Я стану твоим медикаментом

— Лайт-кун, сегодня я хочу остаться в номере. Лайт, сидевший в полоборота на чужом краю кровати, сразу замер от услышанного после последней застегнутой пуговицы рубашки. Он окинул удивленным взглядом устроившегося напротив ноутбука детектива, искренне не понимая, что именно должно было произойти, чтобы L, в чьих принципах было как можно скорее поймать Киру, словно тот — его личный противник, решил бы провести рабочий день в апартаментах, где возможности, связанные с расследованием, были сильно ограничены. — Это на тебя не похоже, — наконец сказал Лайт, задумчиво потирая ладони. — Разве? — чуть удивился Рюдзаки, отвлекаясь от печатания. Он приставил ко рту палец и возвёл глаза вместе с головой к потолку, будто вспоминая, являлось ли замечание оправданным какими-либо действиями с его, Рюдзаки, стороны. — Может, ты прав, Лайт-кун. В мои планы изначально не входило устраивать выходной, однако я не вижу смысла находиться в штабе перед мониторами, когда вся возможная информация уже найдена и проверена на достоверность несколько раз. Следует сказать, что это не было настоящей причиной столь стремительной смены приоритетов Рюдзаки. Он сказал правду насчет сведений об убийствах и то, что они были изучены ими вдоль и поперёк, однако вовсе не данный факт предостерёг его от спуска в штаб. L просто не хотел увидеть, как Лайт встретится с ненавистным, может, даже равнодушным взглядом своего отца, который не скажет ему ни слова и в конце концов отвернётся со всей той брезгливостью и презрением, какими только могут быть исполнены движения человека, чей сын навсегда перестал быть тем, кем он его считал и кем так гордилась вся семья. За вчерашний день на долю юноши выпало предостаточно моральных потрясений, а стресс, как известно, оказывает непосредственное воздействие на психику и здоровье. Рюдзаки решительно не собирался допустить возможность нервного срыва у Лайта — всё же, большая часть вины за произошедшее до сих пор лежит на самом L. Рюдзаки бросил Лайту второй наручник, который удачно приземлился рядом с ним, и проследил, чтобы тот его надел, а как только раздался характерный щелчок, со спокойной душой вновь уставился на экран. — Что ж, думаю, выбора у меня всё равно нет, — безнадежно выдохнул тот, поднимая левую руку на уровень глаз, отчего цепь на ней закачалась и начала с глухим звуком царапать ноутбук. Рюдзаки перехватил её, заставляя неприятное шарканье прекратиться, но как только Лайт встал, отпустил. — Теперь придется найти какое-нибудь занятие, чтобы не умереть со скуки. Ты собираешься работать? L бросил на тумбочку сильно скомканный пёстрый фантик, после чего отправил в рот шоколадную конфету. Он, похоже, не собирался нормально позавтракать. — Хочу пересортировать уже известные нам данные по делу Киры, — ответили с тихим чавканьем. — Прости, Лайт-кун, я не могу дать тебе свой ноутбук. Моя личная безопасность и конфиденциальность моей деятельности превыше всего. Лайт усмехнулся. — Спасибо, конечно, — он устроился на своей половине кровати с книгой в руке и прислонился спиной к мягкому изголовью, открывая страницу с закладкой, — но я не собирался сидеть перед монитором, даже при условии наличия здесь отдельного компьютера. Надоело смотреть на одни и те же имена и читать одну и ту же причину смерти. Неотрывно бегая глазами по быстро пролетающим вверх строчкам вводимого им текста, Рюдзаки медленно кивнул. Принимая во внимание факт их беспрерывного изучения сведений о новых и не очень жертвах, а вместе с тем — составления психологического портрета самого убийцы, было вовсе не удивительно, что проделывание повторяющихся изо дня в день манипуляций могло порядком наскучить кому-угодно, в особенности L. Уже после второго просмотра документа его зрительная память могла в деталях воспроизвести личное дело этого человека, его отличительные черты внешности, фотографию и информацию о каждом из членов семьи. Стоит ли говорить, насколько ему надоело топтаться на одном месте? Единственное, что подстрекало копать глубже, была едкая злость от осознания, что он что-то упускает, а вместе с тем — жаркий интерес, воспаляемый жаждой получения ответов все больше и сильнее. — Ты будешь завтракать, Лайт-кун? Можешь озвучить то, что предпочитаешь; Ватари сделает всё в лучшем виде. — Нет, спасибо. Внешне Рюдзаки никак не показал, что уловил в чужом голосе толику неуверенности, скрытую за неправдоподобным смешком, и тихую грусть, однако не сдержался от внутренней ухмылки. За всё время, проведенное в штабе расследования, Лайт ещё ни разу не просил Ватари приготовить ему что-либо, объясняя это тем, что не привык, когда за ним прислуживают. Еду заказывал Рюдзаки, но так как делать это просто так было слишком скучно, в скором времени он решил разбавить серую тоску. Из-за того, что Лайт всегда являлся прилежным и ответственным человеком, он с головой уходил в работу, полностью абстрагируясь от любых внешних раздражителей, в том числе и голосов; именно тогда L и начинал свою небольшую игру. Перечисляя Ватари необходимые ему десерты, он мог между делом быстро сказать ему добавить в кофе ничего не подозревающего Лайта жидкую карамель, а в еду — измельченный до мелкой крошки шоколад или простой сахарный песок. После таких "подарков" последний делал практически одно и то же: угрожающе медленно переводил светящийся откровенной злостью взгляд на тихо посмеивающегося в своем кресле Рюдзаки и, продолжительно смотря на него искоса, кривил губы в недовольстве и неподдельном отвращении. В один день терпению пришел конец: после того как он в очередной раз почувствовал сводящий нижнюю челюсть сладкий привкус, резко вскочил и в порыве злости со всей силы дернул цепь. Лайт ехидно ухмыльнулся, когда не успевший среагировать Рюдзаки с оглушительным грохотом упал на пол вместе со своим креслом, ударяясь лицом и тихо застонав. Его тогда совершенно не заботил факт чужого кровотечения из носа; наоборот, он ощутил терпкий вкус свершившейся наконец мести, приятно оседающий в низу живота и не позволяющий губам расслабиться. Юноша с чувством удовлетворения спокойно сел на свое место, будто ничего не произошло, и даже не взглянул в сторону прикрывшего ладонью нижнюю часть лица L, вокруг которого с небольшим опозданием засуетились Мацуда и остальные, помогая окончательно подняться и подавая большое количество стоявших на столе бумажных салфеток. — Я могу заказать Ватари то, что ты обычно ешь, Лайт-кун. — Знаешь, Рюдзаки, — немного возмущённо начал тот, отвлекаясь от книги, — мне не особо хочется получить на завтрак сахар в чистом виде или того хуже какой-нибудь суп с топлёным шоколадом. — Я ведь сижу рядом и не смогу намекнуть Ватари положить в еду какие-либо добавки, — флегматично отреагировали на обвинения. — Завтрак является основным источником необходимой для организма энергии на весь день, ты ведь знаешь? — Только вот для меня глюкоза не обладает бодрящими свойствами, — съязвил Лайт, слегка покачав головой и закатив на мгновение глаза, на что Рюдзаки уже раздраженно приопустил ресницы. — Лайт-кун, либо ты сам говоришь на камеру, что ты будешь есть, либо будешь питаться своей обидой на простую шутку. — Которая повторялась четыре раза, — недовольно буркнул тот. Лайт показательно открыл книгу на удерживаемой пальцем странице и, закинув ногу на ногу, продолжил чтение, однако очень быстро поймал себя на мысли, что больше оно не доставляет ему такого удовольствия, что несколько минут назад. Рюдзаки же в свою очередь смотрел на него, как на несмышлёного ребенка, докучающего родителя одним и тем же вопросом, на который уже давно получил ответ. Лайт старательно не замечал на себе осуждающего взгляда, а L такое поведение надоедало все больше. Он никогда бы не подумал, что столь одарённый в свои года человек может вести себя настолько неразумно. Продолжая игру "игнорируй или проиграешь", юноша невозмутимо переворачивал страницы одну за другой, пока Рюдзаки не надоело сидеть без дела, и он не вернулся к своему ноутбуку. Но, к сожалению, даже после этого Лайт с разочарованием чувствовал, что внутри все было совсем не так спокойно, как ему того хотелось: чувство голода, присутствующее с самого утра, мало того, что не собиралось отступать, так ещё и начало ускоренно расти после их диалога на повышенных тонах. Лайт всегда обладал такими качествами, как упертость и нежелание никому проигрывать, однако в данный момент они сыграли с ним злую шутку, подмяв под себя разум. Он наотрез отказался соглашаться с Рюдзаки, ведь считал, что тот для начала должен извиниться за все те "шутки", а если и нет, то хотя бы сделать вид, что ему пусть немного, но жаль. Наверняка, это позволило бы снисходительности пустить свои корни, и с ней ему бы удалось обойтись без жертв в виде еды. L с тенью недовольства на лице чуть нахмурился и, прикусив ноготь сильнее обычного, снова отвлёкся от работы, чтобы мрачно взглянуть в объектив камеры, висевшей в дальнем углу комнаты. — Ватари, — заговорил он, немного кривя губы, — принеси в номер фруктовый торт, мисосиру, чай и все остальное к нему. И сообщи остальным, что мы будем в номере в течение всего дня. Помолчав какое-то время, Лайт наигранно сердито произнес: — Я не просил тебя об этом, Рюдзаки. Несмотря на тон голоса, он против собственной воли начал испытывать признательность. Даже уже успевшие приесться обида и раздражение начали разжижаться и испаряться, отчего Лайт больше не мог так сильно злиться на Рюдзаки, который, судя по хмурому выражению лица и теням под глазами — вовсе не от волос и не от синяков недосыпа, — сам недоволен лично принятым решением. — Не за что, Лайт-кун, — фыркнули приглушённо с очевидным намёком на несколько слов в свою сторону. Лайт уже в который раз вынудил себя оторваться от книги, чтобы взглянуть на насупившегося Рюдзаки, однако он не ожидал, что после этого его желудок скрутит жгучий стыд. Ему вдруг стало противно от самого себя — его поведение нельзя назвать никак иначе, кроме как инфантильным и глупым. Рюдзаки хоть и не отвечал на огрызания, но неприятно все же было. Об этом говорили быстрые и ставшие не в меру сильными удары по клавиатуре и поджатые пальцы ног; зато мимика вновь перестала быть задействована: всё те же пустые, будто стеклянные глаза; едва приопущенные не то в задумчивости, не то в обиде уголки губ и наверняка ничего не выражающий взгляд, скрытый за свисающими прядями чёрных волос. Лайт до сих пор не понимал, как Рюдзаки может быть удобно, когда порядком отросшая чёлка наверняка щекочет переносицу и лоб, да к тому же закрывает обзор. Лайт, ещё не придумав для чего именно, ловко перехватил поднесённую к очередной клавише руку L, который будто и не заметил этого. Лишь застыл, как если бы прикосновения вызывали у него отвращение, а любое телодвижение только усугубит ситуацию. Рюдзаки полностью расслабил ладонь, отчего та повисла в воздухе плетью; Лайт поначалу смутился, но после спокойно, в то же время не оставляя шанса на выбор, положил конечность на простынь рядом с собой, проскользнул своими пальцами между чужими, тонкими и длинными, и образовал "замочек", только с обратной стороны. Тот не делал попыток отодвинутся или вырвать руку, однако особой инициативы тоже не проявлял. Лайт молчал, так как попросту не знал, что сказать. Отступать перед кем-либо он не привык, продолжая гнуть свою линию практически в любых случаях, но сейчас, похоже, придется поступить иначе. — Лайт-кун, — позвал немного задумавшегося юношу Рюдзаки, не отрывая глаз от монитора. — Отпусти, пожалуйста. Мне нужно работать. — Извини, — тише обычного сказал тот, потупив взгляд. — Я не должен был срываться на тебе из-за пустяков. В голову незаметно прокралась весьма правдоподобная мысль, что L, будучи натурой очень гордой и не в меру обидчивой, может сделать вид, будто не услышал, и не захочет нарушать тишину, нервирующую всё больше, либо же попросит повторить, неопределенно нахмурившись на долю секунды с чуть склоненной вбок головой, причём навряд ли оттого, что не понял смысл произнесённого, а ради простого упивания удачным стечением обстоятельств, в течение которых можно с легкостью заставить его, Лайта, чувствовать неудобство и неуместное волнение. — Тебе не нужно извиняться, Лайт-кун. Рюдзаки взглянул на него, и то спокойствие и понимание, что так привычно матировали никогда не отблескивающие даже на свету глаза, позволили с лёгкостью оттолкнуть уже начавшее расползаться по плечам напряжение. На губах Лайта показалась непроизвольная улыбка, а вместе с ней в груди растеклась приятно стягивающая лёгкие благодарность. L опустил взгляд на их руки. — Так и будешь держать меня, Лайт-кун? — Тебе неприятно? Лайт уже подумал было убрать руку, но теперь уже Рюдзаки сжал пальцы, не позволяя сделать этого. — Вовсе нет, — спокойно сказал он. — Дело в том, что мне непривычно всё это. Я всегда был далёк от людей; мне нужно время, чтобы освоиться. — Понимаю. Мне, в принципе, тоже. Лайт вдруг грустно ухмыльнулся и с тяжёлым вздохом откинул голову на изголовье, закрыв глаза. Рюдзаки сразу понял, что тот вспомнил, потому не произнес ни слова. Немного после тот отпустил его ладонь, а сам сжал пальцами переносицу, болезненно хмурясь и поджимая губы. Перед глазами вновь появились тормошащие разум картинки вчерашнего, которые против воли переносили его в ту самую комнату, где будто в это самое мгновение перед ним стоит отец, слушает его слова и медленно кривится, разочаровываясь в нем всё больше. Как он, Лайт, теперь будет смотреть в глаза отцу? И захочет ли тот вообще видеть его когда-либо? «Нужно перестать думать об этом. — Лайт заскрипел зубами от усилий выбросить весь мусор из головы. — Уже в любом случае ничего не исправить». Отвлечься от нежеланных воспоминаний помог стук в дверь. Он тихо выдохнул и встал с кровати вслед за Рюдзаки, но, не успели они дойти до середины номера, как на тумбочке зазвонил телефон. Цепь не позволила бы сделать два дела одновременно, поэтому L, громко произнеся, что сейчас откроет, вернулся назад, чтобы юноша смог дойти до надрывающегося мобильника и взять его, пока тот не сорвался с края из-за вибрации. Перед тем как вновь развернуться, Рюдзаки заметил, что, когда Лайт на ходу взглянул на номер звонившего, чуть приоткрыл рот, а его взгляд отразил сильное удивление. Он недоверчиво прищурился, открыл дверь, впуская Ватари, которые вёз перед собой столик с заказанными блюдами. L мог поклясться, что в тот момент услышал позади себя короткий хрип, больше напоминающий разочарованный стон. — Приятного аппетита, молодые люди, — вежливо произнёс пожилой мужчина. — Да? В чём дело? — слегка тревожно спросил Лайт у человека на другом конце провода. Рюдзаки быстро поблагодарил Ватари, закрыл за ним дверь, и, отчего-то не желая поворачиваться полностью, обернулся через плечо, чувствуя, как подбородка касается ткань его безразмерной белой кофты и как желудок начинает скручивать, причём вовсе не от аппетитного вида клубничного торта с кремом. — Нет, все в порядке, правда. Не нужно так волноваться за меня. Лайт медленно мерил шагами расстояние от чужой тумбочки до шкафа, смотря себе под ноги и слегка нахмурившись от повышенного внимания к каждому слову собеседника, пока за ним молча следили. Рюдзаки не хотел подходить к нему не просто так: судя по мимике и немного пружинистой походке Лайт был порядком взволнован, а под пристальным взглядом человека, стоящего во время сугубо личного разговора всего в нескольких десятках сантиметров от него, чужие нервы вообще начнут гореть от натяжения. — Мама, послушай… — Лайт, объясни мне, что произошло. О чём говорит мне твой отец? Даже через трубку было слышно, что голос Сатико мелко дрожит от испуга и непомерной тревоги, как, наверняка, и сама она в данный момент. Лайт уже во всех мелких деталях сумел представить картину, происходящую в их доме: его мама, немного ссутулившись, стоит посреди гостиной спиной к телевизору, — выключенному, конечно, ведь Саю, обиженно бурча себе под нос что-то неразборчивое о несправедливом отношении к ней и её недосмотренному сериалу, отправилась в свою комнату по строгой просьбе самой Сатико, — поднесла к груди слабо сжатый кулак, будто сминая и так стиснутое непониманием и трухлявой надеждой сердце, и бегающим взглядом смотрела в пол, пока её пальцы еле удерживали ставшим за одно мгновение таким тяжёлым телефон. Лайт вновь ощутил, как внутренности переплетаются между собой тугими узлами, а на язык вместе со слюной брызнул горький вкус жалости, оседая на кромках зубов. — Отец сказал, что ты больше не вернешься домой, — продолжала она с придыханием. — Я позвонила, как только он ушёл, ведь он не хочет, чтобы я говорила с тобой. Лайт, прошу, объясни мне, я постараюсь помочь. Юноше казалось, что ещё мгновение и он услышит в трубке тихие всхлипы, и от этого ему стало только хуже. — Мама, успокойся, — выдохнул он, уже стараясь успокоить себя. — Отец поступил так, как посчитал правильным. Я не могу противиться его решению. — О чем ты говоришь? — возмущённо спросила Сатико. — Я постараюсь уговорить его передумать. Ты же его сын, он поймет, что был не прав. — Да не в нем проблема. Это… На заднем плане послышались посторонние звуки и крик: — Это Лайт? Мама, это он? «Саю, — слабо улыбнулся он, вымученно сев на кровать». — Дай мне с ним поговорить, мама, прошу! — просили громко, стоя где-то рядом с замолчавшей Сатико. — Саю, пожалуйста, не мешай мне разговаривать, — едва произнесла та срывающимся голосом. — Я смогу узнать, в чем дело, — продолжала настаивать девушка. — Просто дай мне поговорить с ним. Пожалуйста, мама. Послышался грустный вздох, а после — звук влетающего в микрофон воздуха вместе с быстрыми шагами: Саю, схватив телефон, побежала наверх, к себе в комнату. Рюдзаки, стараясь быть менее заметным, тихо крался к кровати, ведь долго стоять на одном месте утомительно и точно уж не удобнее, чем, например, сидеть. Встретив мимолетный взгляд, он поначалу замер, но не увидев в нем никакого раздражения, уже без мер предосторожности дошел до постели и залез на неё, устраиваясь в своей позе; даже закрыл ноутбук и опустил на пол. — Братишка! — раздалось наконец в трубке. — Я так скучаю по тебе, как ты? — Привет, сестрёнка, — уже более весело сказал Лайт. — Я в порядке. Как дела в школе? — Все хорошо, — прозвучал хитрый смешок. — Как он? Юноша вмиг смутился и едва нахмурился. — Что? О ком ты? — искренне не понимал он, однако на автомате постарался заглянуть за спину, где Рюдзаки уже шуршал упаковкой печенья. — Да брось, — мягко отозвалась она и тихо посмеялась. — Я ведь не дурочка. Отец не мог выгнать тебя из дома за что-то другое. Для него дисциплинированность и сохранение привычных для общества устоев важнее всего. — Да, верно… — согласились после недолгой паузы. Он даже представить себе не мог, что делать дальше. В планы вообще не входило ставить в известность сестру, ведь это могло навредить ей. А теперь? — Ну так что? Познакомишь меня с ним, братишка? — задорно спросила Саю, а Лайт уже не мог сдержать тёплую улыбку. — При первом же случае. Но почему ты подумала, что дело именно в этом, а не в том, что я, например, просто решил бросить учёбу? — Потому что ты не бросишь учёбу, — уверенно заявила девушка. — Это уже будет не мой братик. Лайт в который раз за свою жизнь подумал, что не имей он сестры, он бы не был тем, кем привык сам себя считать. Несмотря на редкое схождение в мыслях по тому или иному вопросу, перепалки у них возникали очень редко, и то, когда они происходили, быстро заканчивались без серьёзных последствий. Лайт тихо вздохнул и с всё той же улыбкой потер переносицу. — Саю. — Да? — Пообещай, что будешь помогать маме в моё отсутствие. И лучше не рассказывай ей об истинной причине решения отца. — Ты что? — взвизгнула та, а после раздалось короткое шуршание. Видимо, от возмущения Саю даже вскочила с кровати. — Боишься, что она не поймёт? Она ведь будет переживать, где ты и все ли с тобой хорошо. Лайт, она тебя любит, и ей будет лучше знать, что о тебе есть кому позаботиться, а не думать о том, что ты в плену у каких-нибудь бандитов или украл что-либо. «Ты всё равно ведь сделаешь по-своему, — пронеслось в голове юноши». — Ладно, — вытянул из себя он. — Только хотя бы скажи ей не просить отца, чтобы он изменил свое решение. — Сделаю, — сразу ответила Саю, а после посмеялась. — Лайт? — Что? — А ты кто в ваших отношениях? Ведущий или ведомый? — Кажется, ты слишком раззадорилась, — недовольно проворчал Лайт, отчего смех на другом конце стал только сильнее. — Ладно-ладно. Буду считать, что первое. Ну, пока. Удачи тебе. И звони, если что. — Пока. Лайт нажал на кнопу сброса, закрыл крышку телефона и, всё ещё удерживая его, положил одну руку поверх другой, а затем прислонил их к подбородку. Ему пока не было до конца понятно, был ли этот разговор к лучшему или, наоборот, мог только усугубить ситуацию. Что если сестра сообщит эту новость слишком приукрашено, — как обычно делает, — и вместо того, чтобы Сатико успокоилась по поводу его ухода из дома, начнет нервничать ещё больше? Что тогда? Снова корить себя за очередной неверный шаг? — Это была твоя семья, Лайт-кун? Он быстро сдвинул сомнения на второй план, закрыл глаза и просто ответил: — Да. Рюдзаки выжидающе рассматривал ссутуленную по причине опоры локтей на колени спину, тихо пережевывая печенье, будто опасаясь сделать что-то не так. — Всё в порядке, — спокойно сказал Лайт, поднимаясь и разворачиваясь к нему. — Можешь не бояться сказать что-либо. — С чего ты решил, что я боюсь заговорить с тобой? — пробубнил L, склоняя голову набок. — А с чего ты решил, что запрет на поедание сладкого в постели снят? — деланно раздраженно спросил скрестивший на груди руки Лайт, приподняв бровь. Рюдзаки на это отвёл недовольный взгляд в сторону, вытягивая губы в тонкую линию: очевидно, сказать ему было нечего. Юноша коротко посмеялся, качая головой, и прошёл к одиноко стоящему в центре комнаты столику, чтобы подвезти его к тому самому креслу, где L любит размышлять по утрам, и переставить всё на другой стол, о котором Рюдзаки попросил сам Лайт, так как ему надоело просыпаться ночью от яркого света ноутбука и слишком громких клацаний по клавиатуре. К этому прибавилось и второе кресло, однако об этом он уже не просил; решение L — ему не нравилось, что его начинают отвлекать от размышлений, хотя Лайт, по сути, просто стоял рядом, смотря в окно. — Давай, наконец, позавтракаем, — предложил садясь Лайт, после чего закинул ногу на ногу. — Ватари ведь не зря старался.

***

— Рюдзаки, — устало вздохнул Лайт, поворачивая голову к сидящему в полуобороте человеку. — Мне, конечно, приятно, что я привлекаю всё твоё внимание, но ты смотришь на меня уже три минуты, и, беря в расчет, что не двигаешься и даже не моргаешь, мне немного жутко. — Две минуты двадцать пять секунд, — вполголоса пробормотал L, после чего медленно провел пальцем по нижней губе. Лайт ненароком задержал на этом действии взгляд, но вскоре мотнул головой, приводя мысли в порядок. — Что? — не понял он. — Я смотрю на тебя не три, а две минуты и уже двадцать девять секунд, Лайт-кун. — Да не важно, сколько конкретно. Перестань, нервируешь. Сказав это, он постарался снова погрузиться в книгу, но неприятное ощущение от наблюдения не проходило. Ему вообще поначалу показалось, будто Рюдзаки вновь ушёл в прострацию и не услышал просьбу, однако через несколько секунд тот перестал пронзать его стеклянными глазами, отворачиваясь в сторону шкафа. Лайт подозрительно сощурился, когда L начал медленно почёсывать затылок, наблюдая за повторяющим его действия отражением в зеркальной дверце. Он видел, как тот делает так только один раз: когда Миса сказала ему, что он весёлый или что-то в этом роде. «Он либо нервничает, либо смущается». Лайт только незаинтересованно хмыкнул, после небольшого елозания спиной по изголовью кровати возвращаясь к чтению. Раньше ему всегда было до дрожи любопытно узнать, что же творится в голове великого детектива, когда тот что-то тихо бубнит себе под нос, смотря невидящим взглядом куда-то вдаль, или когда будто отключается, внезапно замирая с не донесенной до чая ложечкой сахара. Но сейчас вездесущие предположения и догадки не кружили в его голове; было необъяснимо спокойно на душе. Может, такое влияние оказывали ещё слабые, тусклые сумерки за окном, мелькающие далеко внизу расплывчатые фары едущих по длинному шоссе машин и растекающийся по стенам и полу номера персиково-алый свет уплывающего за многочисленные небоскрёбы солнца, а может, Лайт просто устал до такой степени, что не хотел заморачиваться ни о чём в принципе. Время уже приближалось к 20:43, и он мог со всей ответственностью заявить, что этот день был самым бесполезным в его жизни. Ему мало того, что не позволяли выходить куда-либо помимо балкона и туалета, так ещё и отвлекали постоянными расспросами по поводу и без. «Похоже, меня ждет очередной допрос из абсолютно ни на что не намекающих вопросов», — подумал он после того, как Рюдзаки задал вопрос из разряда «Как бы ты поступил, будь ты рядом с жертвой». Как и следовало ожидать, "простое желание услышать чужое мнение" переросло в практически открытое разочарование в том, что Лайт все же не Кира, и их очередную драку смог предотвратить вовремя принёсший обед Ватари. В тот момент Лайт был уверен, что не приди мужчина именно сейчас, Рюдзаки бы пришлось останавливать кровотечение из носа, а так же прикладывать лёд к пострадавшему глазу. Видимо, Лайта слишком увлёк сюжет, ведь не заметил, как Рюдзаки вышел из раздумий, тихо приблизился и без каких-либо опасений на отторжение перекинул ногу через чужие бедра, усаживаясь сверху. Он машинально кашлянул от внезапно появившегося веса, а затем с удивленным взглядом опустил не до конца закрытую книгу, в то время как L положил руки на его плечи, не сжимая, но и не позволяя замешкавшемуся юноше предпринять попытки подняться. Прищурившийся от недоумения Лайт просто старался найти какой-либо ответ в тёмных глазах, смотрящих на него сверху вниз с ранее не виданной странной дымкой. — Что ты делаешь? — поинтересовался он, непонимающе приподняв бровь и откладывая книгу на тумбочку. Рюдзаки молчал, продолжая истязать его немигающим взглядом, а тот в это время отметил кое-что странное: L дышал слишком глубоко, так, что было слышно выдавливаемый из лёгких воздух, и видно, как грудь медленно вздымается и опадает; он собран, как кот перед броском, даже, кажется, боится пошевелиться. Такое состояние напомнило Лайту поведение экстремалов, решившихся на банджи-джампинг: глубокое дыхание способствует уменьшению волнения, глаза тоже широко открыты — страх сорваться вниз, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Кстати, не успел он подумать о последнем, как чужие пальцы неприятно впились в его кожу, заставляя чуть поморщиться. «Он на что-то решается? — вспыхнула вдруг одна из многочисленных мыслей в голове». L приопустил ресницы и начал неспешно двигать бёдрами вперед-назад; Лайт тут же схватил его за талию, стараясь остановить, но поджавший губы Рюдзаки только склонился и прижался лбом ко лбу, закрыв глаза. Лайт немного занервничал — чужие движения не на шутку возбуждали, и очень скоро захотелось большего, но если Рюдзаки не перестанет прямо сейчас, сам он уже вряд ли остановится. Покачивания стали сильнее и размашистее, и сдержать приглушенный стон больше не получалось. — Рюдзаки, — выдавили с трудом, — если ты не хочешь... — Хочу, — жарко выдохнул L, заглядывая в прикрытые медовые глаза. — Я хочу этого, Лайт-кун. После сказанного Лайт, словно по щелчку пальцев, потерял какую-либо связь с реальностью и разумом. Он крепко сжал тонкую талию и без раздумий впился во всё еще сладкие от недоеденного куска торта губы пылким поцелуем. Не рассчитав силу, они столкнулись зубами с тихим клацаньем, из-за чего оба вздрогнули от пронзившей десна боли и сразу отпрянули друг от друга, недовольно зашипев, а их лица мгновенно скривились в недовольстве. Не успел Рюдзаки потереть ушибленное место, как Лайт перехватил его руку на полпути и снова прижался к губам, теперь уже более осторожно, но не менее порывисто. Тот от неожиданности коротко кашлянул, бегая удивленными глазами по чужому лицу, однако вырваться не пытался. Лайт требовательно притянул его ближе за поясницу, и L с едва заметной дрожью почувствовал, как чужие прикосновения обжигают кожу через ткань, заставляя выгнуться навстречу с приглушённым мычанием. Юноша нарочно медленно приподнял ресницы, неотрывно смотря на растерявшегося партнера снизу вверх. Томный взгляд пустил в колышущуюся грудь кусачую искру, и Рюдзаки, будто под гипнозом, доверчиво закрыл глаза, подаваясь вперед. Лайт отпустил хрупкое запястье, после чего L уже привычно положил вечно прохладные ладони на горячую шею, стараясь прижаться всем своим существом. Жар внутри распространился по каждой клетке за считанные мгновения; так быстро, что он не успел сообразить, что упускает последнюю надежду передумать. Но сожалений об этом не было, так как никто не собирался останавливаться ни при каких обстоятельствах. Поцелуи, сбивчивые, торопливые, но в то же время нежные и осторожные беспрестанно распускались на щеках, подбородке и линии челюсти, распаляя задор все больше и больше; Рюдзаки трепетал от этих ласк и мысленно просил большего. Ему нужно всё это, и он даже не подозревал, насколько сильно. До этого дня. Лайт мягко покусывал чужие губы, водил языком по их контуру, лизал всё более настойчиво, и Рюдзаки показательно сдаётся: приоткрывает рот, впуская тут же освоившегося в происходящем юношу внутрь. Он что-то промычал, когда тот ловко подлез своим языком под его, стал обвивать умело и быстро, а оттого жарко, скользить по нему, проникая то глубже, то задерживаясь в самом начале, после чего вращал им, что позволяло оглаживать нёбо и десна. Их слюна смешивалась воедино вместе с тихими постанываниями, и от одной только мысли о таком интимном контакте голова начинала кружиться, а тупая, но по-своему приятная боль внизу живота разрасталась все глубже, стягивая внутренности. Спёртое дыхание, а сразу после — тихие чмокающие звуки звучали в залитом последним лучом уходящего солнца номере, когда они отрывались друг от друга лишь на секунду для скорого вдоха, однако и этого хватало, чтобы каждый с жаждой снова набрасывался на другого. Думать стало в разы сложнее, но в данный момент в том не было необходимости. Организм решительно требовал ещё и как можно больше этого наркотика так сильно, что становилось страшно. Откуда может взяться зависимость, если ты ни разу не впускал себе наркотик в вену? Лайт ввёл его без разрешения, без предрассудков, а L молча принял, даже не задумываясь. В опьянении от ранее не испытанного чувства цепкие пальцы заползают в кофейные волосы, взъерошивая как можно сильнее, одновременно с этим царапая ногтями кожу головы, не в силах справиться с давним желанием испортить, стереть образ идеального человека и, пока тот тихо урчал от несильного подёргивания за некоторые пряди, молчаливо радовался своей маленькой победе. Довольные стоны смешивались с чужими порывистыми вдохами, а тела инстинктивно льнули друг к другу всё сильнее, отчего каждый терялся в ощущениях. Лайт уверенно вёл поцелуй, а Рюдзаки не возражал, наоборот — с энтузиазмом пытался повторять движения, но не хотел быть агрессивным или грубым, ведь ему сейчас не нужно быть главным. — Лайт-кун, — сипло прошептал Рюдзаки в горячий от выступившей испарины лоб юноши, когда тот начал спускаться по его шее чредой влажных поцелуев. — Хаах... Ммм... Он ненадолго возобновил покачивания, а когда услышал низкий стон, крепко прижал Лайта к себе за затылок, чтобы тот лично почувствовал, каково это — испытывать сжигающий все разумные мысли пожар, даже не стараясь его потушить и не боясь сгореть, пока твое тело трясёт, как в лихорадке. L шумно вдыхал дурманящий запах сладкой ванили с отголосками жасмина с упоенно закрытыми глазами, и понимал, что теперь просто не позволит Лайту пользоваться другим шампунем. Стиснувший зубы от слишком большого давления на бедра юноша не мог прерываться на столь долгое время; теплые ладони скользнули под безразмерную кофту и сразу начали свой безалаберный танец по слегка вспотевшей спине, изогнутой дугой, а пальцы принялись бегло изучать выступающие позвонки, отчего гладкая кожа практически сразу покрылась множеством мурашек, в то время как сам Рюдзаки немного выпрямляется с едва слышимым вздохом, подрагивая и наконец ослабляя хватку. Пользуясь чужой заминкой, Лайт припадает к виднеющейся из-под чужого ворота ямочке между ключицами. Стоило только кончику языка нырнуть туда, сдержанный стон усердно кусающего нижнюю губу Рюдзаки не заставил себя ждать, и он с ехидной ухмылкой повел вверх по шее, медленно проходясь по дергающемуся кадыку, едва удержавшись, чтобы не прикусить. L безвольно запрокидывает голову, даже не стараясь сдерживать рвущиеся из груди звуки. Перед глазами всё поплыло, как только зубы устрашающе коснулись лихорадочно пульсирующей сонной артерии, царапнули, но не сомкнулись на ней. С упоением вдыхая полными легкими тошнотворно сладкий аромат карамели, что будоражит кровь, Лайт провёл кончиком носа вдоль гибкой шеи шумно вздохнувшего от слабой прохлады партнера, задержался у участка чуть ниже линии челюсти. — Рюдзаки... — выдохнули, опаляя кожу горячим дыханием. Он уже опустился до крестца без каких либо возражений с чужой стороны, оттого, не в силах сдержаться, царапнул довольно острыми клыками ключицу, а после того, как Рюдзаки вздрогнул от неожиданности, успокаивающе провел языком по едва покрасневшему месту. Лайт юркнул под отступающий от тела край растянутых джинсов одной рукой и крепко сжал ягодицу, слушая реакцию. — Ахаах, Лайт-кун… Хаа, ммх… — тянул L хриплым шёпотом с зажмуренными глазами. Он вдруг отдалился, удерживая голову юноши на одном месте, чтобы тот смотрел лишь на него. — Я хочу ещё. По этим словам, тихим, но ударившим по ушам, словно раскат грома ясным днем, Лайт осознал, что Рюдзаки не просто забылся, а абсолютно отключил мозг. Этот хриплый от возбуждения голос, движения, всё ещё не слишком уверенные прикосновения и взгляд, выискивающий в смотрящих на него снизу вверх глазах что-то необходимое лишь одному L, сейчас не были отрешенными. Рюдзаки, едва ли соображая, достает из кармана штанов ключ, который быстро переходит к другому, более или менее контролирующему свои движения. Мгновение, и наручники со звоном отбрасываются вглубь комнаты, а за ними — ненужная сейчас белая кофта. Лайт обхватил его за талию, чтобы тот выпрямился как можно сильнее, и стал испещрять нежными поцелуями солнечное сплетение, тем самым выбивая из чужой груди воздух даже без помощи ударов. — Ох, Лайт...-кун. Это... Очень приятно, хах... — Не думал, — поднял на него глаза усмехающийся Лайт, — что ты настолько чувствительный, Рюдзаки. Незаметно приподняв пребывающего в самом лучшем в своей жизни бреду детектива, хватает его за предплечье и опрокидывает на кровать слишком резко, так, что нехватка кислорода стала слишком заметна, сразу нависая над ним. Рюдзаки чувствует грубый, но оттого не прекращающий быть осторожным поцелуй прежде, чем распахивает глаза или успевает вдохнуть. Лайт с тихим смешком прикусывает, оттягивает чужую губу и ловит давно желанные стоны, а затем медленно отстраняется от бьющегося в собственной агонии Рюдзаки, и между их ртами протянулась поблескивающая нить слюны, которая практически сразу оборвалась. Он большим пальцем стёр её часть с острого подбородка, стараясь не потерять смысл происходящего от одного только вида чужого тела, упёрся одной рукой рядом с небрежно раскинутыми по одеялу чёрными волосами, а второй повёл от края джинсов вверх. Пальцы медленно заскользили по голой коже инстинктивно напрягшегося живота до самых ключиц; они будто пропускали под кожу электрические импульсы, что затрагивали напряженные до треска нервы, отчего Рюдзаки безостановочно подрагивал. Он, как воск свечи, беспомощно плавился от умелых прикосновений и поглаживаний, от жара внутри себя, внутри Лайта, чей томящий, масляный взгляд приковывал его — расфокусированный и взволнованный, заставлял хрипеть и тихо, почти беззвучно стонать в просьбе о большем, из-за чего в запрокинутой от удовольствия голове уже нельзя было найти что-то разумное. Ему так нравилось горячее дыхание на своей шее, ловкие пальцы на коже и неразборчивый шёпот где-то вдалеке сознания, что глаза сами закрывались, а губы трогала счастливая улыбка. Дрожь пронзала тела обоих, а нервы натянулись до скрипа, обжигая напряжённые мышцы, и Рюдзаки выгибается дугой, стараясь стать ещё ближе без какого-либо воспоминания об унижении или о чем-то подобном. Лайт задерживает руку на грудной клетке и чувствует, как сердце под ней заходится в таком бешеном ритме, будто вот-вот сломает тонкие выступающие ребра; это приводит в ещё больший экстаз, а L, который пребывал в глубоком астрале, вынуждает часто и шумно дышать открытым ртом. — Лайт-кун… — шелестяще выдохнул он, даже не зная, зачем именно. Ему до помутнения и так отключившегося рассудка нравилась сама мысль о том, что не он сейчас контролирует процесс, как любое дело на протяжении его жизни, а Лайт. Хотелось наконец перестать отвечать за что бы то ни было, забыться, отдаться тому, с кем ведется безрассудная игра с самого начала их знакомства, и расслабиться хотя бы раз, пока не поздно. Может, это не повторится, может, Лайт именно этой рукой, что сейчас ведет по выступающим рёбрам, убьет его поутру или чуть позже. Но, как ни странно, у Рюдзаки это вызывало не страх, а лишь еще больше распаляло желание почувствовать этого человека полностью, всем телом. Он хотел сделать его своим, забрав какие бы ни было мысли из головы, и просто заставить быть рядом, даже если тот не хочет. Лайт перекинул свою ногу через чужую, после выставляя её немного дальше для равновесия, и с хитрой улыбкой прижал колено к области между ног, отчего Рюдзаки тут же вцепился в находящееся рядом с запрокинутой головой запястье, одновременно с этим притягивая того за край рубашки второй рукой, протяжно застонал с широко распахнутыми глазами и ртом, выгнувшись так сильно, что его грудная клетка едва не соприкасалась с чужой. Лайт, слегка испугавшись, что тот сломается, подхватил его за талию, не позволяя опуститься на кровать, вместе с тем не убирая ногу, и с жестоким наслаждением стал терзать припухшие, ставшие ализариновыми от собственных укусов губы быстрыми, жгучими поцелуями, в которых тонули частые всхлипы и хрипы отчаянно завозившегося под ним детектива, просто не успевающего вдохнуть достаточное количество воздуха. Лайт зашипел от больно впившихся в спину ногтей, но лишь сильнее вдавил в кровать голову Рюдзаки, умоляюще замычавшего в глубину его рта, когда их языки вновь обхватили друг друга, борясь и щекотливо прокручиваясь. Он прижимал забившееся в конвульсиях тело так плотно, что слышал, как чужие лёгкие бешено сокращаются и как выходящие из горящей от недостатка кислорода гортани хрипы становились слабее с каждой секундой. L уже почти терял сознание; рывки перестали быть такими же активными и сильными, пальцы постепенно разжимались, а глаза начали понемногу закатываться. Лайт чуть усмехнулся в поцелуй, чувственно укусил за верхнюю губу, а затем опустил на кровать и стремительно отстранился с целью взглянуть на картину в целом, вместе с тем убрав давление с чужой эрогенной зоны. Рюдзаки кашлял и задыхался: он жадно хватал распахнутым ртом воздух, пропуская через себя волны судорог; его руки безвольно упали по бокам головы, повернутой в сторону зеркальной двери шкафа, но он не видел там ни своего отражения, ни отражения принявшегося снимать рубашку Лайта — только наблюдал за летающими по внезапно потемневшей комнате цветными мошками; приобретшее страдальческое, чуть изнуренное выражение лицо покраснело от смущения и возбуждения, при взгляде на которое юноша непроизвольно облизнулся и осторожно убрал прилипшие к чужому вспотевшему лбу прядки черных волос. Рюдзаки не соображая посмотрел на него, и Лайт уже больше не мог сдерживаться. — Мммх, хаах, — хрипел L, сильно кусая нижнюю губу, пока чужие руки беспорядочно шарили по телу, по-хозяйски сжимая выступающие бедра и надавливая пальцами на плоский живот. Он комкал одеяло рядом с головой, дрожа всем телом от возбуждения и удовольствия. Колено вновь толкнули вперёд. — Ааах, ахаа, Ла-айт..! — только и смог протянуть Рюдзаки, цепляясь за голые плечи, пока тот принялся тщательно облизывать нежную кожу за ухом и с удовольствием ловить каждый короткий стон трясущегося детектива. Тот согнул ноги для большего удобства. — Что, настолько приятно, что даже стал звать меня по имени? — издевался Лайт. — Аах! Аах, Лайт! — застонал резко L, устремляя встревоженный взгляд вниз. — Чёрт... П-перестань так, ахх, сильно... давить... Ммх! Лайт жадно прильнул к беззащитно открытой шее, а Рюдзаки с тихим поскуливанием и зажмуренными глазами обнял того одной рукой за голову, перебирая ставшие чуть влажными волосы на чужом затылке. Теперь разум окончательно отключился, оставляя лишь желание. L снова захрипел, поджимая пальцы ног, на что второй усмехнулся и прислонился щекой к его щеке. Рюдзаки ощущал, как лицо горит от смущения, потому уткнулся влажным лбом в изгиб шеи тихо пыхтящего Лайта. Его раздражало это. Раздражало собственное смущение, но он не мог запихнуть его поглубже в горло, как ни старался. Он ведь сам хочет Лайта, так почему не может действовать так же уверенно? Лайта же все устраивало; более того, ему до помутнения рассудка льстило, что именно он стал для величайшего, недостижимого ни для кого L первым не только в дружеских отношениях, но и в чем-то большем. Стоило лишь подумать об этом, как внутри всё трепетало, а в голове билась одна лишь мысль: не сломать. Хотелось быть предельно нежным, чтобы не испугать или не навредить человеку, который больше походил на причудливого зверька, непонятного, но не перестающего от этого быть интересным. Снова даря глубокий, жаркий поцелуй, Лайт уложил Рюдзаки на кровать, а сам стал спускаться по желанному телу вниз мелкими поцелуями. С подрагивающими ресницами и сцепленными до скрипа зубами тот принялся перебирать чужие волосы, слабо толкая юношу всё ниже, чтобы тот не вздумал прекратить свои ласки. Ему казалось, словно его что-то ломает изнутри, и он не может остановить это. Лайт обвёл затвердевший сосок языком, обхватил губами и потянул, слегка выкручивая пальцами второй. Рюдзаки запрокинул голову, грубо сжал его пряди с протяжным стоном, чувствуя сильный спазм внутри живота, и толкнулся бёдрами вверх. Он буквально услышал, как второй улыбнулся. Горячий язык обводит пупок, скользит до края джинсов. Тут L распахивает глаза. Он взглянул вниз и с некой тревогой увидел, как Лайт расстегнул пуговицу, а теперь принялся за ширинку. Рюдзаки торопливо приподнялся на локте, напряженно наблюдая тем, как юноша начал стягивать с него одежду. Его дыхание участилось, пальцы вцепились в одеяло, а губы неуверенно поджались. Избавившись от чужих джинсов, Лайт хотел было снять и нижнее бельё, как вдруг почувствовал неладное. После заглядывания в широко раскрытые не то от испуга, не то от удивления глаза, стало понятно, в чём дело. Он вернулся к Рюдзаки с быстрым поцелуем в чуть поджатые губы. Худые ноги на удивление крепко сжали его бедра, когда рука скользнула под резинку и начала осторожно поглаживать и сжимать давно ноющую от недостатка внимания эрекцию. Рюдзаки протяжно застонал, обхватив Лайта одной рукой и прижимаясь к нему как можно плотнее. Тот слегка сжал комкающую одеяло ладонь, чтобы немного расслабить. — Не волнуйся, — доносился ласковый шёпот. — Всё идет так, как нужно. — Лайт, — прохрипел тот. — Мне кажется, хаах, я... сейчас умру. С-слишком тянет внутри живота. — Так и должно быть, — процедил Лайт сквозь зубы, едва не рыча от желания избавиться от собственных брюк. — У меня такое же чувство. Это называется возбуждение, Рюдзаки. Не сталкивался с таким? Он укусил трясущегося L за мочку уха и услышал тихое: — Я не, хах… Не контактирую с людьми напрямую. Меня не возбуждает какая бы то ни была физическая форма людей, цвет глаз или, хаа, голос, поэтому... — Рюдзаки сглотнул, — нет, Лайт. Именно с таким — н-нет. Лайт ненадолго впал в ступор. Он знал, что всё происходящее сейчас для детектива ново, но и подумать не мог, что тот не знаком с простыми физическими потребностями, присущими каждому человеку. «Точно не от мира сего». Он отстранился от более или менее успокоившегося Рюдзаки и встал на колени между расставленными ногами. Ему не составило труда одним движением справиться с собственной пряжкой, после которой расстегнули пуговицу и ширинку, однако снимать брюки не спешили — из опасений, что, если пропадет стягивающая эрекцию ткань, а вместе с ней — боль, то сдержаться может не получиться. До него будто сквозь плотный туман долетало шумное дыхание покрасневшего от распирающего изнутри желания и внезапно проснувшегося смущения Рюдзаки, что неуверенно облизывал припухшие губы, смотря на поднятую от возбуждения ткань чужих брюк. Лайт одним движением снял с коротко вдохнувшего от удивления L бельё. Тот едва вздрогнул от контакта прохладного воздуха с влажной от обильно выступившей смазки чувствительной кожей. — Лайт... Боже... Лайт с ухмылкой отстранился, что позволило Рюдзаки незамедлительно сдвинуть ноги. Он не мог налюбоваться им в этот момент: прикрытые ладонью глаза, подрагивающие, вызывающе приоткрытые губы, что покраснели от многочисленных укусов, стекающие по вискам, лбу и шее капли соленого пота, к которым липли несколько чёрных прядей и хрупкое, бледное тело, будто способное сломаться от одного неверного действия. Таким L еще не видел и не увидит никто; уж Лайт об этом позаботится. — Рюдзаки, — сладко прошептал Лайт, отчего тот даже приподнял ладонь, из-под которой показались прищуренные от неловкости глаза. — Ты выглядишь очень мило, когда смущаешься. — Замолчи, — буркнул тот, отводя в сторону взгляд, а в ответ весело хмыкнули. — Раздвинь ноги. Как ни странно, L сразу сделал так, как просили, только чуть оскалил зубы. Лайт некоторое время смотрел на подрагивающую эрекцию, слушая как Рюдзаки уже начал шипеть. Тот тоже желал как можно быстрее кончить, но Лайт не хотел, чтобы всё завершилось слишком быстро. Если Рюдзаки больше не позволит ему сделать это снова, нужно насладиться этим сейчас. Лайт склонился ниже, раздвигая тонкие ноги шире, и, проглотив лёгкое чувство отвращения, слишком медленно провёл языком по влажному от обильного количества смазки члену от основания до красной головки. — Ааах! Лайт..! Рюдзаки запрокинул голову и раскрыл рот, шумно вдыхая. Его руки мгновенно вцепились в чужие волосы в попытке не то оттолкнуть, не то притянуть. Он инстинктивно расставил колени ещё шире, в тот момент как все мышцы разом напряглись от неизвестного ранее ощущения, однако L не успел выдавить из себя что-либо, кроме очередного протяжного стона. Лайт крепко обхватил бледные ноги, чтобы их не смогли свести или не начали толкаться бёдрами, и начал осторожно погружать горячую плоть в рот до середины, на что стоны стали намного громче. Он стал понемногу двигать головой, вспоминая, как именно это делали ему, но похоже L с лихвой хватало и этого. Юноша почувствовал, как в уголках глаз выступили слёзы, а рвотные позывы сдерживать становилось всё сложнее, к тому же начала болеть челюсть. Останавливаться не позволяли только звуки, что издавал L, который уже просто старался более или менее ровно дышать и не сломать непроизвольно выгибающуюся дугой спину. Тот сам не мог подумать, что может издавать настолько громкие и частые вскрики, и это почему-то забавляло его. Хотелось узнать, что ещё было от него скрыто на протяжении всей жизни. — Лайт... Аах! Л-лайт! — срывающимся голосом звал он куда-то в потолок. — Ааа, с-стой, аах, стой... Я же не... Аха, мммх... Лайт ускорил движения головой, зажмурившись от слишком глубокого погружения в глотку, но как только Рюдзаки начал всхлипывать слишком часто, а пальцы сжали волосы слишком сильно, с громким чавкающим звуком резко выпустил член изо рта, начав прокашливаться. L жалостливо застонал и потянул к эрекции руку, но вовремя заметивший это юноша перехватил её, после чего вдавил в кровать рядом с головой удивившегося такой быстроте действий Рюдзаки. — Сделаем так, — проговорил Лайт в чужие губы с хитрой улыбкой, свободной рукой стягивая с себя боксёры. — Ты себя не трогаешь, а я обещаю сделать тебе приятно. Договорились? Рюдзаки неожиданно притянул его к себе за шею второй рукой и жарко прошептал на ухо: — Хочу тебя, Лайт. Сейчас же. Лайт хищно оскалился. Как только его отпустили, он, предвкушая собственное удовольствие, не мешкая избавился от оставшейся одежды, которая сразу отправилась к остальной. Он сделал пару движений рукой по горячей плоти и замычал от удовольствия, закрыв ненадолго глаза. Никогда раньше он не испытывал возбуждения такой силы, хотя на его памяти были девушки, которые очень умело доводили его до разрядки. Но сейчас это нечто другое. Лайт практически лёг на Рюдзаки, застонавшего вместе с ним из-за открытого контакта бёдер. Во время долгого поцелуя он ради интереса несколько раз плавно толкнулся вперёд, отчего L протяжно застонал, впиваясь ногтями в его лопатки, а сам юноша с тихим мычанием едва не до хруста сдавил чужое запястье. — Извини, — на выдохе произнес он, как тогда, ласково и нежно целуя в подрагивающие веки извивающегося волной Рюдзаки, когда тот жалобно заскулил от боли. Юноша встал со смотрящего будто сквозь него L, больше не в силах пытать ни себя, ни его. — Переворачивайся. Второй снова послушался, а пока ложился поудобнее, Лайт дотянулся до первой попавшейся под руку подушки, которую сразу подложил под чужие бедра, отчего те оказались очень удобно приподняты. Он довольно хмыкнул, увидев, как L сам расставил ноги в стороны, пускай не слишком широко, но достаточно, чтобы сделать то, о чем думал Лайт. Однако сначала нужно было взять из ванной увлажняющий крем. — Увижу, как трешься о подушку, несильно, но ударю, — пригрозил он по возвращении, устраиваясь между разведёнными ногами и делая упор на локти. Рюдзаки разочарованно простонал. Прищурившись и склонив голову набок, парень сжал упругие ягодицы, а затем раздвинул их, что вызвало громкий вдох со стороны L, положившего подбородок на одну руку, тогда как другую вытянул вперед. Лайт набрал побольше кислорода в лёгкие, собираясь с мыслями. Он спокойно высунул язык и прислонился к нежному участку кожи, начав вылизывать. До него долетали сладостные стоны Рюдзаки, который тут же привстал на локтях, а его длинные пальцы до ноющей боли сжали одеяло. — Лайт... — дрожащим голосом прохрипел он, оглядываясь через плечо, — Л-лайт, ты не должен… Аах, ах, прекрати, это не… Ммх… Но того сейчас волновало другое. Он без чувства омерзения или стыда продолжал непривычную для обоих ласку, смачивал обильным количеством слюны, иногда прижимался сильнее обычного или старался проникнуть кончиком языка внутрь, на что сразу слышались тихое мычание или короткие вздохи. Рюдзаки повесил голову и зажмурился, ненавидя себя за то, что это извращение возбуждает до тошноты в скрученном возбуждением животе. Он смог выдохнуть спокойно, когда Лайт наконец прекратил свои смущающие действия, и снова обернулся. L молча смотрел, как тот сел и, не переставая то сжимать, то оглаживать одну его ягодицу, пальцами другой руки надавил на помпу с гелем. — Хватит мучить меня, Лайт… — произнесли довольно ровно. Лайт поднял на него глаза и ехидно улыбнулся. Он отодвинул чужую ногу чуть дальше и осторожно ввёл внутрь палец пока только на одну фалангу. L скривился, тихо замычав от слишком странного ощущения. Не больно, но в то же время странно. Он вновь посмотрел на партнера, будто позволяя продолжить, и тот едва кивнул. Лайт начал аккуратно двигать рукой, отчего палец уже входил в горячее пространство полностью. — Ох, чёрт... Ммх, давай же... Рюдзаки, чьё горло уже першило от собственных хрипов, начал едва подаваться навстречу, требуя большего. Оценив чужую инициативу, Лайт приглушенно застонал и прибавил ещё один палец, из-за чего второму стало уже немного неприятно. Тщательно растягивая немного елозившего под ним Рюдзаки под себя, Лайт уже не мог сдерживать собственных стонов через закушенную едва не до крови губу. Он хотел ощутить этот жар, хотел сделать того своим как можно скорее, но не хотел причинять боль, а потому терпел, слушая жалобные всхлипы, которыми его будто проверяли на прочность. — Лайт... Внутри, — L затрясся всем телом. — Е-есть точка, хаах... Фраза не была окончена. Лайт, согнув пальцы и толкнув их глубже, с хищной улыбкой поднял прикрытые глаза на выгнувшегося с громким вскриком Рюдзаки. С характерным звуком он вынул влажные пальцы прежде, чем навис над ним. — Извини, но презерватива у меня нет, — осведомил того юноша, и L повернул к нему голову. — Он и не нужен, — задыхаясь выдохнул он, смотря на него так, будто совершенно не видел. — У тебя, хах, нет заболеваний... передающихся половым путём... Последняя твоя проверка была... в позапрошлом месяце, после неё у тебя не было партнеров в сексе... Аха, я делаю проверку каждый месяц… Хаа, мы оба здоровы, и моя репродуктивная система отличается от женской, с-следовательно... Опасаться нечего. — Настолько досконально изучил моё дело, Рюдзаки? Я даже удивлен. Что ж... L вздрогнул и хрипло выдохнул, когда Лайт прикоснулся к коже горячей эрекцией, немного поводя ею вверх-вниз с тихим вздохом. Он практически полностью лёг, лишь слегка опираясь на руки, чтобы мысленно приготовиться. — Расслабься. Лайт обнял его одной рукой поперёк груди, начиная проникновение, и Рюдзаки, повесив голову, до побеления костяшек сжал одеяло, пока тянущая боль постепенно охватывала все тело. Когда она уже стала невыносимой, он громко захрипел, постаравшись отползти, но Лайт прижал его к себе и уткнулся мокрым лбом в плечо, не отпуская. — Л-лайт! — выдавил детектив пронзительным голосом, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы. — Б-больно. Мне больно... Стой, прошу, стой! Тот сразу остановился, шумно втягивая воздух ртом, как загнанная лошадь. Перед глазами потемнело от ощущения обжигающе горячего нутра и того, как мышцы с невероятной силой обхватили головку, стараясь вытолкнуть. Едва сдерживаясь, чтобы не совершить резкий толчок, Лайт принялся усыпать напряженную спину ласковыми поцелуями, призванными унять неприятные ощущения, пока Рюдзаки сдавленно всхлипывал, дрожа всем телом. — Чёрт, — просипел Рюдзаки. — Горячо... — Извини, — сквозь звон в ушах доносился до него ломающийся шёпот. — Ты молодец. Ещё немного, потерпи. — Нет, подожди! — испугался он, подумав, что Лайт сейчас продолжит. — Я жду, Рюдзаки. Безусловно, Рюдзаки понимал, что чужое терпение не вечно, но пока просто не мог позволить юноше войти полностью. Чувство заполненности приносило огромный дискомфорт, отчего стоны сами собой наполнялись горечью и застревали где-то в горле, не выходя наружу и не позволяя нормально вдохнуть. Мысленно он говорил себе успокоиться, ведь Лайт старается сделать всё как можно более безболезненным, однако страх, что его сейчас просто вдавят в кровать, начав грубые и быстрые толчки, от которых внутри точно всё порвется, не собирался отступать. Первый раз в своей жизни он не мог взять себя под контроль, даже не представлял, что именно нужно сделать, чтобы как-то расслабиться. Вдруг Рюдзаки почувствовал, как ладонь сжали, крепко и с желанием показать, что опасаться нечего, и он инстинктивно прижался спиной к чужой грудной клетке, откидывая голову на плечо Лайта. Тот зажмурившись прижался лбом к его виску, сходя с ума от едва слышимых вздохов рядом с ухом. Неприятные ощущения немного отступили, и L громко выдохнул, словно на минуту задержал дыхание, хотя он уже не был уверен, что этого точно не было. — Ахаа... Давай... Лайт поцеловал его в скулу, будто бы благодаря за разрешение, и стал плавно входить теперь уже до конца, не переставая сжимать комкающую одеяло ладонь. Номер вновь огласил протяжный полустон-полувскрик, а с острого подбородка на кровать упало несколько капель слез. Несмотря на это, Лайт не остановился, лишь крепче удерживая партнера, и вонзил зубы в худое плечо от слишком большого количества эмоций и ощущений. Рюдзаки взвыл еще громче, до сих пор удивляясь, что вообще способен издавать столь громкие звуки, и был уже готов вновь заставить того остановиться, но тут почувствовал, как к нему прижимаются бёдрами, войдя до основания. Когда челюсти разжали, а хватку ослабили, Рюдзаки едва не упал. Лайт шипел. Он, конечно, знал, что лишаться девственности больно, но даже не предполагал, что ему будет больно тоже. Из-за чужого напряжения горячие стенки слишком сильно обхватили его, вследствие чего он испытывал, мягко говоря, не самые приятные ощущения. — Расслабься, — отчётливо процедил сказанное ранее юноша, зажмурившись. — Слышишь меня, Рюдзаки? Открыв глаза, он ужаснулся. Рюдзаки, доверчиво прижавшийся к нему, повесил голову насколько только можно низко и изредка хрипел, а с прикрытого свисающими волосами лица падал не то пот, не то слезы. Лайт заставил себя забыть о собственном дискомфорте, сразу принимаясь отвлекать его множественными поцелуями в шею, спину и затылок, иногда зализывая место недавнего укуса на плече. Тот медленно взглянул на него, на что Лайт, коря себя за слишком спешные действия, начал собирать губами соленую влагу с щёк и около глаз, большим пальцем поглаживая побелевшие костяшки. Долго ответа ждать не пришлось: L увлёк его в чувственный, мягкий поцелуй, а Лайт с облегчением почувствовал, как стенки постепенно перестали сжимать его так сильно. — Ммх, Рюдзаки, — тихо выдохнул он между поцелуями, — внутри тебя просто потрясающе. — Лайт... М-можешь начинать. Его не требовалось просить второй раз. Сделав плавное движение бёдрами, он застонал в унисон с Рюдзаки. Лайт толкнулся второй раз, затем ещё и, пока ловил короткие стоны, старался выбрать правильный угол проникновения. Когда они нашли удобный для каждого темп, юноша блаженно закрыл глаза, в то время как второй, до сих пор испытывая довольно уловимые отголоски тянущей боли, начал жевать собственный палец. L, не прекращая стонать, мысленно улыбался от чувства единения с человеком, который будто заставил его заново дышать. В груди что-то образовалось, что-то распирающее изнутри, незнакомое, светлое. Он не понимал, что это. Рука обняла пыхтящего Лайта за шею, притягивая за новым поцелуем, после которого Рюдзаки на пределе возможностей произнес: — Лайт, ах! Я... я рад, что, ах, что встретил тебя, п-пускай, ммх, и при таких об...стоятельствах. — Рюдзаки, — протянул тот, обнимая сильнее. Он ускорился, больше не в силах терпеть, и L перешёл чуть ли не на крик. Его глаза были чуть прищурены, а рот раскрыт на стоне. Спазмы в животе стали невыносимыми. Юноша на мгновение толкнулся правее, сразу после чего услышал самый громкий стон. Продолжая двигаться под таким углом, он стал испещрять невесомыми поцелуями скулу, висок и шею не успевающего вдохнуть между вскриками детектива, который даже стал слегка подаваться навстречу, не прекращая обнимать за шею. — Аах! Аха, Лайт..! С-слишком быстро... — на грани произнес он, содрогаясь всем телом. — Я же... Ах! Я не смогу... — Всё в порядке, — заверил с давно сбившимся дыханием Лайт, не замедляясь. — Я тоже. Рюдзаки со сжирающим изнутри стыдом слушал звонкие шлепки влажной кожи о кожу, которые вынудили закусить губу и крепко зажмурить глаза, будто бы он боялся, что кто-то увидит его в таком положении. Голова гудела от собственных стонов, а сердце болело от щемящей, непонятно откуда взявшейся радости, настолько густой и обильной, словно мёд, что заполняет всю грудную клетку, затапливающий легкие и трахею — видимо, из-за этого он испытывал удушье. С каждым новым вздохом в горло будто вливали уксус, а голосовые связки горели, подобно покрышкам гоночного болида, и теперь способны были издавать лишь некое подобие клокочущего рыка или вскрик, больше напоминающий удар ножа по проволоке: такой же резкий и с металлическим дребезжанием под конец. Он никогда бы не подумал, что подчинение способно даровать человеку такое приятное чувство свободы, когда из тебя буквально выдалбливают последнюю шелуху остаточных мыслей и вопросов, вместо которых тревожить может лишь непривычная, но спокойная пустота. — Лайт… Аах! Лайт..! Дрожащие от слишком долгого напряжения руки едва удерживали Рюдзаки на весу, и, если бы не поддерживающий его со спины Лайт, тот уже давно рухнул, как его собственные убеждения касательно отношений с тем, кто сейчас слился с ним воедино не только физически, но и на подсознательном уровне, двигался глубоко внутри, нежно шептал его фальшивое имя и, учащая толчки, утыкался носом в мягкие волосы с зажмуренными от удовольствия и щекотки глазами, чтобы втянуть оседающий на языке натуральный аромат желанного тела. Под влиянием непонятному ему самому порыва Рюдзаки, с огромным трудом балансируя на одной руке, другой начал настойчиво перемещать ладонь обнимающего его Лайта с боковой стороны грудной клетки в область чуть левее центра. Юноша поначалу не понял, что именно тот делает, но когда L с долгим, на удивление ровным выдохом прижался к нему сильнее прежнего, он не мог поверить, что это происходит на самом деле. Великий L, который никогда не поддавался влиянию чувств, считал их проявлением слабости, сейчас позволяет ему, Лайту, почувствовать своё сердцебиение. Оно было быстрым, как под влиянием адреналина, (может, так и есть?) и просто до ужаса оглушительным, такое, что Лайту показалось, будто его сердце стало подстраиваться под чужой ритм, как по цепной реакции. — Рюдзаки, — простонал он с охватывающим разум восторгом. От столь интимного и доверительного жеста в голове все пошло кругом. Именно этого Лайт и добивался — доверия к себе, к своим поступкам и словам, но он даже предположить не мог, что оно окажется настолько большим и настолько настоящим. Сейчас, именно в данные минуты все действия, отчаянные поцелуи и сиплый голос, которым его звал Рюдзаки, не были игрой. Этот человек действительно уникален не только благодаря незаурядному образу мышления и уму, но и своеобразным способом проявления чувств. Лайт в который раз подумал, что хочет узнать его получше, говорить с ним вечерами о чем-то отвлечённом от их общей проблемы, услышать как всегда непредсказуемые реплики на, казалось бы, обыденные вопросы, досконально изучить каждый изгиб выносливого, гибкого тела, хочет вызвать блеск в давно потухших глазах, хочет быть рядом, хочет с ним… Хочет его. Из-за мгновенно возросшего до предела возбуждения, толчки стали сильнее. Лайт, чувствуя, что каждое новое движение может довести его до предела, с короткими стонами целовал уже стоящего на грани удовольствия Рюдзаки в плечо, слизывая солоноватый пот, после чего тот растерянно оборачивался к нему, одним только заволоченным пеленой взглядом полуприкрытых глаз требуя к себе внимания. И тот давал его: целовал чувственно и жарко, так, что иглы пронизывали кожу каждого изнутри, забавно щипля за мышцы, а те пропускали через себя непроизвольную волну сильной дрожи, от которой Лайт один раз чуть не упал на протяжно стонущего в поцелуй Рюдзаки, чьи руки тоже время от времени подкашивались. От внимания не ускользнуло и просящее поскуливание, когда он толкнулся во всю длину, а обжигающе горячие стенки сжали его на мгновение сильнее обычного, вырывая из груди приглушенный стон. Они вновь слились во влажном поцелуе, как вдруг Рюдзаки сомкнул зубы на нижней губе Лайта, испустившего гортанный полурык-полустон из-за боли. Вновь и вновь, словно от этого зависела его жизнь, он перехватывал горящую, тонкую кожу старавшегося отдалиться от укуса юноши, сжимая челюсти сильнее с каждой секундой. Лайт взвыл, когда почувствовал на языке солоновато-металлический вкус, и терпение на этом лопнуло. Он мстительно впился ногтями под чужие рёбра, а стоило только Рюдзаки дернуться в сторону с тихим вскриком, как его пригвоздили к кровати. Лайт, морщась, как от съеденного лимона, стал вдалбливаться в беспрестанно стонавшего L уже без какого-либо опасения, периодически слизывая выступающую на ноющей от боли губе кровь. Тот постарался выгнуть спину, чтобы давление на лопатки уменьшилось, однако это не увенчалось успехом: только сильнее сбило дыхание. — Ах! Аха, Л-лайт! Хах, аах, от-ах-пусти..! Лайт помедлил, но все же позволил подняться и сделал очередной толчок. Тот, будто от выстрела, вскочил и с громкими вскриком прильнул к нему, трясясь всем телом от приближающегося оргазма. Последние, самые глубокие фрикции, и Лайт, вдавливая бёдра как только можно плотнее, впился в открытую шею L, который с оглушительным стоном откидывает ему на плечо голову и вскрикивает от ощущения растекающейся в нем теплоты, достигая от такого контраста ощущений собственного пика. — Аах! Ааах, аам, мммх, хаа, ха... С именем юноши на губах, лениво отпустившего его, он обессиленно валится на бок. Потемневшая вмиг комната поплыла и пошла рябью, а парящих по ней цветных мошек становилось больше с каждым судорожным вдохом. Последнее, что он помнит — то, как промялась кровать под весом легшего позади Лайта, благодарный поцелуй в затылок, шёпот где-то вдалеке стоявшего в ушах гула, который становился тише с каждой секундой, и легкое покалывание в мышцах, что становились мягкими, как от... Снотворного?