Ваше Высочество

      Оглушающий всплеск воды вновь неприятно разносится по саду. Миллионы брызг разлетаются в стороны, а бездушная вода принимает в себя ещё одного. Королевское синее платье намокает так же быстро, как и платье служанки, но правитель со всех сил плывёт вниз, в самую глубь глубокого чёрного озера, не обращая внимания на резко сковавшую всё тело боль от ледяной воды, что словно иглами тут же пронзила его. Он опускается всё ниже к непроглядной тьме дна.       Сквозь толщу мутной воды, во мраке, мерцают очертания застывшей фигуры Ви, чьи веки закрыты, а руки, протянутые вверх, молят о спасении, будто в надежде, что за них кто-то ухватится и вытащит её из этого ледяного плена, даст возможность вновь глотнуть спасительный кислород и открыть свои веки, глядя на этот — такой жестокий и одновременно прекрасный — мир. И Чонгук отчаянно хватается за эти протянутые руки, тянет на себя, ощущая пугающую холодность нежной кожи.       Обхватив служанку за талию, Чон притягивает её к себе, прижимая крепко одной рукой, а второй разрезает толщу воды, отталкиваясь ногами, пытаясь из оставшихся сил выплыть на поверхность. Жар обжигает лёгкие от нехватки кислорода, а ледяная вода сковывает ноги и невиданными цепями тянет обратно в пучину. Каждый новый рывок даётся всё труднее, а страх неприятным осадком зарождается внутри и давит, ведь тело в его руках — бездыханное, не подаёт ни единого признака на такую необходимую надежду на жизнь.       Последний и самый сильный рывок — и вот уже посиневшие губы хватают спасительный воздух, который обжигает горло и с режущей болью попадает в лёгкие. Гук прижимает холодное хрупкое тело ближе к себе, с ужасом осознавая, что оно слишком холодное, и доплывает до суши, где как никогда серьёзный и внешне спокойный Юнги и только что подбежавший напуганный Чимин помогают ему выбраться из плена чёрного, ледяного и такого пугающего, там на самом дне монстра. Ноги с благодарным облегчением касаются твёрдой земли и Гук без сил падает на колени, прижимая руки к груди, где бешено бьётся в тревоге сердце. Они помогают уложить Ви на спину, на землю, пока Чонгук, кашляя, выплёвывает из лёгких попавшую в них воду, дышит прерывисто и жадно, вновь наполняя лёгкие воздухом.       Вот только когда его взгляд падает на служанку, весь воздух будто вышибает из него сильным ударом, горло сжимается болезненным спазмом, а сердце останавливается. Бледно-синяя кожа, ставшая гусиной от холода, синие приоткрытые губы, закрытые глаза и насквозь мокрая одежда, и полное отсутствие каких-нибудь признаков жизни. Ви не дышит…       Неужели он опоздал? Неужели он не успел? Почему же он не придал никакого значения тому неприятному чувству тревоги, закравшемуся в его сердце ещё утром? А ведь он видел пьяного чиновника, направляющегося в сторону сада, где так любит гулять Ви. Видел, и никак не отреагировал на усилившуюся тревогу. А когда всё же сдался, поддался сердцу, так отчаянно вынуждавшему его последовать за этим бесчеловечным чиновником, лишившего жизни не одного человека, было уже слишком поздно.       Он опоздал. Всего лишь на какую-то жалкую пару мгновений. Всё уже произошло и увиденное уже не повернуть вспять. Не повернуть вспять летящее прямо в лапы глубокому озеру беспомощное тело, в воду, так жадно принимающую ещё одну свою жертву. Чон в тот же миг бросился следом, но расстояние было слишком большим, а Ви стремительно быстро исчезала под толщей чёрной воды. А сейчас…       Нет! Ещё можно успеть! Он успеет. Он спасёт… Он сделает всё, чтобы спасти ту, которая стала слишком дорога его истерзанному сердцу, которое пережило слишком многое. Которое потеряло слишком многих…       Чонгук резко отталкивает от девушки склонившегося над ней Чимина, которого потряхивает от страха за жизнь своего друга. За жизнь Тэхёна. За жизнь того, кто до сих пор не пришёл в себя. Протянув дрожащие от страха руки, король аккуратно прикасается самыми кончиками к холодной коже щёк девушки. Он до крови закусывает губу, сжимая челюсти, и с ужасным, колотящим в сердце, страхом опускает правую руку на тонкую шею, прижимая пальцы к вене, туда, где должен ощущаться пульс — неотъемлемое доказательство, что Ви жива, что её ещё можно спасти.       Оглушающий удар градом осыпается на Чонгука, оглушая, лишая воздуха, лишая всего. Пульса нет… Дыхание отсутствует… Тело холодное… Безжизненное. Он не успел. Не успел спасти. Опоздал. Не спас от такой подлой смерти, что с рождения ходит за Гуком по пятам, гадко ухмыляется ему в спину и с каркающим смехом забирает в своё мёртвое царство всех дорогих ему людей, напоминая, что скоро придёт очередь самого Чонгука. А пока он будет мучатся, страдать от потерь и проживать остатки своей жалкой жизни в муках, в терзании об ушедших. — Нет… – срывается с губ отчаянное. – Нет! – кричит, оглушённый болью.       Принятие — самое сложное, самое болезненное. Мозг отказывается верить. Сердце вторит ему, разрываясь, кромсаясь и обливаясь кровью от боли, окутывающей все его тело липкой, противной плёнкой.       Под её веками прекрасные моменты её жизни, на губах застывшая еле видимая улыбка, которой Ви больше никогда не сможет расцвести. Той необычной улыбкой, которая так понравилась Его Высочеству. Никогда не засмеётся своим слишком громким и слегка басовитым смехом, который поначалу настораживал и раздражал, но после стал родным, неотъемлемой частью самого Чонгука, который не сможет больше без него. Не сможет без этих карих глаз с игривым прищуром и детским озорством на самом их дне. Они больше не откроются. Потому что Ви мертва. — Нет! – срывается громкое надрывное, а жгучие слёзы обжигают щёки, смешиваясь с озерной водой, стекают вниз к подбородку и прозрачными каплями срываются вниз.       Подавшись мысленному порыву, Чонгук порывается вперёд, сгребая мёртвое тело в крепкие объятия дрожащими руками. Неистовый крик разрывает всё в груди, разрывает болью, он прижимается крепче, уткнувшись в мокрые русые волосы, которые пахнут тиной и слабым отголоском полевых цветов. Так странно… Больно. Очень больно.       Перед глазами всё плывёт: от неконтролируемых слёз, градом катящихся по его щекам, от пережитого и переживаемого прямо сейчас, от страха. Чон кричит, срывая голос, и слегка отстраняет от себя Ви, гладит по её щекам ладонями, роняя на её застывшее лицо горькие слёзы. Он просит, умоляет, шепчет: «Прости», «Вернись ко мне», «Открой глаза и посмотри же на меня». Но чуда не происходит, его нет и никогда не будет в его жалкой жизни. Ви мертва и она не оживёт. Тэхён мёртв.       Голова кружится от всех разрывающих сознание мыслей, сердце сжимается, обливается кровью и пронизывается тысячью игл. Чонгука трясёт, но он прижимает к себе Ви ещё плотнее, рыдает навзрыд и шепчет на повторе «прости», «вернись». Он злится и пытается вырваться, когда Юнги оттаскивает его и передаёт в руки Чимина, который не в лучшем состоянии, но пытается удержать рвущегося из его захвата короля. У Чимина щёки в слезах, взгляд пустой, в голове тоже ни единой мысли, а сердце… Оно, кажется, остановилось вместе с Тэ, с тем, с кем они бок о бок прошли много всего и хорошего и плохого, с тем, кто был для него лучшим другом, братом. Кто останется в его сердце навсегда: улыбающийся и жизнерадостный Тэхён с самым добрым сердцем во всём Чосоне.       Юнги хмурится и приседает на корточки рядом с Ви. Отчего-то его взгляд серьёзен и он поджимает губы, задумчиво хмыкая, внимательно оглядывая перед собой мёртвое тело. Он тянет руку, чтобы коснуться той самой вены на тонкой шее и… Застывает.       Замирает и Чонгук, продолжавший разъярённо вырываться из рук рыдающего Пака, который сейчас словно статуя. Замирают птицы в небе с распростёртыми крыльями. Замирают букашки и муравьи в траве. Вода прекращает своё движение, будто заледенела. Всё вокруг замерло. Остановилось. Время остановилось, прекращая свой безжалостный отсчёт. А недалеко от парней, за одним из деревьев раздаётся облегчённый выдох. — Что ж ты так неосторожен и беспечен, Тэхён? Я же не могу спасать тебя всё время, – усталый вздох слетает следом за облегчённым, и поднятая во взмахе рука опускается, а её обладатель тёмным силуэтом плавно выскользает из-под тени большого дерева.       Высокий парень вмиг оказывается возле Тэхёна и скидывает со своей головы капюшон накидки, чёрной тканью струящейся до самых стоп, обрамляя его худую, но подтянутую фигуру, а спавший капюшон являет копну ярко-красных коротких волос, сверкающих на солнце. На его губах лёгкая улыбка, добрая, в глазах сверкают фиолетовые искры, перемешиваясь с оранжевой дымкой, что враз заволокла их.       Парень присаживается на корточки, копируя позу застывшего Юнги и протягивает обе руки ладонями вниз к Тэ. Он прикрывает глаза, а его ладони вспыхивают ярким золотым свечением, обволакивающим их, и парень осторожно опускает ладони на грудь Кима. Пара секунд — и красноволосый резко открывает глаза, а свечение потухает, возвращая рукам былой вид и цвет. — А ты живучий оказывается у нас, Тэхён. Несмотря ни на что, в тебе осталась крупица жизни, которую нужно всего лишь пробудить и подпитать. А я уж испугался, что придётся тебя воскрешать, – парень театрально охает, приложив скрещенные руки к груди, изобразив ужасающийся вид, но после усмехается. – Ну это же в край упрощает мою миссию по твоему спасению. Сейчас великий мастер Чон Хосок спасёт тебя! – Хо специально выделяет своё имя и достаёт из складок тёмно-синей мантии магический клинок с золотой рукояткой, пестрящей древними руинами и алым рубином на кончике, – Правда, придётся немного пролить крови, – он кривится, вертя клинок в пальцах, вспоминая все эти неприятные ощущения от столь болезненной «процедуры» и приставляет лезвие к своей левой ладони, – но по-другому никак.       Резкое движение лезвия и болезненное шипение, и уже тёмная кровь окрашивает ладонь, струится вниз. Клинок, вспыхнув золотым свечением, быстро прячется обратно без единой капли крови, а Хосок закрывает глаза, поднося руку к приоткрытым губам Тэ, на которые капля за каплей стекает его кровь, почти что чёрная, отдавая фиолетовым свечением. С губ Чона слетают тихие слова заклинания на латыни, которые тот быстро нашёптывает.       Тело Тэхёна вмиг обволакивает фиолетово-оранжевая дымка, которая светится и искрится, согревает, проникая внутрь, под кожу, впитываясь в кровь и становясь её неотъемлемой частью. Из-за неё серо-бледная кожа приобретает живой оттенок, губы уже не столь синие, а под веками глаза вновь живые, вновь бьётся сердце, разгоняя горячую кровь по ожившему (ну почти, ведь он и не был до конца мёртвым, так, всего лишь при смерти, подумаешь) телу. Грудь медленно вздымается вверх и так же медленно опускается. Лёгкие наполняются воздухом. — Дышит, значит заклинание сработало, – Хосок победно улыбается, чувствуя волну облегчения, окатившую всё тело и быстро убирает ладонь от губ парня.       Встав на ноги, Хо пару раз встряхивает раненой рукой, и рана быстро затягивается, не оставляя ни следа, ни намёка на то, что когда-то была нанесена. Ухмыльнувшись, Чон сладко потягивается, мысленно благодарит свою просто мгновенную регенерацию и лениво озирается вокруг, хмыкает и в раздумье закусывает губу. — Оживить-то я тебя оживил, но есть одно такое преимущественное «но». Все-то уже думают, что ты трупик, хотя изначально и ошибались, – Хосок устало встряхивает свои волосы на затылке, поджимая губы, – Придётся ещё и время вспять возвращать и память всем стирать. Это хоть и самые простейшие заклинания, но ты в буквальном смысле высосал из меня дофига крови! И надо уже прекращать говорить с тобой, когда ты не можешь мне ответить, а то так недалеко и до шизофрении. Хотя я и так на нормального, вот от слова совсем, не смахиваю, – парень досадливо качает головой и устало потирает ладонями лицо, после чего легонько себя бьёт по щекам, чтобы взбодриться и прийти в себя. – Ну а сейчас будет фокус, – он многозначительно ухмыляется и отходит, становясь посередине небольшой лужайки, на которой, собственно, они и находятся.       Хосок закатывает длинные рукава накидки по локти и разминает руки, а после… Резко вскидывает их ввысь. С пальцев в небо летит мощный поток, походящий на столб воды: фиолетово-оранжевая смесь, она сверкает, шипит и будто живёт сама по себе, но нет, Хосок её контролирует, направляет. Он её часть, а она его. Потому та легко подчиняется своему хозяину, мягко, даже ласково, обволакивает дымчатыми саламандрами его руки, которыми тот выводит в воздухе замысловатые узоры и резко разводит их в стороны. Мощная сила разносится вокруг, поглощая всё на своём пути, это подобно взрыву, что никак не разрушает, лишь покрывает собой. Яркий свет, словно молнией, вспышкой, пронзает окружающую среду, заполняя собой всё. В этот же миг мир, словно вода, к которой прикоснулись, начинает рябить. Чон плавно делает руками круг и вновь резко разводит их в стороны, чётко произнося слова заклинания. Вновь яркая вспышка света — и пару секунд всё вокруг исключительно белое, словно в измерении пространства. Но уже через пару секунд всё начинает проясняться, показывая всё… Что было десять минут назад, ещё до того, падения Тэхёна в озеро. Ещё до того, как всё это произошло.       Хосок, довольный собой, потирает слегка покалывающие от изобилия магии ладони и лениво разглядывает проделанную работу. Тэхён с испугом на лице слегка переваливается через перила моста, толкаемый в плечо чиновником. У него лицо застыло в ужасе, а в глазах мольба о пощаде, которую чиновник с треском обрушивает, гадко ухмыляясь. В паре метров от них в застывшем порыве бега — Чонгук, с пылающей яростью и сжигающим страхом в тёмно-карих глазах. Позади него — обычно спокойный Юнги, который лишь выдаёт своё настоящее беспокойство сжатыми кулаками и челюстью. Рядом с ним испуганный Чимин, застывший в немом крике, который изрядно эмоционален, прижимает маленькие ладошки к раскрытому рту.       Прошлое изменено так, чтобы можно было всё исправить, чтобы можно было спасти, успеть. Во всех пятерых головах, включая и самого чиновника, стёрты воспоминания о произошедшем и заменены слегка изменившимися, выгодными. Колдовство, как всегда, на высоте, без единой ошибки, промаха. Сейчас Хосок обставил всё так, чтобы без плачевного исхода. Хотя он мог и сопоставить всё так, чтобы Тэ вообще не падал в озеро, но на этот счёт у Чона свои замыслы.       Беглый взгляд вновь оглядывает всё вокруг и не подмечает ничего, что могло бы испортить гениальный план его обладателя. Но вот взгляд невольно падает на сутулую фигуру, поднимается выше к белым, словно снег, волосам, и застывает на серьёзном лице, столь же бледном, как и волосы. Настоящая борьба происходит внутри Хосока, пока он решается на отчаянный и самый опрометчивый поступок в своей жизни. Вот только сердце побеждает здравый разум, а парень вмиг оказывается возле королевского телохранителя.       Ещё пара секунд уходит на то, чтобы набраться смелости и взглянуть в почти что чёрные глаза, хранящие достаточно много воспоминаний, что словно ожоги, вновь вспыхивают на сердце Хосока. Он глубоко вздыхает, прикрывает веки всего на мгновение, а после резко их раскрывает и порывисто подаётся вперёд. Мягкость чужих обветренных губ на его губах ощущается лишь пару каких-то жалких секунд, но таких долгожданных, таких желанных, таких быстрых, таких болезненных… Лёгкая улыбка проскальзывает в этом одностороннем поцелуе, а её обладатель растворяется в фиолетово-оранжевой дымке, возвращая миру «жизнь».       Всё возобновляется, повторяется, словно на повторе. Вот Тэхён летит в воду, быстро исчезая под её губительной толщей. Вот Чонгук, подгоняемый страхом, бросается вслед за ним, в пару рывков доплывая до тонущего тела и подхватывая его на руки, с рвущей сердце болью прижимает к себе. Тэхён отчаянно жмётся к чужому крепкому телу, цепляется за короля, словно за спасительный круг, коим тот и являлся сейчас для паренька.       Через мутную толщу воды два взгляда встречаются, упиваются друг в друга: один благодарит, второй — просит прощения за то, что не успел. Резкий рывок, позволяющий наконец-то выбраться на поверхность, давая глотнуть такой спасительный воздух, что пожаром разрывает лёгкие. Посиневшие губы жадно глотают кислород, дрожащие руки сильнее цепляются за шею спасителя, а глаза бесконечно вторят одно и то же: «спасибо». Чонгук позволяет себе слабую, облегчённую улыбку и плывёт к берегу, заставляя окоченевшие ноги продолжать двигаться, чтобы выплыть наконец на сушу, согреться и согреть дрожащее тело в своих руках.       На берегу ему помогают выбраться из воды суетливый Чимин и слишком задумчивый Юнги, который не перестаёт касаться своих губ, что будто в огне, пылают, обжигают, напоминают и возвращают былые, болезненные сердцу воспоминания. Всё как тогда. Ощущения слишком похожи, а догадки подтверждаются.       Вдалеке слышится топот охраны, которую возглавляет злой, но хладнокровный Намджун, успевший стать невольным свидетелем произошедшего, получив до этого информацию об этом чиновнике. Взяточничество, злоупотребление служебным положением, невыполнение своих обязательств, убийства невинных граждан, изнасилование кисен и ещё много чего, за что ему по законам Чосона положена смертная казнь. Ко всем порокам добавляется попытка убийства придворной дамы, что сулит немедленную казнь.       Подавшегося после содеянного в бега пьяного чиновника, который через шаг путается в своих ногах, быстро нагоняют и хватают за руки, отрезая любые попытки хоть как-то вырваться. Двое стражников скручивают мужчине руки за спиной, заставляя упасть на колени, преклоняя голову перед приближённым чиновником. К нему уверенной походкой подходит Джун, у него взгляд нечитаемый, а в руках крепко сжатый меч.       Быстрого взгляда на короля, который крепко прижимает к себе дрожащую от холода девушку, подымая её на руки, и его уверенного кивка хватает для того, чтобы Намджун с неистовым рыком воздел вверх своё холодное оружие, что через миг вонзается в жилистую шею того, кто посмел чуть не лишить жизни ту, что уже прочно засела в сердце короля. В рыбьих глазах в последний раз мелькает страх, чтобы те после навсегда закрылись.       Алые брызги крови пачкают платье приближённого чиновника, его руки, и попадают на лицо, отчего тот морщится от отвращения и отворачивается от мёртвого обезглавленного тела, которое быстро забирает стража, унося из королевского сада. Джун ловит благодарный взгляд Чонгука и мягко ему улыбается, пряча своё оружие обратно в ножны, и помечает у себя в голове, что нужно будет почистить и заточить его. Это не первое убийство Намджуна во имя спокойствия Его Высочества, во имя его безопасности, во имя него — своего друга. Намджун позволяет себе лёгкую улыбку и ленивой походкой направляется на выход из дворца. На сегодня его миссия завершена.       Невообразимое облегчение враз окутывает всего Чонгука. Облегчение, успокоение, умиротворённость, покой… Всё сразу. Потому что Ви жива, она доверчиво жмётся к нему, прося о защите, прося её согреть и тихо шепчет «не уходи», отчего у Гука сердце сжимается и обволакивается такой нежностью, что он не знает что делать. Он пугается, но не сопротивляется своему неожиданному порыву. Гладит по мокрым спутанным русым волосам, вдыхает их аромат полевых цветов и противный запах тины, наклоняется ближе и оставляет невесомый поцелуй на холодной щёчке, заставляя Ви поднять свой взгляд и посмотреть на него, слегка растерянно, но не менее благодарно. — Я тут, я рядом. Уже всё позади. Успокойся, Ви – Чонгук тихо шепчет, перехватывая Ви поудобнее и наконец-то уходит от этого проклятого места, направляясь в их домик.       Жгучая боль разъедает с удвоенной силой, выбивает весь воздух из лёгких, калеча израненное сердце. И Тэхён не может от неё избавиться. Боится. Трус. Эта ложь прямо в глаза, постоянный обман — они душат, сжигают парня изнутри. И с каждым разом, с каждым чёртовым днём, с каждым взглядом в эти тёмно-карие омуты, в которых нежность, в которых зарождающиеся чувства, Киму становится всё больше невыносимо и дальше продолжать свою игру.       Но он вынужден. Он пообещал матери не раскрываться. Пообещал, ведь если кто-то узнает, что он парень — его тут же убьют на месте, как сына предателя, бунтовщика возглавившего бунт против прошлого короля. Тэхён — сын предателя, не заслуживающий права на жизнь. Ви — сирота, милая девушка, попавшая на службу придворной дамой во дворец.       Тэхёна Чонгук не примет, убьёт, отомстит за смерть своего отца. У Ви же есть шанс на счастливый конец.       Вряд ли. Этот шанс такой маленький, ничтожный, но всё же он есть. И Тэхён будет хвататься за него всеми силами, всеми способами скрывать свою личность, чтобы в один день не увидеть в любимых тёмно-карих глазах презрение, ненависть, пожелание смерти. Ужаснее всего — не смерть, нет, хуже всего — первые два чувства. Тэхён этого не вынесет, не сможет. Поэтому и жмётся так отчаянно к Чонгуку, прикрывает глаза и с упоением вслушивается в чужое сердцебиение.

***

— Вновь ты вмешиваешься в чужую жизнь. Тебе так нравится их портить? – тон холодный, пропитанный желчью, а в глазах презрение, что умело укрывает собой лишь самую малость такого тёплого чувства. — Пионы такие красивые. Их лепестки нежные, словно шёлк, а запах дурманит. Прям как ты, Юнги, – парень усмехается, игнорируя колкий вопрос, и проводит с осторожностью кончиками пальцев по нежному цветку, ухмыляется, ведь растение тут же вспыхивает огнём, рассыпаясь чёрным пеплом по зелёной траве и его ладони. – Дурманят, чтобы после сжечь. Превратить в пепел. — Ты прекрасно знаешь, что сам сжёг себя. Сам всё разрушил, – тон превращается в спокойный, едва слышный, в нём проскальзывают нотки грусти, которые Юн тут же прячет за оскалом. – Зачем ты вновь вернулся? Зачем появился в моей жизни? Зачем ты… — Поцеловал тебя? – прерывает его Чон и встаёт с корточек. Его капюшон чёрной мантии спадает, являя копну ярко-красных волос, а в глазах играет такой пугающий, завлекающий фиолетовый блеск, когда-то уже словивший в свои сети глупого неопытного мальчишку, который так отчаянно и по-детски влюбился. – Ты почувствовал это… Прямо, как раньше… На тебя не подействовали мои чары, а значит — в тебе ещё остались чувства ко мне. Я рад, – Хосок ярко улыбается, подходя ближе к замершему возле одного из деревьев в саду Юнги. И лишь те, кто знает его хорошо, могут заметить, что эта улыбка пропитана болью. И Юнги это замечает, недовольно поджимая губы и отводит виновато взгляд. Хосок прав. Чёрт, этот парень прав во всём! — Ты ошибаешься, – гулко выдыхает Мин, поворачивая голову к Хо, и устремляет свой пронизанный льдом взгляд в эти солнечные. Ненормальный контраст. – Я к тебе больше ничего не чувствую. Всё осталось в прошлом. В том, в котором ты меня бросил. И бросил Чонгука. Моя любовь осталась в том лесу, где ты наплевав на все мои чувства к тебе, бросил. Ушёл. Покинул. Оставил одного. И исчез на целых семь лет. Ты самолично убил мою любовь, – Юнги скалится, добивает, давит на больное, зная, что раны не зажили. Они ещё кровоточат, потому он, как умелый мастер, пронзает их лезвием ножа, чтобы добить, как когда-то сделали с ним, вонзив тот же нож в его влюблённое сердце. – Её больше нет. Как и тебя в моём сердце. Поэтому… — Поэтому можешь быть спокоен. Я не трону тебя. Не подойду. Не коснусь. Не скажу и слова. Я не приближусь к тебе. А этот поцелуй, – Чон уже из последних сил выдавливает из себя эту жалкую улыбку, до полумесяцев на ладонях сжимая кулаки.       Ему не легче. Ему невыносимо больно. Но он не смог тогда остаться с любимым, не может и сейчас. Предательство не прощается, не забывается. Хосок это прекрасно знает. Он отпустит Юнги, хоть самому от этого выть хочется. Отпустит и даст ему возможность жить без него. Тем более, Юнги не одинок. У него есть замечательный покровитель в виде короля — Чонгук, который ни за что не даст в обиду своего хёна, лучшего друга, что заменил ему старшего брата. У него есть мудрый Намджун, что поддержит и даст верный совет. Появился шумный Тэхён, что не даст заскучать и, хоть Юн и отрицает, но Хосок видит, что этот паренёк ему небезразличен. Ещё один маленький шумный братишка, которого Юнги хочется защищать. А ещё этот милый рыжеволосый парнишка Чимин, который невероятно влияет на сурового Мина. У Юнги всё хорошо, а Хосок не будет мешать. — Этот поцелуй был прощальным. Я хотел в последний раз ощутить мягкость твоих губ на своих. Я это почувствовал. Можешь не беспокоиться, я оставлю тебя в покое. Тем более, у тебя появился другой. Дай пареньку шанс, видно же, что влюбился в тебя по уши!       Хосок игриво подмигивает и треплет белую шевелюру младшего, чтобы в следующий миг исчезнуть в облаке фиолетовой дымки, оставив после себя неприятный осадок в груди и долгожданное облегчение. А ещё такую родную солнечную улыбку. Вот и поговорили. Юнги стало легче, а невидимый груз с гулом упал с плеч. Этого разговора он ждал семь лет, чтобы, наконец, поставить точку в их таких странных, запутанных отношениях. Точка поставлена. Сердце свободно. Вот только есть одна рыжая бестия, что так настырно рвётся завоевать местечко в этом сердечке. И знаете… А Юнги и не против.