Глава 29.
17 февраля 2019 г., 21:30
Острое лезвие меча врезается в горячую плоть, вспаривает, окрашивая одежду и губы в алый. Руководствуясь сильной рукой, оно резко покидает уже мёртвое тело и прячется в ножны. Безумный взгляд оглядывает всё вокруг. Свои, враги, кони… Все мертвы. Грудь тяжело вздымается, а веки на миг прикрываются. Парень делает глубокий вдох и выдох и распахивает глаза, оборачиваясь. Взгляд усердно ищет что-то. Кого-то. Пока рука в порваном, заляпанном кровью рукаве чёрной рубахи вытирает подсыхающую кровь на лице. И находит в паре метров, рядом с мёртвой лошадью, в неестественной позе, со стрелой прямо в сердце. Ноги сами несут к нему, сгибаются в коленях, что упираются в сырую землю, а руки тянутся к плечам.
— Хэй, Чонгук, – голос охрипший и предательски вздрагивает в конце.
Длинные перемазанные кровью врагов пальцы с силой впиваются в плечи младшего, трясут того, пытаются в чувство привести. Но ноль реакции. Проклятое отчаянье парень отрицает, отгоняет от себя, греет в душе хрупкую надежду на обратное. Не хочет верить в плохое. Не хочет верить в конец. А это он, потому что Чонгук в его руках даже не дышит, бледный весь и стрела прям в его сердце. С ней не поспоришь, хоть и хочется верить, что это мираж, да только на ощупь она из твёрдого дерева, лакированная, с красивым оперением и, наверное, острым концом. Специально приготованная именно королю, под стать Его Высочеству.
— Чонгук… – голос ещё больше хрипеть начинает, а дрожащие пальцы неуверенно касаются бледной щеки, ведут к подбородку, а после к виску, оставляя на чистой коже кровавые следы. Ладонь полностью прислоняется к щеке младшего, а в глазах у воина начинает щипать, – Гук.
Это ведь не может быть правдой. Это ведь вымысел? Чья-то жалкая шутка? Да? Тогда ему нихера не смешно. Он этого шутника готов вспороть прямо сейчас. Чонгук в его руках слишком бледный, не дышит, слишком неживой. Мёртвый. Это осознание обухом бьёт по голове, заставляя согнутся над мёртвым другом, братом, самым дорогим человеком. Пальцы зарываются в чёрные спутанные и испачканные в крови и в земле волосы, а на бледную кожу капает первая солёная, сорвавшаяся.
— Чонгук, очнись, прошу тебя, – шепчет, словно в бреду, слабо надеясь, на чудо.
Надежда в сердце медленно тухнет с каждой секундой, само сердце покрывается множествами трещинами. Когда надежда потухнет полностью, оно осыпется миллионами кусочками. Боль съедает его изнутри, органы скручивает в тугой узел, дышать мешает, оглушает. И через этот образовавшийся вакуум так отдалённо доносится до сознания тихий осторожный голос.
— Конечно же он очнётся, только не сейчас, а через пару дней, – эти слова, словно ведро ледяной воды на голову. Разум начинает быстро прояснятся, дрожь в пальцах вмиг прекращается, а в глазах разжигается опасное пламя, потому что… – От моего заклятия невозможно умереть, он просто сейчас крепко спит, ему не помешает.
Хосок лишь смотрит спокойно и улыбается как-то странно, когда его резко хватают за грудки и впечатывают с силой спиной к ближайшему дереву. Боли красноволосый в априори чувствовать не может, но видя перекошенное от злости лицо младшего, наигранно кривится. От этого блондин ещё больше злится, это чувство у него в глотке колотится, а чужую глотку разорвать собственными ногтями хочется. Да жаль, что только понапрасну силы потратит. Взгляд абсолютно чёрных глаз впивается в глаза напротив, которые отсвечивают золотом и искрятся фиолетом. Не выдерживает долго, головой встряхивает и сильнее спокойного старшего к дереву прижимает.
— Так это опять твоих рук дело? – шипит прямо в лицо, плюётся ядом и полностью игнорирует чувство облегчения во всём теле, – Что ты с ним сделал, больной ублюдок?
— Вай, Юнги-я, давай без оскорблений и рукоприкладства, – губы в усмешке растягиваются, а голова слегка в бок наклоняется, показывая полную расслабленность своего хозяина.
Но в следующую секунду взгляд мечется куда-то за спину Юнги, а глаза на миг ярче сверкают. В них мелькает что-то. Вот только что это «что-то» Мин не успевает понять. Слышится протяжный крик боли и звук падающего тела. Мёртвого тела. Хосок вмиг становится серьёзным, взгляд его будто темнеет, устремляется аккурат в глаза Юнги, что выглядит абсолютно спокойным внешне, но Хосок отчётливо чувствует его страх. Всего секундный, но страх перед ним. Пальцы аккуратно перехватывают чужие кисти и отстраняют их от своей одежды. У Мина выбили почву из-под ног, разбудили давно спящий страх где-то глубоко внутри. Юнги и забыл каким бывает Хосок. И кто вообще Хосок.
— Он крепко спит, – вновь повторяет Хо, быстро пробегаясь взглядом за спиной Мина и вновь смотрит тому прямо в глаза, заставляя напрячься, – проснётся он ровно на четвёртый день, а пока вы побудете в одном храме, что недалеко отсюда. На вас не просто так напали и ты это прекрасно знаешь. Им нужна была смерть Чонгука. Они её получили и сейчас уже на полпути к своему хозяину, чтобы обрадовать того, что на его пути препятствий больше не будет. Сейчас Чонгук мёртв для всех. И для своих главных врагов тоже, – Юнги заметно расслабляется, слушая привычный спокойный голос давнего друга и смотрит в его глаза без доли страха. Не боится. Никогда не боялся.
— И он должен быть мёртв пока мы не доберёмся до дворца, – заканчивает тот и ухмыляется, – Ты наложил на него заклятие, которое заставило его уснуть и поверить наших врагов, что тот умер, чтобы, когда Гук очнётся, мы смогли в безопасности добраться до дворца и с лёгкостью вычислить крыс, которые осмелели и повылезали из своих нор, – ухмылка Юна становится шире, когда Хо ухмыляется в ответ, кивая.
— Твоя сообразительность мне всегда нравилась, Юнги-я, – Хосок тянет нараспев, а после смеётся громко, когда Мин ему кулаком в плечо ударяет, а после вообще чуть ли не пополам сгибается, когда Юнги ему по лицу всё тем же кулаком заряжает.
— Ненавижу эту твою способность, – шипит Юнги, встряхивая слегка ноющей кистью и исподлобья косится на смеющегося Хо, смех которого в абсолютной тишине слышится ещё более громко, раскатисто.
Слишком тихо…
— Кто ты такой?
Ну вот, а Юн-то думал, о чём он забыл-то. Лёгок на помине.
Остриё меча поблескивает в лучах заходящего солнца, совсем близко возле шее успокоившегося Хосока, который со взглядом типа «серьёзно?» смотрит на нахмуренного Намджуна, сжимающегося в пальцах окровавленный меч. Юнги устало вздыхает и проводит ладонью по своему лицу со лба вниз к подбородку. Он слишком устал, чтобы сейчас всё это разруливать. Поэтому он со вселенской усталостью во взгляде смотрит на откровенно насмехающегося Хосока.
— Ты же можешь стереть ему память? – говорит Юн и стойко выдерживает полный недоумения взгляд Намджуна, который всё ещё держит меч у шеи перевёвшего на него свой удивлённый взгляд Хосока.
— Ты же не любишь все эти «мои штучки», с чего бы это просишь меня о таком?
— У меня нет ни сил, ни желания, что либо сейчас и в ближайшее время объяснять Намджуну. Поэтому будь добр и не выкабенивайся, а сделай так, как я прошу, – разворачивается, кинув на застывшего Кима виноватый взгляд и направляется к всё ещё лежащему на сырой земле живому Гуку, через плечо кинув тихое, но услышанное тем, кем надо, – Пожалуйста и спасибо.
За своей злостью к Хосоку и с ним же мини расправой, Юнги совсем позабыл о самом главном. Чонгук жив. Его маленький Гуки жив и здоров, просто крепко спит. Правильно, думает Юн, вновь опускаясь перед младшим на колени, пускай поспит, ему это только на пользу. Точным и быстрым движением Мин выдёргивает стрелу и совсем не удивляется, когда видит, что на ней ни капли крови. Откинув ту в сторону, он осторожно отодвигает воротник рубахи на груди Гука и поражённо выдыхает. Блокнот. Стрела попала именно в блокнот, который защитил Чона, который аккурат возле сердца. Остриё стрелы слегка порвало его твёрдый переплёт, за что Тэхён, наверное, обидится, но всего на миг, ведь именно его блокнот спас Чонгука. Хотя Юнги точно понимает, что не в блокноте дело. Совершенно не в нём. На рубашке расплылось красное пятно, но раны нет. Чёртов Хосок даже удосужился сделать так, чтобы Чонгук поверил в собственную смерть.
— Чёртов псих, – хмыкает Юнги, поправляя распахнутую рубаху Чонгука и совсем незаметно вздрагивает, когда…
— О да, я псих, но ты не лучше, Шуга.
Миг — и всё замирает. Будто мир на паузу поставили. Хосок выпрямляется, потягивается сладко и медленно начинает заворачивать длинные и широкие рукава своей чёрной мантии, чтобы не мешали. Озирается вокруг, хмыкает на дорогу, усеянную трупами, усмехается на застывшего в недоумении и с протянутым в пустоту мечом Намджуна и с тёплой улыбкой переводит взгляд на беловолосого парня.
— Ты прав, Юнги-я, я тот ещё псих. Тебе ли это не знать, – усмехается горько, ещё раз оглядывается и…
Ярка вспышка ослепляет всё вокруг. Руки плавно, но отточено вздымаются вверх, на кончиках пальцев начинает знакомо покалывать и искрится золотом, кисти мягко опутывают фиолетово-оранжевые саламандры, что послушно следуют наказу, сорвавшегося на латыне с тонких губ. Глаза полностью заволакивает дымка, волосы начинают искриться на кончиках, а в небо вздымается могучий поток подчинённой магии, что, достигнув нужной цели, взрывается, рассеиваясь над лесом. Всё вновь заволакивает белым, а фиолетово-оранжевая дымка медленно покидает антрацитовые глаза, волосы приобретают привычного светло-шатенового оттенка, а кисти рук плавно опускаются вдоль тела, всё ещё знакомо покалывают кончики пальцев. Белесая занавесь рассеивается полностью и Хосок довольным взглядом озирается вокруг. Склонившийся над Чонгуком Юнги, усыпанная трупами земля, что впитывает в себя всю их кровь, и Намджун, вонзивший меч в давно уже мёртвого врага.
— Я псих, но и ты, Шуга, такой же, – слова в пустоту, мир вновь начинает свою жизнь, а возле высокого раскидистого дерева быстро растворяется фиолетово-оранжевая дымка.
Юнги моргает несколько раз и сжимает в пальцах жёсткий ворот чонгуковской рубашки. Да, он совершенно такой же. Переводит взгляд чёрных глаз на подоспешившего к нему запыханного и перемазанного в чужой крови Намджуна, кивает ему на крепко спящего младшего и говорит севшим голосом.
— Он без сознания. Неподалёку есть храм. Нужно отнести его туда, чтобы о нём позаботились, – самое главное, но Намджун его понимает, всегда понимал, как и Гук. Как и Хосок.
Намджун присаживается на корточки, разворачивается спиной. Хмыкнув про себя, Юнги мысленно соглашается с таким не озвученным предложением чиновника и помогает тому взвалить на свою спину Чонгука. Намджун выпрямляется, а Мин молча показывает рукой вперёд по дороге и идёт первым.
Меж деревьями мелькает ярко-красные волосы. Юнги зажмуривается сильно, стискивая в руках блокнот и в очередной раз соглашается. Он совершенно такой же, как Хосок.
мёртвого короля. Резким движением Чон сворачивает руку этой твари, развернув того к себе лицом и поставив на колени. Меч с его шеи никуда не исчез. Ли хрипит от боли и требует его отпустить. Чонгук лишь ухмыляется. Но от этой улыбки у всех присутствующих стынет кровь в жилах. Потому что у этой ухмылке, в этом безумном взгляде все видят мучительную смерть. Не только Ло Бенсу, но и каждого, кто пойдёт против вернувшегося, восставшего своего правителя.
— В пыточную его, – полным стали голоса командует Чон и пихает мужчину на землю. К нему тут же подбегает стража, подхватывая и заламывая руки начавшему сопротивляться Бенсу, что орёт что-то сопротивляясь и всё повторяет «Он мёртв». – Ты знаешь, что делать, Намджун, – Нам кивает, и на губах его расползается безумная ухмылка, от которой Ло передёргивает и липким страхом всего покрывает и он начинает сопротивляется ещё усерднее, но стража не обращает на него никакого внимания, волоча по плитам, а следом идёт весь в предвкушении Намджун, закинув свой меч на плечо.
Тяжёлый вздох слетает с потресканных губ, а глаза на долю секунды прикрываются, руки опускаются вдоль тела. Всего на долю секунды. В следующий миг, меч отточенным движением прячется в ножны и Чонгук резко поворачивается, тут же падая на колени перед Тэхёном. Перед избитым, всего в собственной крови Тэхёном, который слишком болезненно и измученно выглядит. пальцы предательски дрожат, когда Чон их тянет к окровавленному лицу. Подушечки почти невесомо касаются щеки, стирают дорожку крови и ведут к губам, на которых уже запёкшаяся кровь и ранка на нижней, на щеке наливается синим синяк. Чонгук поджимает губы, опустив голову и плотно сжимает зубы, глубоко вдыхая и выдыхая, стараясь успокоится, чтобы не разнести всё тут в щепки. А после вновь переводит нежный взгляд на того, из-за кого сердце в груди так бешено бьётся и сжимается, кровоточит, норовясь рёбра сломать и выпрыгнуть наружу, прямо в руки Тэхёна. Но оно уже и так в его руках.
С особой осторожностью, медленно, боясь причинить ещё больше боли, Чонгук поднимает пугающе лёгкого Кима на руки и с трепетом прижимает к груди. Такой родной, но такой далёкий. Искалеченный. Израненный. Сломленным. Чонгук не лучше. Вывернутый наизнанку и пытающийся жить дальше. Заново.
— Врача в мои покои, живо! – отдаёт немедленный приказ трясущимся от страха придворным дамам, которые тут же бросились его выполнять, чуть ли не сбиваясь с ног, лишь бы как можно быстрее покинуть это место.
Быстрым шагом Чон настигает лестницы и поднимается к двери, где ту ему тут же открывает перепуганный евнух Чан так и норовивший что-то сказать, но после секундного взгляда короля в свою сторону тут же замолчал и открыл дверь в покои Его Высочества, и скрывается в многочисленных коридорах издавая на ходу миллион приказов. Дойдя до кровати, Чон бережно кладёт на неё Тэхёна. Тот дышит слабо и хрипло, на висках испарина проступила. Рука сама тянется к лицу, такому красивому, его ничем не испортить, пальцы нежно убирают прядку тёмных волос с взмокшего лба и задерживаются на мягкой щеки дольше положенного. Она мягкая, тёплая.
Тэхён такой родной. До боли. До сумасшедшего сердца, до состояния, когда даже глоток воздуха сделать не можешь. Пальцы дрожат, не подаваясь контролю, с губ слетает хрип, а нижняя до боли закушивается, Чонгук свободной рукой сжимает покрывало, впивается в него и не обращает никакого внимание на треск ткани. Пальцы скользят ниже, очерчивают сильно выделяющеюся линию челюсти и подбирается ближе к губам, что заляпаны в крови, на которых ранка. Большим пальцем Гук со всей осторожностью проводит по верхней, стирая капельку крови и убирает руку, выпрямляясь. В покои только что вошёл врач. На него Чон никакого внимания не обращает, вмиг покидая покои. Нужно на свежий воздух, иначе он задохнётся. Ах, какой парадокс. Ведь Тэхён и есть его воздух. И сейчас он им насытился, глотнул слишком много.
Выйдя в коридор, правитель тут же натыкается на прячущего свой взгляд евнуха Чана, который настоятельно рекомендует его Высочеству посетить купальни, переодеться в королевское одеяние и поесть с дороги. От последнего Чонгук тут же отказывается, ведь кусок в горло не полезет, а вот отмыться от грязи и от чужой крови не помешало бы, да и переодеться тоже. Сокджин, вроде, лечащий врач, позаботится о Тэхёне, Чон знает, его уверял в этом Минхёк. От воспоминания о лучшем друге, некровном старшем брате, о родном человеке, сердце вновь сжимается и Чонгук спешит в купальню, следом за ним семенит Чан, подгоняя целую свору служанок. Чонгуку всё равно. Все его мысли сейчас с Тэхёном, над которым взволнованный Сокджин склонился, бережно вытирая смоченным полотенцем его лицо и вздыхает вымучено, не в силах смотреть на его обнажённое по пояс тело, покрытое гематомами и синяками наливающимися. Но всё же смотрит, обмазывает каждый повреждённый участок тела терпко пахнущей мазью, которая должна быстро и эффективно помочь, а после укрывает лёгкой простыню измученного парня, который теперь просто спит, слишком измученный и усталый. Проведя нежно пальцами по тёмным волосам, Джин покидает покои, оставив на тумбочке, бутылёк с мазью.
***
По телу такая невыносимая боль расползается, что парень, приоткрыв глаза, тут же их сильно зажмуривает. Тело ломит и покалывает, наверное, он долго пробыл без сознания. Со второй попытки брюнету всё же удаётся медленно распахнуть глаза. Перед ними деревянный потолок. В голове такая звенящая пустота, что нет ни одного предположения где он находится. Повернув голову чуть влево, он понимает, что лежит на футоне на полу, рядом, на небольшой табуреточке стоят какие-то флакончики и мисочки. Тело всё ещё ломит, но парень, превозмогая неприятные ощущения, приподнимается на локтях и более детально осматривается. Небольшие покои с совершенным отсутствием мебели. Где он — неизвестно. Голову простреливает тупая боль, а перед глазами всплывают воспоминания. Вот он на коне, направляется со своими людьми домой, а в следующий миг в его грудь вонзается стрела и он падает с коня. Дальше только пугающая темнота. Распахнув зажмуренные глаза, Чон резко распахивает свою рубашку и поражённо выдыхает. Раны, шрама или хоть какого-то намёка на то, что в него стреляли и он был ранен — нет. — Чёрт… – слетает хриплое с потресканных губ, а взгляд мечется в сторону открываемой двери. — О, очнулся. Как себя чувствуешь? – Юнги улыбается добродушно и подходит ближе, усаживаясь перед нахмуренным Чонгуком на пол в позе лотоса. Вид у Мина уставший, но глаза его сверкают и улыбка искренняя и выглядит он вполне расслабленным. А Чонгук хмурится, потому что фигня полная, потому что в голове полная каша. Хотя о многом Чон уже догадывается, узнавая почерк действий. Хмыкает про себя и качает головой. Догадывается уже, что произошло, вот только зачем, этот вопрос пока без ответов. Внимательный взгляд чёрных глаз на себе Чонгук конечно же замечает, но не отвечает на него, с шипением разминает свою ужасно затёкшую шею. — Отвратительно просто, будто меня убили и воскресили заново, – запоздало отвечает он на заданный хёном вопрос и смотрит на него однозначным взглядом, всё же ожидая хоть каких-то пояснений. На такое Юн лишь закатывает глаза и тянется за одной мисочкой на стульчике, молча подаёт её Гуку, кивая, чтобы тот это выпил. Одним глотком выпив всё горькое содержимое из мисочки, Чон самостоятельно возвращает её на место и заглядывает впрямь в поглощающую черноту родных глаз. По-началу, это жутко пугало, настораживало и младший боялся поднять свой взгляд выше Юнового носа, избегал прямых пересечений взглядами и даже шарахался невольно. Ведь то, что всего за одну ночь глаза его хёна из карамельных превратились в абсолютно чёрные, маленького Гука до ужаса пугало. А после привык, выслушал всё, что рассказал ему Мин, что сам пытался не смотреть в глаза. В тот день Чонгук решился всё же заглянуть в такие родные глаза, что пугали, но завлекали своей чернотой. Больше Гук их не боится, а Юнги всегда смотрит только в глаза. — Он наложил на тебя заклятие, – вздыхает Юнги, прервав их гляделки и встаёт на ноги, сладко потягивается, ведь сейчас только ранее утро и он сам встал всего десять минут назад и решил проверить Гука; сегодня ровно четвёртый день, – Ты заснул крепким сном, а он подстроил всё так, чтобы наши враги поверили в твою смерть, ведь они пришли именно за ней, – Мин отворачивается, но краем глаза замечает, с какой силой Чонгук сжимает край тоненького одеяла, накрывавшего его по пояс, – И предвещая твой следующий вопрос: мы находимся в храме, недалеко от того места, где это всё произошло. — Сколько я проспал так? – Чонгук хрипит и прокашливается, ведь горло немного дерёт и откидывает в сторону одеяло, намереваясь встать. — Сегодня ровно четвёртый день, – Мин хватает пошатнувшегося младшего за локоть, помогая тому подняться и выводит того из покоев. — И то, что у меня нет ранения на груди это тоже его рук дело? – поневоле оглядываясь вокруг, Чон легонько выпутывается из рук хёна и благодарно тому улыбается за помощь. — И да и нет, – открыв следующую дверь в маленьком коридорчике, по котором они идут, Юн смело заходит внутрь и тут же пихает спящее на футоне тело, – Просыпайся давай. Тело начинает кряхтеть и ворочаться, что-то недовольно бубня, а Чонгук весело усмехается с сонного выражения Намджун-хёна, который трёт свои сонные глаза и никак не желает просыпаться. На это Юн закатывает глаза и наливает из керамического графина крепкий кофе в кружку на большом столе. Эти покои выглядят намного просторнее и светлее, благодаря открытому окну на противоположной стороне от дверей. На полу лежат два футона, на одном из которых вновь задремавший Ким, а на втором валяется подушка и смятое одеяло. Возле окна стоит большой стол с графином и двумя кружками, а в углу небольшая деревянная вешалка, на которой висит чёрная длинная рубашка, наверняка юнгивская. Чон смело проходит внутрь, прикрыв, наконец, за собой дверь и направляется к окну, вглядываясь в раскинувшийся пейзаж за ним. Храм находится на склоне среди леса, внизу протекает горная широкая река, а впереди виднеются вершины гор и деревьев. Где-то там, за всем этим находится его дворец. Где-то там находится то ценное, что он чуть не потерял по своей же дурацкой глупости. Где-то там находится Тэхён. Чонгук скучает. Безумно. Отнекивался, не верил, пытался ненавидеть, отречься от глупых чувств, но не вышло. А искрение слова в блокноте, записанные Тэхёном обрушились на него непоколебимой правдой. Он любит. И ему всё равно кто Тэхён. Ему важен сам Тэхён и то, что чувства его взаимны. Вспоминая о Тэхёна, Чонгук резко встрепенулся и повернулся к другу, недоумевающе, но безумно радостно смотря на него. Вернее на его руку, в которой… — Тебя спас он, – делая глоток любимого напитка, Юн с всёпонимающей улыбкой протягивает Чону заветный блокнот, которой тот тут же перехватывает и прижимает к груди, проводя кончиками по жёсткому твёрдому переплёту, натыкаясь на небольшую неровность, – Стрела попала именно в него, а Хосок сделал так, чтобы ты сам поверил в то, что тебя убили. Для пущей убедительности, – глаза Юна вновь закатываются и он допивает свой кофе в один глоток и направляется к всё ещё сладко спящему Намджуну. Засранец. – Вставай давай! Эй! — Мы сегодня же едем обратно домой. Мне как можно быстрее нужно в Чосон. Я этому ублюдку своими руками глотку перережу, – блокнот прячется за пазуху, где приятно греет сердце. — Не едем, а идём. Коней у нас нет, а по близости нет ни одной живой души, мы в глуши и тут вряд ли водятся лошади или хоть что-то живое. Но зато в этом храме есть немалые пожитки еды, будто его совсем недавно покинули, – Мин с силой пинает по сонному телу ногой, вырывая из вмиг проснувшегося Джуну тону ругательства и проклятий в свою сторону и в жестокость этого мира, усмехается и поворачивается к Чону, ловя его недоуменный и какой-то саркастичный взгляд, – А он сказал, что не волшебник. Да, звучит иронично. Но он ведь и вправду не волшебник и ты это знаешь. – говорит серьёзно и попадает точно в цель. Чонгук хмурится и вновь отворачивается к окну. — Значит пойдём. А в первом же населённом пункте возьмём лошадей. Пообедаем и выдвигаемся. Нам нужно в столицу, потому что крысы уж очень стали борзые, – взгляд темнеет, на дне зрачков опасное пламя разжигается.***
Чонгук охотно принимает из рук Юна любезно протянутый платок и вытирает им потёки крови со своего лица и руки, полностью в крови, капли которой срываются с кончиков пальцев и капают на уложенную мраморной плиткой дорожку. На Юнги и Джуне крови не меньше, а зал для собрания чиновников полностью утоплен в ней. Чонгук не пожалел ни единой крысы. А теперь он быстро направляется в свои покои, где, как сказал один из чиновников, находится главарь всех крыс, перед тем, как Чонгук не задумываясь перерезал ему глотку. Сзади чертыхается Намджун, зацепившись за что-то и Чон слышит усталый вздох Юна, который вовремя подхватил своего друга, не дав тому упасть. Они все очень устали и не спали толком почти месяц. Двадцать два дня они добирались до столицы. Сначала почти две недели шли пешком, а после наткнулись на маленькую деревушку и попросили у добрых селян трое лошадей, которые не только с радостью предоставили их изнемождённым путникам, а ещё сыто накормили, переодели в чистые и тёплые одежи и даже предоставили возможность помыться и щедро наложили еды им в долгий путь. Чонгук никогда не забудет доброту простых горожан, их гостиприимство и добродушность и обязательно пошлёт в ту деревеньку повозки с мешками риса, соли, бочками рисового вина, травами и многим ещё, когда разберётся со всем тем, что успел наворотить этот ублюдок в стране за его отсутствием. И да, именно от селян Чон и узнал, что у Чосона новый король, который почти что за месяц успел довести Чосон чуть ли не до голода, чуть ли из Великого государства Чосон превратил в низшую, жалкую страну под руководством Пэкчэ. За то, что этот ублюдок Ло Бенсу связался с самой кровожадной страной Чонгук разорвёт его на части. До покоев остаётся совсем ничего и Чонгук прибавляет в шаге, чувствуя, как кончики пальцев слегка подрагивают. Поэтому он сжимает ими рукоять меча сильнее, предвкушая, как эта гнида будет орать от боли от самых жестоких пыток, которых ему не миновать. Намджун с Юнги сзади о чём-то вновь ругаются, вроде у Джуна рука побаливает немного, а Юн ворчит на него, что тот нытик. Закатив глаза на своих же хёнов Чонгук не успевает толком сообразить, как в него кто-то с разбегу врезается и падает на землю. Уж было намереваясь разразится злобной тирадой на неосмотрительного слугу, Чон замирает с раскрытым ртом и смотрит с неким удивлением на паренька, резво вскочившего обратно на ноги. Рыжие волосы неаккуратно заплетены в обязательный пучок на голове, шапочка вообще отсутствует, а тёмно-зелёное рабочее платье помято и слегка в пыли из-за падения. Чимин. Перед Чонгуком стоит Чимин. Лучший друг Тэхёна. Тэхёна, к которому Чон хотел пойти тут же, как только разберётся с предателями во дворце. Но тут что-то не так. А в груди у Гука тревожное чувство зарождается, что совсем ему не нравится и он хмурится. Пак весь бледный, губы его подрагивают, пальцы он нервно заламывает и глазами бегает вокруг. Но тут его перепуганный взгляд резко устремляется на лицо короля. Того, кто умер почти месяц назад. Того, из-за кого Тэхён страдал столько. Из-за которого больше не дышит. — В-ваше В-в-высочество, – голос дрожит и срывается в конце, губы дрожат и не слушаются, а колени подкашиваются и Чим оступается, неверяще мотая головой. Перед ним призрак. Но такой реальный. Тот, кто мёртв. Тот, с кем умер и Тэхён, к которому Чимин и бежал сломя голову, ведь того… – Т-тэхён… Тэхён! Спасти… Чим оступается ещё на шаг и опасно пошатывается. Но он на это не реагирует, неверяще смотрит на призрака и вдохнуть нормально не может. Пытается встряхнуть головой, но та идёт кругом, а в глазах опасно темнеет. Его ведёт и он чувствует, как падает, но сделать ничего не может, медленно моргая. Слишком большое потрясения для организма и так пережившего многое. Но перед тем, как полностью отключится, потеряв сознание, Пак чувствует сильные руки на своей талии и то, как кто-то прижимается к его спине крепкой грудью, Чим улавливает такой знакомый аромат терпкой мяты с нотками ели и мускуса и размыто замечает знакомые до боли очертания, его тело слабеет и он прикрывает глаза, повиснув в сильных руках. Услышав до кровоточащей боли в сердце родное имя, Чонгук весь напрягается. «Спасти». Чимин точно бежал к Тэхёну. Чтобы спасти. Чонгук хмурится сильнее, поглядывая на то, как Юнги бережно поднимает на руки бессознательного парня и прижимает к себе, с беспокойством разглядывая того. Чимин бежал по направлению в королевские покои. Где должен быть Ло Бенсу. «Спасти». Чонгук тут же срывается с места, издав звериный рык. Он лично выпотрошит этого грёбаного ублюдка и его внутренностями накормит сторожевых псов, а голову повесит на кол на рыночной площади, чтобы каждый знал, что бывает с предательством. Предательство Чонгук никогда не прощает, Предателей он лично убивает, до этого выпытав у тех самыми жестокими способами всю правду. Бенсу больше не жить. Совсем лёгкий, такой исхудавший, с осунувшимся бледным лицом. Юнги от такого вида этого мальчишки прикусывает губу, чувствуя, как сердце в груди с силой сжимается и дышать трудно становится. Пропали его любимые щёчки, но губы остались такими же пухлыми и еле розоватыми. Чимин. Маленький, пухлощёкий, рыжеволосый малыш, такой милый, такой добрый, верный друг и по-глупому наивный и невинный. Юнги скучал. Очень. Губы потресканные и суховатые на ощущения, но по-прежнему безумно мягкие и вкусные. Юнги прикасается к ним легонько, прикрывает на мгновение от долгожданного наслаждения глаза и проводит по нижней языком, отстраняясь. Его Чиминни. Этот мальчишка… Ох, как же Юнги рад видеть его. Как же он переживал за него. Но теперь он о нём позаботится. Теперь он будет о нём заботится, а все его дурацкие предрассудки и принципы пускай идут к чёрту. Хватит. Надожидался. Сердечко в груди стучит быстро-быстро, трепыхает, а в груди тепло разливается и накрывает с головой, пока Юнги несёт самую драгоценную ношу в домик. У Чонгука темнеет в глазах, ярость клокочет в горле, разливается по всему телу ядом и пускает в ход какой-то механизм. Эта тварь! Сука! Он будет умирать в неистовых муках, Чонгук лично устроит тому самый страшный Ад. В один миг правитель подлетает к Бенсу, что вновь замахнулся. Левая рука до побеления костяшек вцепляется в жилистое запястье, вцепляясь отросшими слегка ногтями в старую кожу, а возле самой шеи Бенсу приставлен окровавленный кровью его же соратников королевский меч. В миг наступившей гробовой тишине особенно громко слышится грохот упавшей на мраморную площадь трости. Чонгук старается не смотреть в сторону лежащего на земле Тэхёна, который, кажется, потерял сознание. Одного взгляда хватило, чтобы внутри у Чона всё похолодело, чтобы ничего и некогда не боявшийся мудрый правитель почувствовал скользящий, пробирающий до костей страх. Страх за жизнь того, кто поистине дороже, кто в мыслях каждую секунду, кто в сердце уже давно и навсегда, которого он сильно и до смерти. Который сейчас без сознания, в собственной крови. Взгляд у Чонгука настолько яростный, потемневший, на дне которого ярко полыхает Адское пламя. Меч с нажимом давит на заплывшую в жиру шею до трясучки перепуганного Бенсу, что смотрит не верящим, полным шока взглядом на***
Чонгук уже с пару минут стоит напротив закрытой массивной двери и кусает губы. Уже давно за полночь, в дворцовых покоях темно и тихо, Чон лично распустил всю прислугу и теперь стоит тут, как трус какой-то, не решаясь зайти внутрь. За пару с лишним часов он успел отмыться, переодеться, решить множество неотложных вопросов и посетить пыточную, которая находится в отдалённой части тюрьмы, вход в которую знают немногие и имеют доступ тоже всего пару человек. В том страшном месте, пропитанном чужой кровью, потом, слезами и страхом, криками боли и пощады связанным на стуле сидел Бенсу. Избитый, весь в собственной крови, на бёдрах его, выше к паху, где кожа особо чувствительна — ожоги от раскалённого железа, которым его пытали до прихода короля. В воздухе ярко витает вонь горелой плоти. Но эта гнида отказывается что либо говорить, кричит от боли, но не говорит. Зря. Чонгук имеет терпение, но оно не вечно. Ногти этому ублюдку король вырывал лично, по одному, медленно, слушая вопли от нереальной боли. Это было только начало. Покинул то место Чонгук только тогда, когда Ло потерял третий раз сознание от болевого шока. А ждать, пока его приведут вновь в чувства у него не было времени. После он вместе с Намджуном, который тоже присутствовал в пыточной направился в залу собрания чиновников, которую слуги уже очистили от трупов и крови. Там они провели большую часть времени, разбирая документы и решая, как решить всё то дерьмо, что успел заварить этот подонок. Ближе к двенадцати, когда мозги обоих уже не варили они разошлись. Глубоко вдохнув в лёгкие воздух, Чонгук всё же распахивает дверь и тихо входит внутрь, чтобы не разбудить спящего Тэхёна, как ему сообщил евнух Чан, которому передал Сокджин, что после лечения Кима направился в домик заняться Чимином. Шаг за шагом Чон всё ближе приближался к кровати. На ней, в свете нескольких свечек лежит Тэхён. Его грудь размерено вздымается и опускается, свидетельствуя о том, что парень спокойно спит. Он по грудь накрыт лёгкой простынёй, поэтому Чон цепляется взглядом за бинт на ней, что проходит и через левое плечо. Чонгук подходит ближе и задерживает дыхание. И не из-за терпкого запаха лекарств в воздухе. Тэхён безумно красив. даже такой, весь замученный, с наливающемся синяком на левой щеке и ранкой на губе, в бинтах. Он всё равно безумно красив. Чонгук вообще, кажется, перестаёт дышать, когда очень осторожно, стараясь не шуметь и не потревожить сладкий сон, взбирается на кровать и ложится на боку рядом, подкладывая под голову согнутую в локте правую руку. Так близко. Чонгук чувствует жар чужого тела и на миг прикрывает глаза, пытаясь выровнять собственное сбившееся к чертям дыхание и разбушевавшееся сердце. Не выходит. Чон открывает глаза и не желает их закрыть. Такой родной. Такой до смерти, до боли, безумно, той, что считается самым прекрасным чувством. Это чувство вывернуло Гука наизнанку, сломало его, перестроило совершено в другого человека. И Чонгук совершенно не жалеет об этом. Протягивает свободную руку, кончиками пальцев касается тёплой щеки, чувствуя её бархат и улыбается слабо, не может сдержатся. — Я такой дурак, Тэхён-а. Но я так скучал по тебе. Не отпущу. Ты мой теперь навеки, – глаза сами закрываются, погружая в сладкий сон. Он теперь рядом, он теперь от всего защитит самоё драгоценное в этом мире. Он теперь укроет Тэхёна в своих объятиях от любой напасти и подарит самое прекрасное чувство. Любовь.
