Ваше Высочество

— Но зачем Вы всё это делаете? – Тэхён растерянно смотрит на повернувшегося к нему правителя, совершенно ничего не понимая. — Потому что ты особенная для меня, Ви. И я хочу, чтобы с этого момента ты была всегда рядом. Поэтому ты и будешь теперь жить здесь, чтобы мы виделись чаще. Я хочу быть рядом с тобой.       «Быть рядом со мной… Рядом… Особенная… Я? Но ведь… Это же совсем не так! Я — парень, переодетый в девушку, который обманывает Вас! Вы не можете мне верить или доверять. Я… Ведь я… Не заслуживаю этого. Ну почему мне так больно, если должно быть абсолютно всё равно?! Ким Тэхён, вот что ты за тряпка?! Нельзя…» — Тэхён отводит взгляд в сторону, лишь бы не смотреть в те глаза напротив, в которых вера, доверие и просьба. Киму больно, чертовски больно где-то там, с левой стороны груди, что-то давит, сжимает с такой силой, что Тэ от боли закусывает нижнюю губу и сжимает пальцами подол рабочего платья. — Ты ведь всегда будешь со мной, Ви? – Гук спрашивает как-то слишком несмело и неуверенно, весь напрягаясь и, кажется, даже задерживает дыхание от волнующего ожидания ответа. — Конечно же, я буду рядом с Вами, Ваше Высочество, куда же я денусь? Ведь я Ваша преданная слуга, – Тэ нервно смеётся, произнеся последнюю фразу очень тихо, и неловко заправляет выбившуюся прядь волос за ухо.       Ким до сих пор не может посмотреть на правителя, без всякого любопытства оглядываясь вокруг. Когда они были здесь впервые, то было достаточно темно, чтобы что-то разглядеть, но сейчас позднее утро, солнце ярко освещает всё вокруг. А вокруг Тэ — просторная полянка, усеянная зелёной травой, по которой хочется пройтись босиком и ощутить на своих ступнях прохладные капельки утреней росы. Парень часто так делал в детстве, убегая из дома ещё до восхода солнца, направляясь в чащу леса к хорошо знакомой полянке, где его уже ждал ОН, и они после вместе, смеясь, бегали по полянке, резвились в бодрящей воде чистого озера, брызгались водой и просто… Были счастливы. Но сейчас они порознь, совершенно не зная о существовании друг друга, ну Тэ точно не знает, где теперь его таинственный друг из детства, имя которого он по глупости своей забыл, хоть и помнит, что оно было очень красивое, как и сам его обладатель. Тягостно вздохнув, Тэхён тут же громко вскрикивает и принимается потирать ушибленный лоб, по которому секунду назад пришёлся сильный щелбан от Его Высочества. — Вот не подлизывайся, тебе это совершенно не идёт. И вообще! Мне гораздо больше нравится, когда ты такая, какая есть на самом деле. Живая и настоящая, а не прикрыта всей этой фальшью и лживой преданностью на мой счёт. Не нужно всего этого, прошу, – Чонгук улыбается искренне, обнажая передние зубы, так что Ким просто не выдерживает и прыскает со смеху, а после вообще начинает громко смеяться, чем вызывает недоумение в тёмно-карих глазах. — Вы… Вы… ахаха… Вы похожи на… ахаха… На… Ох… На кролика. Милого пушистого кролика. Тогда давайте так: я не буду притворяться с Вами, а Вы тогда почаще улыбайтесь, Вам очень идёт эта милая улыбка. Вы становитесь милым, когда улыбаетесь, а не тем злюкой, коим пытаетесь казаться для всех. Ну так что? Договорились?       Тэхён думает, что уже видел где-то эту улыбку, думает, что она слишком ему знакома. Но, вот чёрт, он совершенно не может вспомнить где он её видел, ни обладателя такой улыбки. Ничего. Но Ким отгоняет от себя все эти мысли и щурится, наклоняя голову к плечу, и протягивает раскрытую правую ладонь королю, который сначала хмурится, меряет взглядом с головы до ног, а после ухмыляется и с силой пожимает руку, заставляя Тэ тихо ойкнуть. — Договорились. Только у меня одно условие, – Чон разжимает ладонь, вздёргивая вверх подбородок, и складывает руки за спиной, перед этим «пафосно» откинув руками подол королевского платья назад. — И какое же? – Тэ еле сдерживает смех из-за комичности правителя и по-положенному складывает руки на животе. — Ты должна всегда и всюду следовать за мной. Выполнять лишь мои наказы и служить лишь мне. Ты не имеешь права выполнять чьи-либо указания. Теперь ты моя… Служанка. Лишь моя, – король говорит уверенно, всё время смотря в глаза придворной дамы, и довольно замечает, как её щёки слегка краснеют на слове «моя». — Да проще простого, Ваше Высочество, мне же легче будет, если я буду служить лишь вам. А то меня этот евнух Чан скоро до могилы доведёт со своей работой! – Тэ недовольно фыркает и слишком эмоционально всплёскивает руками, чем ещё больше забавляет Чонгука. — Вот услышал бы тебя сейчас евнух Чан, то быстро бы «научил уму и разуму, как нужно вести себя придворной даме, и вообще, что это за поведение такое, придворная дама Ви!», – Чон умело изображает гнусного старого евнуха, становясь в привычную для того позу и делая раздражённо-серьёзное лицо.       С минуту они стоят не двигаясь, глупо хлопая ресницами, а после, переглянувшись, разражаются таким громким смехом, что аж птицы вспархивают в небо с ближайших деревьев. Они смеются громко, искренне, и так заразительно, что мимо проходящий Юнги фыркает и усмехается, складывая руки на груди и опирается плечом о дерево за спиной хохочущего Тэхёна, который всё никак не может остановиться.       А Чонгук останавливается, сразу же, как видит Юна и его слишком серьёзное лицо. Телохранитель кивает головой и показывает рукой, чтобы Гук последовал за ним, а сам направляется в небольшую, хилую, как и сам домик, беседку, что стоит, покосившись, в нескольких метрах от него. Чонгук провожает Мина взглядом и нервно закусывает губу, вмиг успокаиваясь. Когда Юнги ведёт себя подобным образом — значит, случилось что-то серьёзное. — Мне нужно сейчас отлучиться по срочным делам, а ты можешь пока располагаться и немного отдохнуть. Я думаю, что закончу все свои дела где-то через пару часов, так что ты можешь даже поспать. Вижу же, что не выспалась опять, – Чон мило улыбается и треплет девушку по волосам, от чего та недовольно хмурится и уворачивается, обижено надувая щёки.— Вот и посплю, ведь теперь у меня не будет под боком аджоси-Боры, – Ви фыркает и показушно складывает руки на груди. — Вот и славно. Тебе нужно хорошенько отдохнуть, ведь вечером ты должна будешь сходить со мной кое-куда, – Чон подмигивает, слегка наклонившись к лицу прислуги, и, вновь сложив руки за спиной, направляется в беседку. — Куда это? – Тэ вмиг оборачивается, но ответа так и не следует, король не оборачиваясь, лишь машет рукой и скрывается из виду.       Тэ фыркает недовольно в удаляющуюся спину правителя и входит внутрь, закрывая за собой массивную дверь. В домике слегка пыльно и не прибрано, ну, это Ви легко исправит, но чуть позже. Сначала он запишет новые строчки песни, которые крутятся в его голове уже который день, а после спааать. Но сначала — песня. Он удобно располагается возле, кажется, письменного столика и достаёт из принесённых вещей свой блокнот. Парень улыбается и притрагивается смоченной в чернилах кистью к листу блокнота, где уже написано несколько строк:

«Ты словно бабочка, бабочка, бабочка Смотрю издалека Коснусь, и дрожит рука. И в этой тьме безумных дней Ты даришь свет душе моей, касание нежных рук Сотрёт реальный мир вокруг»

      Тэхён дописывает последнюю строчку, и сам не замечая того, проваливается в сон, укладываясь головой на положенную на столе руку. Всё же который день без нормального сна и большие нагрузки работой дают о себе знать.

***

— Вот, Юнги-хён, давай не будем, а? Ты сам прекрасно понимаешь, что всё это чушь! – Чонгук взрывается, вскакивая с лавочки и отходит к поручням беседки.       Король злится, он раздражён и сжимает руки в кулаки, ударяя ими об деревянное ограждение. Нет, Чонгук зол не на Юнги, он зол на себя, на свою беспомощность. Он обречён, он это прекрасно знает. Знает, что осталось ему всего полгода, знает и то, что выхода нет, ему не выжить. Чёрная, беспощадная смерть крадётся по пятам. Шаг за шагом она становится всё ближе, протягивает свои костлявые руки и душит ими, заставляет хрипеть и харкать собственной кровью. Смерть гадко ухмыляется, уходит вновь, но ясно даёт понять, что она вернётся, очень скоро вернётся и тогда точно закончит начатое. Заберёт навсегда и безвозвратно в саму пучину, в своё подземное царство смертных душ. Чонгук ощущает, что силы медленно, раз за разом, покидают его тело, приступы становятся частыми гостями в его жизни, а восстанавливаться после них становится куда сложнее с каждой такой нападкой коварной смерти.       Он болен. Безутешно болен. И лекарств от его болезни нет во всём мире, никто из лекарей, ни чосонских, ни заокеанских, никто не может вылечить его, дать или посоветовать нужное лекарство, которое хоть и не вылечило бы, но хотя бы дало возможность прожить ещё каких-то жалких пару месяцев. Его болезнь не лечится, лекарств от неё нет, а лекари лишь разводят руками, ставя такой глупый диагноз — смертельная болезнь.       Чонгуку хочется смеяться, громко, чтобы до слёз, потому что это смешно, ведь как такое может быть, чтобы во всём мире не было лекарств от его грёбанной болезни, которой он страдает с одиннадцати лет. Десять лет, чёрт возьми, десять! Все эти годы его никто не может вылечить, а болезнь-то прогрессирует, её последствия сильно сказываются на молодом организме. Чонгук и правда хочет заплакать после, потому что это невыносимо больно.       Больно харкать собственной кровью каждый день, задыхаться ею, марать лицо и одежду, а после без сознания валиться с ног, потому что сил нет даже на то, чтобы дойти до футона и нормально лечь. Невыносимо больно смотреть в глаза Юнги, который каждый раз оказывается рядом, поднимает на ноги и укладывает на постель, бережно вытирает мокрым полотенцем испарину со лба и разводы крови вокруг рта. Юнги ничего не говорит, лишь крепко сжимает холодную, бледную ладонь в своих, и остаётся рядом до тех пор, пока правителю не станет лучше. Больно видеть собственную боль, что неизменно отражается в тёмных, почти чёрных глазах лучшего друга.       Но Юну не лучше. Он с самого раннего детства находится рядом… Сначала рядом с младшим принцем, после с наследным принцем, а потом уже рядом, в качестве телохранителя, с королём великого Чосона. Мин видел всё и каждый раз был рядом, поддерживал и утешал бедного Гука, которому в свои одиннадцать пришлось возложить на свои маленькие детские плечики правительство могущественной династии. Юн видел, как тому было тяжело, как было больно, как было одиноко… Старше короля на три года, Юн всячески помогает ему, подсказывает, советует, оберегает, как маленького братишку, который доверчиво жмётся к нему, прося о банальном — о защите и поддержке. — Чонгук, – Юнги произносит имя правителя тихо, но твёрдо.       Гук вздрагивает и прикусывает губу, опуская голову. Его кулаки разжимаются сами собой, а сам парень безвольной куклой оседает на лавочку. Когда Юнги так говорит, то внутри Чона всё сжимается, ведь лучше бы Юн кричал, ругал его и ударил пару раз, чем так… Так тепло, нежно, с братской любовью. Это невыносимо. Невыносимо для маленького Гуки, который до сих пор живёт внутри уже взрослого, самостоятельного и мудрого короля, но который всё так же требует всё той же защиты и поддержки.       Юнги медленно встаёт со своего места и подходит к Гуку, чтобы тут же заключить младшего в свои объятия, чтобы позволить тому вцепиться пальцами в свою чёрную рубаху, чтобы дать прижаться к своему телу и тихо, беззвучно заплакать, содрогаясь всем телом и прижимаясь крепче. Видеть таким Гука, могучего и уважаемого короля великого Чосона, позволено лишь Юнги, верному лучшему другу, соратнику и преданному слуге. — Чонгук, – тихо окликает блондин, поглаживая друга по голове и дожидается неуверенного кивка. – Если есть хоть малейший способ вылечить тебя — мы должны им воспользоваться. И пусть и он вдруг окажется безрезультатным, но мы должны испробовать всё. Всё, понимаешь? Мы должны… Мы обязаны вылечить тебя. Слышишь? – Юнги говорит тихо, пытаясь усмирить свой голос, но сдаётся, потому что…       Потому что Чон отрицательно мотает головой, закусывает губу почти что до крови, и сжимает хрупкого, но удивительно сильного Юнги в своих руках. Мин не отстраняется, понимающе поглаживает по содрогающейся в рыданиях спине и укоризненно качает головой, потому что Гук — дурак. Чёртов упрямый дурак! — Я не позволю. Не позволю! Я тебе запрещаю, слышишь?! Запрещаю! Это мой приказ, и ты не имеешь права ослушатся его. Я запрещаю тебе идти туда… – Гук шмыгает носом, но несмотря на строгость своего тона, не выпускает Юна, сжимает и жмётся крепче, спрятав своё заплаканное лицо у того на груди. — Дурак… Ты такой дурак, Гук, и вот почему я не могу тебе противиться? – Мин вздыхает, укладывая руку на брюнетистую макушку, но аккуратно, дабы не испортить королевскую идеальную причёску, при этом закатывая глаза, ведь у самого на голове черти что. — Потому что… Любишь? – так по-детски. — Айщ! Люблю, куда же я от тебя денусь, оболтуса такого? Ты ведь без меня такого наворотишь, что… лучше не вспоминать, – Юнги смеётся и протягивает отстранившемуся Гуку платок. — Вот давай не будем об этом. Это было давно и я тогда был ещё ребёнком, – обиженно тянет Гук, вытирая платком зарёванное лицо. — Ты и сейчас не особо-то взрослый… – усмехается Мин и тут же ловко уворачивается от летящего в него грязного платка. — Иди ты. — Слушаюсь и повинуюсь, Ваше Высочество, – шутливый поклон и Мин вмиг исчезает за пределами беседки.       Чонгук улыбается и поправляет на себе одежду. Хоть он и король, мудрый правитель великого Чосона, пусть его все уважают, а некоторые даже побаиваются, пускай он уже совершеннолетний, но он всё ещё ребёнок.       Ребёнок, у которого не было того самого счастливого детства. Ребёнок, который ни разу не узнал, что такое родительская любовь. Ребёнок, который всю свою жизнь провёл во дворце. Ребёнок, который хочет упорхнуть из этого Ада словно бабочка, расправить крылья и взлететь в бескрайнее небо, чтобы наконец-то почувствовать долгожданную свободу. Он всё ещё ребёнок…

***

— Он так мило спит, даже улыбается во сне, того и гляди слюнки пускать начнёт. Айгу, ну и дитё! Вот совсем ты не изменился, Ким Тэхён, – Хосок улыбается, обходя стол, на котором мирно посапывает парень.       Хо наклоняется ниже, без зазрения совести разглядывая красивое личико парня, который отчего-то счастливо улыбается во сне. Чон хмыкает и переводит взгляд на стол, натыкаясь на раскрытый блокнот. Парень протягивает руку и ведёт ею по воздуху, за длинными пальцами тянется еле заметная фиолетово-оранжевая дымка. Хо тянет пальцы на себя, заставляя блокнот зашевелиться и осторожно вылезти из-под спящего Тэ. Точный и осторожный взмах руки — и в следующую секунду нужная вещица оказывается в руках Хосока. Любопытство всегда было неотъемлемой частью Хо, из-за которого он изрядно так попадал в, скажем так, не самые приятные ситуации. Но увы и ах, он ничего не может с собой поделать. Вот такой он, Чон Хосок.       Хо с особым любопытством и внимательностью пробегается глазами по недавно написанным строкам и восхищённо вскидывает брови. Он читает раз за разом, перечитывает, шепчет слова, будто пробуя каждое на вкус, и не может перестать улыбаться. Хосок отрывается от постаревших страниц и осматривает спящее чудо, которое надувает губы и хмурит брови, и вправду походя на маленькое дитя. — Тэхён-а, а ты в искусстве хорош. Ваа, вот просто мастер на все руки. У тебя и правда отлично получается писать песни. Ты молодец, – парень растягивает губы в широкой улыбке и подходит к Киму.       Рука непроизвольно тянется к светлым, слегка растрепавшимся во сне волосам, и Чон касается их лишь кончиками пальцев, чтобы в следующую секунду отдёрнуть руку. Блокнот медленно падает обратно на столик, в полёте закрываясь, чтобы никакие любопытные глаза больше не увидели сокровенного. Хосок исчезает, растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь фиолетово-оранжевую дымку и нежное «до встречи», перед тем, как окончательно исчезнуть. Хо исчезает ровно в ту секунду, когда массивная деревянная дверь открывается, пропуская внутрь домика нового гостя.       Тёмная фигура плавно скользит к спящему Тэ, осторожно ступает по слегка поскрипывающим доскам пола и тихо чертыхается, ведь его «тихое» появление опасно грозится быть очень шумным. Парень подходит к каким-то полкам, на которых всегда стоит несколько свеч, как единственные источники света в этом домике, он ловко их поджигает лежащими рядом спичками и берёт одну в руку. Но как только он поворачивается, чтобы осветить себе путь, то замирает… Завороженно, с затаенным дыханием и распахнутыми глазами, в которых игриво пляшет пламя свечи. Прямо перед его взором — самое прекрасное, невинное, чарующее и неземное, сокровенное и нереальное.       Брюнет, будто околдованный, делает пару шагов к спящему Тэ и наклоняется, поднося свечу достаточно близко, чтобы разглядеть, но на расстоянии, чтобы не обжечь. Чонгук громко сглатывает, ведь взгляд отвести не может, скользит им по нежным, точным чертам лица, по совсем не по-девчачьи густым тёмным бровям, по длинным и пушистым чёрным ресницам, что слегка подрагивают, по носику с милой родинкой на самом его кончике и… На пухлых алых губах взгляд останавливается гораздо дольше, изучает, а собственные губы желают прикоснуться, попробовать чужие на вкус, ощутить всю их мягкость.       Это всё слишком… Неправильно, что ли? Запретно. И желанно. А потому столь опасно, столь пугающе и ранее невиданно. Невиданно тем, кто всю жизнь провёл лишь за книгами и с мечом, на коне и в тронном зале среди толстопузых чиновников. А потому Чону страшно, он боится, ведь ничего не знает о подобном. Как ему нужно вести себя? Что нужно говорить, и стоит ли? Что делать? Что делать, если тебе кто-то понравился? Вот почему? Почему не в одной из книжек, которых он обчитался столько, что аж тошнит, нет ничего, что могло бы ему подсказать, что делать в вот такой вот необычной, но лишь для него, ситуации? Обидно, досадно и боязно.       А потому Гук резко отстраняется, выпрямляется и неловко кашляет, прочищая горло, надеясь, что подобным «кашлепробуждением» сможет разбудить сию «спящую красавицу». Хотя насчёт «красавицы» и спорить нечего, служанка обладает и в прям очень красивой, хоть и не такой, как у всех остальных девиц, внешностью, но у неё — свой личный шарм, на который и повёлся глупенький и наивно-невинный король. — Эй, Ким Ви, просыпайся, пожаар! – раз первым, более тихим способом разбудить не получилось, Гук пробует вторым, более надёжным и чересчур громким.       Громким настолько, что бедный Тэ от неожиданности подскакивает и ох как удачно приземляется на свою любимую искательницу приключений — задницу. Ким кривится, что-то фыркает и бубнит себе под нос, потирая сквозь слегка запачканное в пыли платье свою многострадальную попу. Чон поначалу сдерживается, стиснув зубы, но после вся его выдержка летит к чертям, потому что… — Ты такая неуклюжая, что я просто не могу, – король хохочет, сгибается пополам и заходится новым приступом смеха, когда Тэ показывает ему язык и показушно складывает руки на груди, отворачиваясь в противоположную сторону, буквально всем своим видом показывая свою вселенскую обиду на горе-шутника короля.       «Сегодня что — день «Испорть Тэхёну сон»? Или, может быть, день «Ни в коем случае не позволь выспаться Тэхёну»? Нет? Тогда какого лешего мне второй раз за день портят… Такой прекрасный сон. В нём мне ведь снился ОН, а такого давно не было. ОН улыбался мне. Улыбался и смеялся, заставляя смеяться и меня. Я так хочу вновь увидеть его. Но это сон вновь прервал! Сегодня просто день какой-то проклятый, не иначе.» — Ким мрачнеет, опуская голову и до боли сжимает в кулаках платье. Отчего-то в груди что-то колет, сжимается и ноет, будто подавая какие-то знаки, но Тэ не понимает их, или просто не хочет понять, полностью игнорируя позывы собственного сердца. А стоило ему хоть раз к нему прислушаться, возможно, он бы увидел то, что так долго искал. — Ну, Ви, ну ты чего? – пытаясь успокоиться, Чонгук оставляет свечу на полку от греха подальше, и подходит ближе к служанке, которая и впрямь, кажись, обиделась на него. — Вот ничего, – бурчит Тэ, но после резко оборачивается, заставая короля врасплох и прищуривается. – А вот чего вы надо мной смеётесь, Ваше Высочество? — Потому что ты слишком милая, – Чонгук отвечает непринуждённо, даже особо не задумывается над своими словами, а после отходит к двери и оборачивается. – Приведи себя в порядок и надень красивое платье. Мне нужно, чтобы ты пошла со мной кое-куда, поэтому ты должна надеть что-нибудь красивое. И да, поторопись, я буду ждать тебя снаружи, – Чон бегает глазами по тёмному помещению и быстро выходит на улицу, на свежий воздух, который приятно обдувает его покрасневшие щёки и позволяет бешеному сердцебиению прийти в норму.       Слишком близко. Слишком желанно. А от того слишком опасно…       «Чёрт… Чёрт. Чёрт! Что со мной вообще?! Эй, это что вообще такое? Почему щёки пылают? Почему сердце стало биться сильнее? Почему дыхание спёрло? Почему… Мне так приятно от его слов?» — Тэ нервно кусает губы, перебирая длинными пальцами тёмно-синюю юбку ханбока и расхаживает по периметру комнатки. Это было слишком внезапно. Слишком неожиданно. Но, чёрт возьми, слишком приятно! И Тэ пугается самого себя, своей реакции, ведь подобное у него впервые, да ещё и к… парню! Хоть он и король, но то, что он парень, никто не отменял. А от того Киму страшно ещё сильнее.       Вот только этот самый парень сейчас ждёт его за этой самой чёртовой дверью. Поэтому Тэ посильнее бьёт себя по щекам, приводя в чувство, и начинает думать, что ему надеть. Хотя, что тут можно вообще думать, если у него всего лишь два варианта? Поэтому мысленно дав себе затрещину (ибо в реальности слишком больно), Тэ быстро скидывает с себя рабочее платье и достаёт из принесённых с собой вещей другое, которое в день своего похищения и отправки на службу во дворец взял с собой, чтобы постирать в речке. То, что он так бережно хранит и бережёт.       Через пару минут на Тэ надета белоснежная чогори* из тонкой белоснежной ткани с нежно-розовым откорым*, свисающим вдоль небесно-голубой чимы*, подол которой чуть ли не достаёт до самого пола. Тэхён расплёл свои не совсем уж длинные волосы, бережно расчесал их деревянным гребнем и аккуратно заплёл в косу, прикрепляя на конец красивую персиковую ленту. Найдя случайно зеркало во всём этом хламе, Тэ нервно смотрит на себя и ахает. Он и правда выглядит очень красиво, прямо как настоящая девушка. Вот только от этого больно ноет где-то там, с левой стороны груди. Ноет и сжимается. Ким закусывает губу, ударяя себя по груди, а после в очередной раз поправляет на себе и так идеально сидящий ханбок. — Прости, мама, но я должен был, – Тэ криво улыбается и подходит к двери.       Проклятое деревянное одоробло подаётся не сразу, а от того Тэхёну приходится толкать дверь двумя руками, прилагая максимум силы, ну или подобия таковой. Плевать, что он парень, силы-то всё равно мало. Тэхён чертыхается и наваливается на чертовку всем телом, чтобы в следующую секунду испуганно ойкнуть и повалиться на землю. Парень жмурится, проклинает себя и чёртову дверь всеми известными только ему проклятиями и… Отчего-то не падает. Его прекрасное личико не чувствует на себе всю гостеприимность твёрдой земли, вот только… Вот только его талия ощущает на себе тёплые большие ладони, шея — горячее дыхание, а ладони — накачанную грудь, сквозь шелковую ткань одеяний.       Чонгук прижимает к себе крепко, бережно держит за талию и смотрит так обеспокоенно, затаив дыхание. Тэхён смотрит в ответ испуганно-благодарно. Он не отталкивает, хоть и должен, он прижимается ближе. Он должен дышать, вот только мозг игнорирует эту полезную функцию, ведь прямо перед ним завораживающий вид с кофейными глазами, пухлыми блестящими от слюны губами и забавной родинкой под нижней. Тэ пропал и, кажется, пропал он именно в Чонгуке. Ведь Тэхёну, кажется, нравится Его Высочество. А Чонгуку уже не кажется, он только что в этом ещё раз убедился.