получится, как бы ты того ни хотел». — Лайт-кун... — Молчи, — перебил того изодранный слезами голос. — Просто молчи. L медленно склонил голову, подчиняясь. Он хотел было встать, чтобы уйти и не мешать Лайту побыть наедине с собой, но как только попытался сделать это, тот схватил чужое предплечье и потянул вниз, заставляя резко опуститься обратно. Рюдзаки едва успел выставить в сторону руку, которая и послужила точкой опоры, после чего удивленно взглянул на юношу, чьи пальцы до сих пор удерживали его. Он не мог видеть лица Лайта, да и не хотел: представления по этому поводу вряд ли были ошибочными, а удостовериться в них не хотелось. После очередного содрогания тела, Рюдзаки снова притянул того к себе, зажмуривая глаза от сравнимой с чужой боли. Лайт чувствовал, как тот поглаживал его по волосам, иногда зарывался в них и как по не понятной ему причине начал слегка раскачиваться из стороны в сторону, будто убаюкивая тихую печаль, однако из-за истраченных под чистую эмоций сил ответить на подобное совсем не осталось, и он мог только более или менее размеренно дышать с легким присвистом, благодаря про себя L, что хотя бы не пытается поговорить с ним на тему произошедшего. То, что Рюдзаки находится здесь — единственный положительный для Лайта аспект в сложившейся ситуации. Даже не так важны его утешения: он мог просто сидеть рядом, стоять посреди комнаты, делать что угодно — факт его присутствия это не отменит. Сейчас он хочет верить, что всё это было не напрасно, и Рюдзаки предоставит доказательства. Ответственность за весьма удручающее состояние парня полностью лежит на нём, поэтому он готов сделать всё возможное, чтобы загладить свою вину. Даже если этим "всё" окажется что-то, идущее вразрез его с принципами.

***

Остаток дня пробежал незаметно для всех. То ли оттого, что после возвращения Рюдзаки вместе с выглядевшим абсолютно потерянным Лайтом, который, казалось, даже не понимал, куда идёт, каждый из присутствующих в штабе с головой ушёл в свои мысли, и никто из них практически не разговаривал друг с другом, то ли из-за слишком усердного поиска информации, которым все так внезапно занялись совсем не для отстранения от собственных волнений. Рюдзаки время от времени поглядывал на Лайта, молчаливо интересуясь, чем тот занимается, и всякий раз, когда так делал, удивление росло вместе с любопытством в геометрической прогрессии. Если бы он посмотрел на этого человека, не зная о произошедшем всего несколько часов назад, вряд ли бы подумал, что юноша испытал сильный стресс. Лайт выглядел необъяснимо спокойно, его движения не были рваными, грудь размеренно поднималась и опускалась в такт неспешному дыханию; он был полностью расслаблен, и только покрасневшие от слёз глаза и края нижних век напоминали о недавнем состоянии. Быстро печатая, тот отвлекался только чтобы отпить немного горячего кофе, принесённого Ватари вместе с многочисленными десертами для L, а затем снова возвращался к работе с тихим, но усталым вздохом. Рюдзаки видел только два возможных варианта: либо Лайт просто восхитительно покрывает наверняка не растворившуюся до конца обиду равнодушием, либо эффект от сказанных отцом слов оказался слишком недолгосрочным. Однако во второе нельзя было так просто поверить, ведь реакция на последнюю фразу Соитиро была более чем однозначна; Рюдзаки не сомневался в этом. Он наблюдал за их диалогом, слышал каждую эмоцию во встревоженных голосах и каждый хриплый вдох мужчины после очередного факта из жизни Лайта, а когда L увидел, как последний, закрыв лицо руками, обессиленно сползает по стене, больше не мог оставаться простым наблюдателем. Никто не думал спрашивать, куда он так стремительно рванул, чуть ли не бегом, а тот и не думал объясняться. Просто поступил так, как должен был, однако до сих пор не видел в нынешнем спокойствии Лайта своей заслуги. Более того, L считал виноватым именно себя. Это противное чувство отягощало, оно словно замкнулось вокруг шеи ошейником, выдавливая изнутри остатки уверенности, но как бы он ни старался, не мог найти способ снять его с себя. Рюдзаки, напрочь забыв о возможном следе зубов на затылке, траурно склонил голову, отчего стеклянные глаза скрылись за волосами, а после сжал колени чуть сильнее. Услышь Лайт такие мысли, он бы наверняка отвёл от него раздраженный, может даже уставший взгляд, призывая больше не затрагивать эту тему, и затем, немного скривив губы, просто продолжил печатать. Он неожиданно для себя почувствовал, как внутри что-то дрожит и начинает постепенно ломаться, как грифельный карандаш, куски корпуса которого глубоко впиваются во все близ находящиеся внутренности, отчего те начинают саднить, как после прижженного солью ожога. Представлять, как тот по приходе в номер скажет об изменившимся за небольшой отрывок времени решении, а после уйдет, но теперь уже не на несколько дней, как случалось раньше, оказалось нестерпимо тяжело. Рюдзаки в который раз подумал, что был неопровержимо прав: лучше действительно не подпускать никого к себе даже на отдалённую дистанцию, а заводить разговор следовало только на деловые темы. — Господа, — начал он тихо, но отчётливо, поднимая голову, — уже довольно поздно. Наш рабочий день подошел к концу, поэтому всем вам не помешает отдых. В случае непредвиденного происшествия позвоните Ватари, он передаст мне ваши координаты. Рюдзаки слез с кресла, едва не наступив на покачивающуюся невысоко над полом цепь, и поплелся к лифту; Лайт безропотно последовал за ним, хотя и не чувствовал сильной усталости и готов был порыться в документах немного дольше. L не удивился абсолютной тишине после своего заявления — полицейские не рискнули бы произнести обыденное пожелание на ночь, ведь любое обращение к детективу или Лайту могло послужить болезненным напоминанием Соитиро о недавней, отнюдь не радостной для него новости. Всё же, его сын подставил под удар не только свою собственную репутацию, но и репутацию всей семьи ради отношений, которые мужчина считал неестественными и просто недопустимыми. Он бы наверняка сделал все возможное, чтобы разрушить их связь, но сейчас у него просто не было на это сил. По крайней мере, Рюдзаки именно так представлял себе мысли шефа полиции, пока тот, как угрюмая, заброшенная всеми тень, сидел на диване с сутулой спиной и, поднеся ко рту сжатые в замок ладони, взирал абсолютно отсутствующим взглядом в пространство перед собой. Детектив отметил, что Лайт даже не подумал обернуться на отца по пути: он просто зашёл в прибывший за короткий срок лифт сразу после самого Рюдзаки и нажал нужную кнопку. Когда они вошли в номер, L, закрыв за собой дверь, осторожно, но быстро схватил двумя пальцами чужой рукав, на что Лайт инстинктивно обернулся. — Лайт-кун, — произнёс Рюдзаки тише обычного после небольшой паузы, — мне жаль, что твой разговор с отцом завершился столь неблагоприятным образом. В сложившейся ситуации присутствует моя вина, — тут он поднял другую ладонь вверх, останавливая юношу, что уже собирался поспорить. — Я допустил ошибку, вынуждая тебя пройти через это. Именно поэтому я постараюсь сделать всё возможное, чтобы твоё ментальное состояние пришло в норму. Тот поднял бровь, будто бы оценивая предложение, а после слабо улыбнулся. Он начал неспешно оттеснять Рюдзаки к двери, отчего последнему пришлось отпустить его рубашку. В момент, когда L прижался спиной к твердой поверхности, вынуждающей немного выпрямиться, он со злостью на Лайта почувствовал брезжущую внутри живота тревогу от масляного взгляда ореховых глаз, дразняще медленно скользившего по его лицу, которое с большим трудом удавалось сохранять холодным и апатичным. Лайт ненадолго остановился на бесцветных губах, после чего взял Рюдзаки за подбородок и провёл по ним большим пальцем, немного приоткрывая их. — Хочешь сказать, я могу попросить что угодно? — уточнил он очевидно довольным голосом. Детектив спокойно моргнул и сказал: — Если твое желание имеет возможность на осуществление, проблем возникнуть не должно, Лайт-кун. Юноша сладко улыбнулся и слегка прищурил глаза. Явно удовлетворённый таким ответом, он отступил на шаг назад и, пока Рюдзаки мысленно разбирался в столь странном поведении, думая, что что-то на чужой радужке может подсказать ответ, слегка покачал головой. — Я не буду просить тебя о чём-либо, Рюдзаки. Я не хочу, чтобы ты делал что-то лишь из чувства долга или потому что это может помочь мне справиться с отрицательными эмоциями. Однако если тебе так необходим факт моей просьбы, ты можешь оказать мне большую услугу. Прошу, идём спать. Мне надоел этот день. L некоторое время продолжал смотреть на него, а после небрежно пожал плечами и направился к кровати. Отстегнув наручники, залез на неё, но в момент, когда Лайт уже зашёл было в ванную комнату, окликнул. — Не мог бы ты применить вчерашний метод, Лайт-кун? Тот забавно усмехнулся. — Я могу и утренний, если хочешь. Вспыхнувшая в один миг угроза в чужом взгляде заставила юношу якобы обиженно развести руками. — Ну, как знаешь. — Твои шутки банальны, Лайт-кун, — хмыкнул Рюдзаки, недовольно отворачиваясь к окну. — Не повторяйся.