Ваше Высочество

      Страх. Он уродливыми лапами цепляется к телу, проводит по открытой кожи своими липкими костлявыми пальцами, размазывает черноту, такую же липкую и грязную. От него сложно избавится, но легко приобрести. Он накрывает с головой, сдавливает горло и лишает воздуха в лёгких одним сильным ударом. Он забирается под кожу и расплывается под ней уродливыми чернильными кляксами. Он начинает течь по венам, смешиваясь с кровью и всё ближе и ближе подбирается к сердцу. От него хочется избавится, его хочется вытравить, выжечь, вспороть вены и выпустить вместе с кровью, чтобы больше не колотило, чтобы не тошнило от него, чтобы глотнуть воздуха полной грудью.       Пухленькие пальчики дрожат, хватаются за ворот отвратительной тёмно-зелёной рубахи, оттягивают в сторону, а губы приоткрываются, желая впустить в тело кислород, но тот не поступает в лёгкие. Вокруг смольная темнота. Всё такое мерзкое, хоть и нет ничего, но отчего-то кажется всё грязным. Чимин не знает где он. Он не чувствует под ногами твёрдости и не видит ничего, кроме этой поглощающей, страшной темноты. И ему страшно. Хочется выбраться отсюда, но он не может сделать и шагу. Пытался, но ноги не двигаются. Пробовал кричать, но голос будто пропал, из губ вырывается лишь тихое хрипение.       Чимин зажмуривается и резко распахивает глаза, когда по оголённым участкам кожи пробегается прохладный воздух. Прямо напротив он видит маленькую белую точку, она расширяется с каждой секундой всё больше, поглощая всю ту страшную темноту. Но Чимин дрожит ещё больше от страха, из-за неизвестности. В одну следующую секунду белое полностью поглощает всё чёрное, заставляя Чима вновь зажмурится. Когда он распахивает глаза, то с удивлением разглядывает густой, тёмный лес, в котором он оказался. Высокие, могучие деревья, с почти опавшей листвой, колючие кусты, пожелтевшая трава под ногами, а вверху тучное небо и спрятавшееся за ними солнце. Так сыро, грустно и тоскливо. Пак отчётливо всё это ощущает. А ещё холод. Колючий холод, забирающийся под его не плотно запахнутую рубашку. Чимин ёжится и боязливо озирается вокруг. Всё слишком чётко ощущается.       Оглушающий лязг мечей резко приводит его в себя и заставляет вжаться спиной в ствол дерева позади. Страх с новой силой заползает под кожу, вновь начинает течь по венам, а сердце сжимается так сильно, что парень не может сделать и глотка воздуха. Потому что перед ним Юнги. Потому что у Юнги руки все в крови, потому что у него чёрная рубаха пропитана чем-то тёмным на боку. И Чимин с ужасом понимает, что то тоже кровь. Он хочет сорваться с места, подлететь к блондину, который с последних сил сопротивляется, пытается отбиться от кого-то, но Чимин не видит его. Будто то призрак, дух, демон. Но Чимин не может сделать и шагу. Его тело оплетают извивающиеся лианы, у них колючки острые, что больно врезаются в тело трепыхающегося рыжеволосого, оставляя на его одежде кровавые пятна. Он хочет их разорвать и выпутаться, подбежать к споткнувшемуся Мину и помочь, хоть и не знает как. Но лианы с силой припечатывают его к дереву, сжимают его тело, а Пак больно ударяется затылком, пальцами скребётся по грубой коре, и всё пытается высвободится. Напрасно.       Юнги кривится, а Чимин видит расползающееся чёрное пятно на его груди и хочет крикнуть, но из уст рвётся лишь тихий, жалкий хрип. Тело Юнги резко ведёт в сторону, он руками хватается за свой живот, на котором стремительно всё то же чёрное расползается и падает, подкошенный, на колени. На щеках Пак ощущает что-то горячее и мокрое, смутно понимает, что это его слёзы, и с новой силой пытается выбраться, но его сжимают, прижимают к стволу, заставляя от боли хрипеть и смотреть на то, как Юнги захлёбывается собственной кровью, а его невидимый враг наносит ему последний удар. Мин падает на землю замертво, закрыв глаза, а Чимин чувствует, как внутри всё разбивается вдребезги, как всё ломается, крушится, опадая миллионами осколками куда-то вниз, как сердце обливается кровью, как оно рвётся на куски и заливает его алым изнутри. Чимин своей же кровью готов захлебнутся, но во рту сухо, горло сжимается от спазмов, щёки все мокрые, а пальцы стёрты в кровь. Чимина будто вывернули наизнанку, а после вернули в прежнюю форму и сказали «живи теперь, как хочешь». А Чимин больше не хочет жить, он хочет, чтобы эти лианы дошли до его горла и задушили его, он хочет выколоть себе глаза, чтобы не видеть мёртвого Юнги всего в паре метров, он хочет стереть из памяти всё, буквально всю свою жизнь.

Он хочет…

— Чимин…

Чтобы…

— Чимин…

Юнги

— Чимин…

Был

— Чимин!

Жив.

      Вся реальность покрывается трещинами, они становятся всё больше, а сознание Чимина покрывается мутной дымкой, плывёт, всё кружится. И в следующий миг рассыпается на осколки, взрывается, ослепляет вновь ярким белоснежным светом. А Чимин распахивает резко глаза.       Перед взором всё плывёт, голова несчастно раскалывается, а во рту сухо и горло дерёт. Он вновь глаза прикрывает и выдыхает гулко. Из-за того, что он успел рассмотреть, можно понять, что он находится в домике на первом этаже и сейчас где-то за полдень. Значит, всё то был сон. Какой реалистичный, хмыкает про себя Чимин, и устало тянет ладонь к лицу, стирая с щёк влагу, даже заплакал по-настоящему. Наверное, он вновь сознание потерял и заботливый Джин-хён отнёс его в домик. Правда из-за чего он потерял сознание Пак не помнит, наверное, из-за утомления. Наверное… — Чимин.       Глаза резко распахиваются, а сердце заходится в бешеном ритме. Голос. Тот самый хриплый шепелявый голос, что звал его во сне. Такой знакомый. От него так сердце сжимается. Больно. Он такой знакомый. Родной… — Чимин.       С трудом слегка повернув голову, Чимин пытается сфокусировать свой расплывчатый взгляд на человеке напротив. Но сердце сжимается с новой силой, удар пропускает и вообще замирает. Перед глазами теперь всё расплывается из-за слёз, что вновь наружу рвутся. Пак пытается повернутся, приподняться чуть-чуть, рассмотреть лучше, но лишь всхлипывает жалобно от очередного слегка нетерпеливого «Чимин». Такое прекрасное ведение, такое реалистичное, как сон. Тело ломит и побаливает, но Чимин пересиливает себя, шипит и приподнимается на локтях, садясь на футоне. Такое ведение красивое. Родное до боли. — Чимин.       Звучит с нажимом хриплый голос и, Чим не видит из-за слёз, но, наверное, его ведение недовольно хмурится, поджав тонкие губы. Чимин голову понуро опускает, горько улыбаясь, а на сложенные на ногах руки капает мокрое и горячее. Чимин уже с ума сходит. Уже давно стал сумасшедшим. Юнги перед ним в точности, как два месяца назад, такой реалистичный, а голос его пробивает до мурашек, доводит до новой порции боли и влажности в глазах. Чимин голову обратно поднимает, стирает с глаз слёзы, промаргивается, возвращая ясность и чёткость взгляду и рассматривает лучше своё ведение. Его память так точно его запомнила, что Чим не находит ни одной ошибки с реальным и его ведением. Идеальный. — Такой реальный, – голос у Пака дрожит и хриплый очень, а рука тяжёлая, непослушная совсем, тянется к ведению, думая пройти сквозь, – Почему я вижу тебя только сейчас, хотя прошло уже два месяца? Месяц с твоей смерти, но ты такой реальный.       Рука не доходит до плеча, сквозь которое, всё равно бы прошла. Её ловят чужие, холодные и слегка шершавые пальцы. Не эфемерные. Реальные. Материальные. Чимин вздрагивает, широко глаза распахивает и смотрит с удивлением на своё ведение, которое даже в точности, как настоящий Юнги, хмурит брови, губы поджимает и смотрит раздражительно. Чимин пугается по началу. А после по его щекам вновь катятся слёзы. Он, наверное, всё ещё спит, а это сон, такой же до жути реальный. Больно. Сердцу опять больно. Его пальцы стискивают сильнее и тянут руку слегка на себя, заставляя голову поднять и посмотреть через вновь заслонившую пелену слёз. — Ты думаешь, что я твоё ведение? Глюк? – в голосе Мина всё та же раздражённость, но с нотками обеспокоенности, а взгляд пронзительный, в самую душу, заставляющий Пака поёжится. — Да, – кивает легко и переплетает пальцы, позволяя себе такую вольность хотя бы в собственном сне, – Ты умер. А это мой слишком реалистичный сон. Ты мёртв, Юнги, а я тебя вижу. Я сошёл с ума. Боже, я такой ненормальный! – Чимин смеётся совсем не весело, с болью и во взгляде его боль такая ощутимая, а улыбка тоскливая, – Я так сильно скучаю, что мне уже снятся такие реальные сны, – Пак вторую руку с силой отрывает от своего колена и подрагивающими пальцами тянется к лицу Юна, которое слегка осунулось, на нём тень усталости пролегла, а возле брови появился небольшой бледный шрам, но Чим этого не замечает, тянется всё ближе и всхлипывает. — Если ты сейчас ткнёшь в мою щеку своим пальцем, я тебя покусаю, – хрипит Юн и смотрит недовольно, но заметно потеплевшим взглядом, сжимая пальцы парня чуть сильнее. — И ворчишь, как настоящий, – Чим усмехается и руку послушно отодвигает, вновь возвращая её к себе на коленку. Это всё какое-то сумасшествие. — Я живой, Чимин, и совершенно точно не твой глюк или сон, – вздох срывается с губ совсем усталый, но на них же появляется лёгкая улыбка, которая тут же исчезает, когда Чим отрицательно качает головой. — Ты мёртв, а это просто моё воображение во сне, – по щекам вновь стекают слёзы, капают на одежду и футон, но парень даже не думает их стирать. Нет сил на это. — Тогда я сделаю так, что ты убедишься в обратном.       Лицо Юнги становится в один миг настолько близко, что Чим удивлёно распахивает глаза, с недоумением смотря в чёрные глаза напротив. Утопая. Что-то тёплое и мягкое касается его губ. И Чимин крупно вздрагивает всем телом, когда понимает, что это губы Юнги. Мин сжимает чужие переплетённые с его пальцы сильнее, а второй рукой обхватывает парня за талию, придвигая ближе к себе. Он языком проходится по пухлым, но искусанным губам, хмурится на это недовольно и обхватывает верхнюю, замечая, как Чима начинает трясти в его руках всё сильнее. На это Юн лишь хмыкает и больно кусает парня за нижнюю, доказывая всю свою реальность. Доказывая, что это не сон. Что он жив. Чимин широко распахивает глаза и пытается свободной рукой отодвинуть от себя Юна, упираясь ею в чужое плечо. Но Юнги и с места не двигается и нагло проникает в чужой рот языком, не встречая никакого сопротивления. От горячего языка в своём рту Чимина кроет и тихий стон тонет в чужих губах. Облегчение, что накрыло его с головой, словно волна, что разрывает его изнутри. Осознание, что словно гром бьёт в голову, заставляя зажмурится, потому что всё это слишком. Его разрывает, выворачивает вновь. Невероятная радость, что искрится в его теле. Удовольствие, потому что Юнги целует его напористо, не переставая доказывать, что он жив. Самое главное, самое ценное, самое реальное. — Живой, – шепчет Пак, когда Юн слегка отстраняется, но не выпускает его из полуобъятий, – Ты жив, – с глаз вновь катятся слёзы, но уже от нахлестнувших разом эмоций.       Чимин пальцами вцепляется в рубашку на груди у Юна и прижимается к нему вплотную. Жмётся отчаянно, боится, что всё же это всё сон, что Юнги, такой тёплый, такой родной и совершенно реальный, так близко, сейчас растворится в его руках. Чимин уже рыдает навзрыд, когда Юнги кладёт ладонь на его спину и мягко поглаживает, распространяя тепло по телу от своих касаний. Чимина трясёт от пережитого от всех эмоций, он всё жмётся, боится отпустить. Боится вновь потерять, хотя даже ещё и не обрёл ведь. О последнем он не думает, пальцы не разжимает не на секунду, прижимается, дышит, чувствует. — Ты замарал мне всю рубашку, я заставлю тебя её постирать, плакса, – голос у Юна совсем не раздражительный и не злой, он мягкий, нежный, пускает по телу Чима табун приятных мурашек и тот лишь кивает, не в силе что-то сказать. — Ты живой, я так рад, – повторяет вновь и вновь, пряча лицо на широкой груди и чувствует тепло, заполняющее каждую клеточку его тела. Согревает. — Я не собираюсь умирать ещё лет пятьдесят, так что фиг меня кто убьёт раньше, – хмыкает с превосходством, чувствуя, как парень в его руках расслабляется и прекращает реветь навзрыд, лишь тихо всхлипывая, – Я думал, ты встретишь меня с распростёртыми объятиями и жарким поцелуем, а ты нюни тут распустил, всю рубашку мне замарал своими соплями и мне пришлось самому тебя целовать, пока ты…       Договорить ему не дают, да и не хотел блондин продолжать. Губы у Чимина слегка припухшие от недавнего их поцелуя, мокрые из-за слёз, подрагивающие из-за этого же, но до невозможности мягкие, вкусные, хоть и с солёным привкусом, замечательные. Юнги так скучал по ним. Так скучал по самому Чимину, который вновь жмётся к нему отчаянно, боясь отпустить и льнёт доверительно, целует жадно, боясь не насытится. Мин не собирается отпускать его буквально ещё целую вечность, а Чимин и сам не отпустит. Прикрывает глаза от нереальной реальности и не отпускает из пальцев ткань рубашки, пока Юнги продолжает успокаивающе гладить его по спине, принося тепло. Их пальцы по-прежнему переплетены.

***

      — Тэхён, только что сообщили, что Его Высочество умер на войне. Мне очень жаль, Тэхён.       Эти слова набатом бьются в мыслях, не хотят их покидать, а реальность слишком жестока, слишком больно. Так больно, дышать трудно, он задыхается, хватается за то место, где должно биться сердце. Но его там нет. Оно давно уже в чужих руках, которые это сердце разорвали на куски и бросили под ноги, в грязь. А теперь зловещая судьба по этим останкам прошлась безжалостно, втоптала, как какой-то мусор. Дышать трудно. Всё болит. Перед глазами плывёт. Хочется закрыть их и никогда больше не открывать. Зачем? Ему нет смысла больше смотреть на мир, ведь он теперь бесцветен. Ноги подкашиваются, а тело стремится встретится с твёрдой поверхностью. Но ему не дают, зовут, вырывают из той пучины, в которой он уже успел погрязнуть, под руки подхватывают и ставят на ноги. Ему что-то говорят, что-то просят сделать, но он не слышит. Тэхён и не хочет слышать. Он всё же проваливается в ту ставшую привычной темноту.       Он глаза с неохотой раскрывает, его за плечо кто-то трясёт. На дворе, кажется, утро ранее, но Тэхёну всё равно. Его поднимает кто-то на ноги, Чимин, кажется. Джин одевает его во что-то, говоря тихо и монотонно. Ким не слышит, он с не пониманием оглядывает себя. На нём чистая белая льняная юбка и блузка. В такое же одеты и Чимин с Джином: во всём белом и льняном. Так же одеваются, когда хоронят кого-то. Но кого? В памяти всплывают вчерашние слова Джина «Его Высочество умер на войне». Что? Тэхён ведь думал, что это сон был. Самый страшный кошмар. Но… Это правда. Такая жестокая, беспощадная, разрывающая его на куски. Ноги не держат. Но его вновь подхватывают, ведут куда-то и продолжают что-то говорить. Тэхён не слышит, но это вроде что-то на подобии, чтобы он держался. За что держался? За кого? Он не хочет.       Но его приводят на площадь перед дворцовыми покоями. Там много служанок и евнухов, чиновники тоже здесь. Зачем они все тут собрались? Тэхён непонимающе вертит головой, удерживаемый с двух сторон Джином и Чимином. Старший евнух голосит что-то, плачет, размазывая слёзы по своему морщинистому лицу. Слуги тоже плачут, а чиновники стоят молча, опустив головы. По площади неожиданно раздаётся звук удара чего-то железного. Все начинают голосить, реветь ещё громче и падать на колени, поклоняясь кому-то. А Тэхён не понимает ничего. Он не хочет принимать действительность, закрывшись в себе, отразившись от реальности. Так не больно.       На площадь несколько евнухов выносят ящик какой-то длинный, покрытый сверху дорогим синим бархатом. Ким приглядывается и оступается назад. Это гроб. Гроб, в котором хоронят особей королевской крови. Ноги дрожат, подкашиваются и Тэхён падает на колени, больно ударяясь ими о мраморные плиты, но совсем не чувствует боли. Физической. Душевная боль разрывает его на куски. Там, где сердце должно быть, чёрная дыра расползается, тлится по не ровным краям, всё больше и больше становится. Тэхён её прикрыть хочет, но не может. Она его поглощает, травит всё внутри, не оставляя ничего. Лишь чернеющую пустоту. Тэхён пуст. Он больше не жив и не мёртв тоже. Просто бренное тело с разорванной в клочья душой и чернеющей дырой насквозь, вместо сердца.       Глаза распахиваются, в них темнота резкая, голову заставляет кружится. Но Тэхён садится порывисто, дышит тяжело, руками дрожащими хватается за горло, потому что кислород в лёгкие не поступает. Темнота в глазах рассеивается, но вместо неё привычная слоённая влага их застилает. Она не остаётся в них надолго, по щекам стекает. Тэхён потресканными губами хватает воздух, пальцами шарит по шее, но вдохнуть не может. Будто его горло сжимает кто-то. Чьи-то костлявые пальцы. Он задыхается, давится слезами, но вдохнуть не может. Его колотит сильно из-за воспоминаний болезненных. В пространстве он себя не ощущает, но ему холодно, безумно холодно. Он дрожит от этого обжигающего холода. — Тэхён!       Такое знакомое. Такое родное. Такое забытое. Но Ким не помнит, не может вспомнить. У него голова кружится от нехватки кислорода, он пальцами всё за горло хватается, но задышать нормально не может. Что-то обжигающее касается его плеча. Но это обжигающее не холод. Нет, это тепло. Такое желанное. Такое необходимое. Этот голос вновь что-то говорит, а тепло от плеча медленно расползается по всей руке. Согревая. Но оно исчезает так же быстро, как и появилось, а на том месте Тэхён ощущает ожёг. Ему вновь холодно. Он дрожит сильнее, почти пополам сгибается, всё лицо у него в слезах, а пальцы напряженны очень сильно, всё пытаются невидимые руки с горла убрать.       Тепло возвращается уже через пару мгновений, оно ощущается на плече в разы сильнее, будто его кто-то сжимает и голос вновь появляется. Заставляет вздрогнуть крупно и через силу выпрямится. Тэхён не видит, но ощущает около своих потресканных губ что-то гладкое, похожее на фарфор и мокрое тут же. Он губы дрожащие раскрывает и в его рот вмиг льётся прохладная вода. Ким пьёт её жадно, концентрируясь на том согревающем тепле, что расходится быстро от его плеча по всему телу. Глубокий вдох. Голова кружится от резкого наполнения лёгких кислородом. Тэхён дышит. Тэхён на миг глаза прикрывает, дышит часто и глубоко, пытаясь отдышаться. Надышаться. Горло больше не сжимается, а тепло с плеча больше не пропадает. Медленно раскрыв слипающиеся из-за влаги глаза, Тэ пробует сконцентрировать взгляд на чём-то расплывчатом.       Сердца у него давно нет. Но что-то ощутимое сжимается в его груди. Что-то удар пропускает, а после колотится, как сумасшедшее. Жалкий всхлип Тэхён не в силах подавить. Такой близкий, но такой недостижимый. Такой реальный, но уже как месяц покинул этот мир. Такой родной, хоть совершенно чужой. Самый ценный, но Тэхён для него никто.Чонгук. По щекам катятся слёзы с новой силой, Тэхён их даже не пытается стереть, смотрит внимательно, почти не моргая в такие знакомы черты лица, которое слегка осунулось и выглядит уставшим, но всё такое же невозможно красивое. Чонгук напротив смотрит на него так же, внимательно исследует взглядом кофейных глаз. Тэ прослеживает взглядом его правую руку и замечает её ладонь у себя на плече. Так вот откуда это тепло. Так вот почему холод пропал. И раньше Тэхёну виднелся Чонгук, снился в каждом сне, Ким видел его почти везде и всегда. Но в этот раз галлюцинация такая реальная, что Тэ думает, что спит. Но нет, он уже проснулся. — Тэхён, пожалуйста, посмотри на меня. Тэхён! – он никогда не говорил с ним, только стоял молча, а после исчезал.       Тэхёну плохо. Его колотит и тошнота к горлу подступает. Вновь истерика накрывает. У него рука дрожит, но он упорно хватается ею за тёмно-синий рукав одежды Чонгука. С такой силой, боится, что тот вновь быстро раствориться в воздухе. Но просьбу выполняет. Взгляд полный слёз и боли поднимает на Чона, смотрит тому прямо в глаза и вздрагивает от его голоса, в котором столько тревоги и заботы, столько нежности, пробирающегося под кожу, прям туда, где дыра чернеющая вместо сердца. Это всё настолько реально, что хочется верить в то, что это не сон. Хочется, чтобы это всё и правда была реальность, а весть о смерти короля — ложью, чьей-то дурацкой выдумкой, шуткой, враньём. Но ведь так не бывает. Но так хочется. Всё настолько реально. Чонгук настолько реальный. Но ведь не может… Или?…       Тэхёна прошибает насквозь этой мимолётной догадкой. Этой слабой верой в реальность. Он руку от чужого рукава отрывает, тянется пальцами к лицу обеспокоенному. Кожа щеки нежная, гладкая, мягкая очень и тёплая. Тэхён прижимается к ней ладошкой и поверить не может. Хочет, но не может. Ему нужен толчок. Ему нужно осознание. Он не может. Не может же быть жив! — Прошу… – карамельные глаза устремляются в глаза напротив. Как же он скучал по ним, – Умоляю… – голос срывается, а истерика всё больше и больше накрывает собой, – Молю, скажи, что ты жив. Пожалуйста, скажи, что ты реален, что ты не моё воображение! Что я не сошёл с ума. Что ты жив… Пожалуйста!       Он ревёт уже навзрыд, истерика полностью накрыла его, он почти ничего не видит из-за пелены слёз, но ощущает, как его ладони касаются слегка прохладные пальцы, как аккуратно отстраняют от щеки, а после Тэ ощущает на них горячее дыхание и прикосновения сухих, но мягких губ. Он не может больше держатся. Не хочет. Потому что… — Я жив, Тэхён-а, я абсолютно реален. Я рядом.       Его дрожащего всего бережно обнимают, прислоняют к груди и поглаживают успокаивающе по спине, зарывшись другой ладонью в длинные волосы на затылке. Тэхён рыдает навзрыд, цепляется за одежду на груди, жмётся как можно ближе. Он глубоко вдыхает такой родной запах, не может им надышатся и чувствует, как согревается, как страшный холод покидает его тело, кажется, уже навсегда, а его заменяет такое приятное, нежное тепло что дарят ему прикосновения Чонгука и его тихое… — Я рядом. Я жив.       Это реальность. Тэхён верит в неё. Не может не верить. Боится страшно, что проснётся на утро и всё исчезнет. Чонгук исчезнет. Но Чон такие мысли быстро прогоняет, обнимает крепче всё ещё дрожащего, заходящегося в рыданиях парня. Самое дорогое в жизни. Он так скучал. Так безумно боялся потерять, не найти, когда приедет. Но вот он, Тэхён, здесь, в его объятиях. Чонгуку спокойно на душе, хоть и тревожно очень из-за такого состояния Тэхёна. Но он сделает всё, чтобы тот пришёл в себя, чтобы стал прежним, чтобы вновь улыбался. Чонгук сделает всё для этого. Не отпустит. Не покинет вновь. Вечность будет рядом.       Массивная дверь осторожно закрывается обратно, а на пухлых губах врача расцветает лёгкая улыбка. Он рад. Правда очень рад за Тэхёна. Вчера он всё видел, как король бережно поднимал парня с земли и нёс осторожно к своим покоям. Как правитель смотрел на Кима. Таким взглядом обычно смотрят только на самое дорогое сердцу. И сейчас, увидев, как Чонгук трепетно и крепко прижимал к себе плачущего ему в плечо Тэхёна, Джин успокоился, перестал переживать, ведь теперь у милашки ТэТэ должно всё наладится. Ведь Чонгук оказался жив, ведь вернулся, спас, остался рядом. Это всё не просто так. Тут замешано одно очень большое и светлое, нежное, трепетное. Сокджин уверен в этом, это чувство в этих двоих по глазам можно прочесть. Развернувшись, Ким уж было собрался пойти к себе, как чуть не сталкивается с незнакомым мужчиной, что, по видимому, направляется в покои короля. — Его Высочество сейчас занят, так что не думаю, что он сможет сейчас принять Вас, господин, – Сокджин успевает перехватить чужую руку, потянувшеюся к ручке двери и вежливо слегка улыбается, и, видя замешательство и недоверие на незнакомом лице, спешит добавить, – Меня зовут Ким Сокджин, я лекарь, которого себе на замену прислал Ким Минхёк, на время похода. — Ким Намджун, приближённый и близкий друг Его Высочества, – Намджун вежливо склоняет голову и более незаметно выдёргивает свою кисть из чужих пальцев, слегка морщась, – Тогда я пойду, раз король сейчас занят. — Постойте, – Сокджин вновь останавливает мужчину, схватив того за рукав платья и качает неодобрительно головой, когда перехватывает его правую руку, – У Вас рука припухла, это похоже на вывих. Нужно обработать и перевязать, чтобы избежать неприятных последствий, – Сокджин чужую кисть из своих пальцев выпускает и хмурится неодобрительно, заставляя Джуна поджать губы. — Не стоит, я и сам могу позаботится о себе, – Намджун увильнуть хочет, избежать, ведь не хочет говорить совсем то, что должен. А он должен, но не сейчас. Ведь должен выполнить последнюю просьбу. — Возражения не принимаются, а то Вы можете сделать ещё хуже. Знаете, не очень удобно перевязывать руку одной рукой, – вот только Джин думает иначе, направляясь вперёд по коридору в свой кабинет лекаря.       Намджун вздыхает и идёт следом, невольно потирая ноющее запястье. Ему Минхёк много рассказывал о своём лучшем друге, вот только Нам совершенно не представлял его таким. Высокий, статный, широкоплечий, с красивой внешностью и приличными манерами, да ещё и выдающийся лекарь. Вот только как Киму сказать мужчине всю правду. Как рассказать о том, что Минхёка больше нет? Намджун воин, беспринципный и безжалостный в бою, умный и расчётливый в стратегии. Вот только сердце у него не железное и сказать человеку прямо в лицо о том, что его самый близкий друг мёртв, он, конечно, сможет, но уж точно не выдержит чужих слёз и истерику после сказанного. Намджун сам плакал чуть ли не навзрыд, когда они с Чонгуком и Юнги хоронили их общего лучшего друга, который стал им родной за шесть лет проведённых вместе. Минхёк был замечательным, таким его запомнит навсегда Намджун. Намджуну тяжело. Очень. Он боится не правду говорить, он боится ранить своими словами человека, который этого совершенно не заслуживает, который должен знать правду, жить с ней дальше, вот только как жить, если частичку тебя забрали? Намджун знает как. Он не желает такой жизни никому. Это невыносимо. Особенно, если ты совсем один.       Спустя пару минут и несколько узких коридоров они заходят в небольшие покои. В них светло и довольно просторно, пахнет травами и чем-то резким, под стенами стоят несколько стеллажей с книгами по медицине, наверное, какими-то пузырьками и свёртками, тряпками и бинтами, также совсем непонятными чиновнику инструментами. Джин молча указывает ему на невысокую табуретку, а сам подходит к тазику небольшому неподалёку и моет там руки, после насухо вытирает их белым полотенцем. Намджун внимательно следит за каждым действием молодого врача, за тем, как тот, нахмурившись, сосредоточено что-то ищет на полочках стеллажей. Он красивый, Джун даже не спорит, утончённый и движения у него хоть заученные, но плавные, точные. Так и засмотреться можно. — Закатайте рукав, пожалуйста и не шевелитесь, мазь из этих трав может немного жечь, но это значит, что она действует, – Джун кивает послушно, зависая на этом высоком и тягучем голосе и выполняет просьбу, теперь уже имея возможность лучше разглядеть лицо врача.       Сокджин не обращает внимание на пристальный взгляд, которым его рассматривает этот мужчина, он механично выполняет свою работу, особо даже не задумываясь. Он немного заторможенный, думает про себя Джин, на миг подняв взгляд с руки на лицо Намджуна, поймав его взгляд и заставил того прокашляться неловко, взгляд быстро в сторону отвести. Ого, даже смущается, Джин удивляется невольно, размазывая терпко пахнущую жижу болотного цвета по кисти молодого парня, это было бы даже мило, будь он девушкой, а так это выглядит странно. Очень. Такой статный мужчина, воин, смущается простых секундных взглядов глаза в глаза. — Закончили, – оповещает зачем-то Джин и начинает собирать остатки после процедуры, вновь раскладывая их по местам и ёжится под вновь пристальным взглядом в свою спину. — Спасибо, – искренняя улыбка трогает слегка пухлые губы Нама, который с какой-то осторожностью проводит пальцами по бинту на своей кисти. — Да не за что. Это было не сложно. Вот бывают конечно тут случаи конкретные, – Ким смеётся как-то натянуто, ставя на полку последнюю скляночку и поворачивается к всё ещё сидящему на табуретке мужчине, – Не дворец, а какое-то поле сражений. Почти каждый день кто-то ранится, кого-то калечут, кого-то отравить пытаются. Терпеть всё это не могу. И как только Минхёк со всем этим справляется, – Джин пытается не выдавать себя, голос ровный держит, но к концу он срывается немного и он резко отворачивается. — Господин Сокджин, послушайте, – Намджун привстаёт со своего места и делает неуверенный шаг к повернувшемуся к нему спиной Джину.       Ему не надо ничего говорить и так уже догадывается. Знает. Но не хочет это слушать. — Нет, ну правда, Минхёк точно отчаянный какой-то раз решил добровольно пойти в этот Ад. Как он вообще здесь выживает, когда каждый в любую секунду может встромить в твою спину острый клинок и даже не моргнёт, вынет и пойдёт дальше, обходя твой остывающий и никому ненужный труп, – Джин улыбнутся хочет, но не выходит, губы слишком дрожат и он сильнее сжимает пальцами подол своего платья, благо Намджун этого не замечает. — Сокджин… – вновь пробует сказать, но его перебивают. — Вот пускай только явится мне на глаза, я ему такую взбучку устрою, что этому поганцу мало не покажется. Опять, наверное, где-то в городе застрял, что до сих пор не пришёл, ну ничего, он у меня всё равно получит. — Послушайте, пожалуйста, Минхёк… — Не, ну правда, где этого остолопа носит, неужели не соскучился по мне даже самую малость? — Сокджин, да послушайте же, Минхёк он… — Этот дурак… Чтоб его! — Господин Ким, Минхёка больше!… — Не нужно, прошу, – Сокджин всё сильнее сжимает в пальцах несчастную ткань, что трещит под его напором, губу кусает чуть ли не до крови и дышит порывисто, смотря через маленькое окошечко в пасмурное небо, – Я всё знаю, не нужно говорить. Я не хочу этого слушать, пожалуйста. Просто… – голос под конец всё же срывается, дрожит, но Джин быстро берёт себя в руки, вдыхает глубоко и разворачивается к застывшему в паре шагов Намджуну, что смотрит обеспокоенно с жалостью в глазах. Джину эта жалость не нужна. Он её терпеть не может. Ненавидит. – Проводите меня к нему, пожалуйста. Я хочу высказать своему неразумному братцу всё. – губы дрожат, но Ким всё же растягивает их в кривой улыбке. — Придётся долго ехать на лошади, – Джун в растерянности кивает на свои же слова и с удивлением смотрит на криво улыбающегося лекаря, который абсолютно спокоен. — Тогда сможете съездить со мной через три дня, когда Ваша рука полностью восстановится, пожалуйста? — Конечно, как Вам будет угодно. — Спасибо, – искренне благодарит и разворачивается к своему столу, прочищая горло, – А теперь простите, мне нужно работать. Зайдите, пожалуйста, ко мне вечером, я отдам Вам одну мазь, которую Вы должны будете наносить на руку два раза в день. До свидания, господин Намджун, – голос всё такой же ровный, а в движениях спокойствие, как и на лице. — До свидания, господин Сокджин, – Намджун кивает на прощание и разворачивается к двери, покидая кабинет лекаря со смешанными чувствами. Этот мужчина выбил его из колеи. Не пугает. Завлекает. Интригует.       Судорожный вздох рвётся с пухлых губ, а ладони быстро закрывают лицо. Сокджин дышит глубоко и размерено, пытается успокоится, вот только внутри полная разруха, там все замки сыплются, разбиваются и покрывают всё пылью. Ладони намокают быстро, с них на стол массивный срываются солёные капли. Сокджин ненавидит жалость, как и собственную слабость. Но смерть брата его подкосила, заставила упасть на колени, схватившись за то место, где что-то бьётся отчаянно. Он плачет тихо, чтобы никто не видел, выливая наружу всю боль, но она всё равно в нём остаётся, прирастает крепко, чернилами по венам течёт. От неё не избавится. Сокджин к ней уже просто привык.

***

      Горячий чай в глиняной чашке давно остыл, но Чим продолжает бездумно греть об неё замёрзшие пальцы. В голове такой сумбур, не разобраться за раз, столько информации, столько переживаний, слёз, что стянулись на щеках высохшими дорожками. Юнги рассказал ему всё, сухо, без эмоций, так спокойно. А Чимин плакал, много, навзрыд, утыкаясь в собственные согнутые колени покрасневшим лицом и слушал. Юнги, Чонгук, Намджун, Минхёк… Они столько пережили, столько испытали, столько боли прочувствовали, столько потерь пережили.       Минхёк… Этот мужчина, такой добрый и простой. Его больше нет. Чимин видел его часто со стороны, слушал невольно его разговоры с другими слугами и поражался, как этот молодой парень смог остаться таким открытым, с таким добрым сердцем в этом бесчеловечном месте, которое покрыто кровью, которая стекает медленно с его стен. Не понимал и восхищался тайно. А теперь его нет. Это не укладывается в голове, это нужно осознать. А Чимин морально истощён. Мин рассказывал ему с остановками, паузами на то, чтобы Пак принял информацию, чтобы его не накрыло сразу и не погребло под всем этим. Юнги упирался, не хотел ничего говорить, но Чим настоял, умолял, желал знать всю правду, устал быть в неведение. И вот он всё знает и как быть с этим, что делать, как теперь жить с этой информацией рыжеволосый не знает. Его не предупреждали о том, что это сложно, что это больно.       Пак не реагирует на то, что его тихо зовут уже несколько раз, не реагирует на то, что из его рук аккуратно полупустую чашку вынимают и оставляют её на пол подальше. Он вздрагивает от неожиданности, когда горячая ладонь ложится на его плечо, давит навязчиво, заставляя лечь на футон, на котором он сидит вот так неподвижно уже минут с двадцать. Юнги дал ему время всё обдумать, хотя бы чуточку осмыслить, порассуждать, а потом ему просто надоело смотреть на застывшего Чима, который ни на что не реагировал, пусто смотря в голую стену своих покоев. Мин бережно укладывает парня, укрывает его сомнительно тёплым одеялом, оно совсем тонкое и старшему это не нравится совсем. Уже собираясь пойти поискать что-то потеплее, ведь уже ж не май месяц, почти середина ноября на дворе, а Чим подрагивает почти незаметно.       Но ему не дают и шагу ступить, хватаются крепкой хваткой за край рукава и смотрят таким взглядом, что у Юна сердце сжимается. Чимин смотрит со страхом, с бесконечной мольбой и таким, что заставляет Юнги тут же опустится обратно, лечь рядом, позволяя прижаться к своему боку подрагивающему чуду, облегчённый выдох которого Мин отчётливо услышал. Мягкий поцелуй разливается теплом от чиминового виска, заставляя глаза прикрыть и глубоко вдохнуть, расслабляясь тут же. Юнги парня за плечи обнимает, в одеяло потеплее кутает и говорит спать, ведь ночь уже вступает в свои права, а младший слишком истощён. Ему нужен отдых. Чимину нужен только Юнги, ощущать его рядом. Мин это понимает, ведь нуждается в Чимине не меньше. Это даже пугает. Но все мысли он отгоняет, вслушивается в медленно выравнивающееся дыхание парня под боком и сам прикрывает глаза, обещая себе подумать обо всём потом. Чимин рядом, это главное.

***

      Вновь кошмар ужасный, вновь в нём смерть, кровь, страх. В нём Чонгук был мёртв. Тэхён просыпается от него в холодном поту, дышит тяжело, хватаясь за горло и резко разворачивается. Это всё был страшный сон. Чонгук настоящий, реальный, сонно глаза потирает и присаживается на кровати с беспокойством смотрит на часто дышащего Тэ. Хочет спросить что-то, да не успевает. Тэхён кидается ему на шею, утыкается носом в изгиб и стискивает в своих руках крепко, продолжая загнанно дышать и жмурится до белых пятен перед глазами. После того, как Ким немного успокоился, он быстро уснул, истощённый слишком большим впечатлением, стрессом.       За эту ночь это уже третий раз. Третий раз Ким вскакивает на кровати, загнанно дыша от очередного кошмара, третий раз, как только видит Чона бросается к нему, словно изголодавшийся, словно путник, который неделями бродил по пустыни и наконец-то нашёл нескончаемый источник прохладной воды. Тэхён был путником, который уже и не надеялся найти свой источник, способный вернуть его к жизни, он был на грани. Чонгук — его источник, его живительная вода, его воздух. Тэхён нашёл его, нет, вновь обрёл. Теперь не желает потерять. Не сможет. Не выживет больше без Чонгука. — Тише, Тэхён-а, я рядом, я с тобой, – Чон обнимает бережно, гладит успокаивающе медленно расслабляющегося в его объятиях Тэхёна, и шепчет не переставая на его ухо, что он рядом, что не оставит.       Это какое-то сумасшествие. Тотальная зависимость. Безумие в чистом виде. От него нет лекарств. От него нельзя избавится. Избавление — смерть. Тэхён хотел умереть, ведь жить не мог, обезумел. А теперь, когда всё оказалось ложью, когда оказалось, что предмет его помешательства жив, что он сейчас рядом, обнимает его, шепчет, что рядом, Тэхён уверен, что он псих, а его лекарство это Чонгук. Без него он обезумеет, умрёт в ту же секунду, как Чонгук его покинет. Такое уже было, Тэхён был на грани со смертью, он почти умер, но его спасли. Спас Чонгук, вытащил его из пучины собственными руками и одним лишь «я рядом» заставил вновь дышать. В груди что-то ещё совсем тихо бьётся. Чонгук — это надежда. Его нахождение рядом — это возможность ожить Тэхёну.       Тёплый поцелуй расцветает цветком на щеке успокоившегося и, кажется, вновь уснувшего Тэхёна. Чонгук, не разрывая объятий, аккуратно ложится обратно, придвигает зашевелившегося парня ближе, целует в висок и накрывает их тёплым одеялом. Тэхёну нужно успокоится, нужно восстановить своё сорванное к чертям моральное и психическое здоровья, его душу нужно излечить, раны все заживить. Чонгук его спасение во всём. Чонгук его всё. Тэхён всё для Чонгука. Это так странно. Так ненормально. Так уничтожающе. Они будто два крыла одной бабочки, которая желает вспорхнуть в бескрайнее небо, но без одного крыла она не может. Чонгук Тэхёна излечит, вернёт его, заставит вновь жить. И тогда они вместе вспорхнут в своё небо.

***

      Намджун тихо прикрывает так до конца и не открытую тяжёлую дверь и прислоняется спиной к стене возле неё, закрыв глаза. Внутри что-то странное творится, в голове полный сумбур, а в строении собственного понимания мира происходит сбой, там всё рушится, опадает, оставляя только развалы. Ким честно думал, что такие люди не ломаются, что они слишком сильные, что они не плачут, что не кричат от нестерпимой боли, что не заливают дыру в груди алкоголем. Но это не так. Даже такие люди ломаются, даже такие ревут навзрыд, задыхаясь от нехватки кислорода, даже такие заливаются литрами алкоголя, пытаясь избавится от всего, что разрывает на куски, залить, затупить, затушить тупую боль в сердце. Намджун думал, что такие, как Сокджин не могут сломится из-за чьей-то смерти. Но сейчас, за этой дверью, сильный с виду человек медленно ломается. Сокджина выворачивает наизнанку, Джун это слышит, хоть предпочитал бы оглохнуть от чужих же истошных криков.       Намджун думал, что такие сильные, как Сокджин не могут задыхаться от боли из-за потери, что их нельзя так легко сломить. Можно. Сильные люди тоже ломаются. Сильные люди тоже задыхаются от боли, пытаются её заглушить алкоголем, но это у них не выходит, потому что они сильные. Но они тоже ломаются, если у них отобрать самое ценное, частичку их. Нельзя всех ровнять под одного, нельзя сравнивать морально сильных людей с более слабыми. Нельзя. Ведь сильные тоже плачут, они тоже задыхаются от боли, желая избавится от неё. Но они это делают, чтобы их никто не видел, они не желают чьей-то помощи, в отличии от слабых, которые выставляют всё напоказ, требуя, чтобы на них обратили внимание, жалуются, прося о помощи, желая, чтобы их кто-то пожалел.       Сильные ненавидят жалость, ненавидят, когда кто-то видит их слабости, когда видят, как они ломаются. Они всё переживают в одиночку, притупляют свою боль, не в силах избавится навсегда, а после натягивают на лицо улыбку и говорят, что «всё хорошо, я в порядке, просто устал». Это ложь, но она прикрытие их слабостей, которых они ужасно боятся показать. Боятся, что все узнают, что они ничерта не сильные, что они слабые, что они просто умеют хорошо играть, натягивая маску сильного, несломленного ничем.       Джун увидел, как ломается сильный по его мнению человек. Внутри всё в клочья, его тошнит от доносившийся из-за закрытой двери криков и всхлипов, его трясёт. Он хочет помочь, но не знает, как утешать сильных. Он в растерянности. Это впервые. Он не знает, что делать. Это его пугает. Сокджин не сильный. Он живой человек. Человек, потерявший своего родного брата. Намджун знает как это, терять родственников, единственных кровных близких. Но совершенно не знает, как может помочь Сокджину, который ненавидит жалость и точно не примет его помощь. Намджун увидел, как тот сломался. Намджун не должен допустить, чтобы об этом узнал сам Сокджин, ведь это его добьёт. Намджун ему поможет, только по-другому. Сейчас же Киму нужно облегчить свою боль, чтобы не разрывало так, а после Намджун ему обязательно поможет. Ведь обещал выполнить последнюю просьбу Минхёка. Ведь сильные тоже нуждаются в помощи, поддержке, заботе.       Намджун обязательно поможет Джину облегчить его боль, ведь знает, какого это терять близких и оставаться совершенно одному.