one mistress, no master

Мир Аноры — неоновый, затянутый удавками бесчисленных лиан-проводов и трасс, не умолкающий и не замедляющий своего стремительного бега ни на миг. Мир Аноры — пульсирующий страстями, до краев переполненный хаосом человеческих мыслей и желаний, отравленный, заживо сваривающийся в собственном соку. Анора взирает на мир с высоты города, вознесенного к самым небесам. Там, внизу, все переливается выкрученными на максимум цветами, тонет в какофонии звуков и голосов. Женщина видит макушки небоскребов, вспарывающие облака, которые то и дело вспыхивают пурпуром. До обители богатых и бессмертных не доносится шум, не долетает смрад. Они взирают сверху вниз подобно почти позабытым богам, что восседали на горе Олимп. Вечным и прекрасным нет никакого дела до простых людей, до серых каменных джунглей, которые щупальцами оплетает липкий туман. Их ноги в дорогих начищенных туфлях никогда не коснутся оплёванного и замусоренного асфальта. Их фигуры не отразятся в витринах дешевых магазинов, захудалых баров. Женщина задумчиво касается полупрозрачными пальцами своей шеи, скользит вдоль позвонков и очерчивает тонкую линию шрама. Смерти больше нет. Их оцифровывают. То, что принято считать душой, сознанием — записывают на мозговые импланты, которые можно переносить из одной оболочки в другую до бесконечности, пока есть деньги и не настигает скука. В юности Анору забавляло менять лица, как хамелеон цвета. Сбрасывать наскучившую кожу подобно змее. У неё было множество обличий, молодых и прекрасных. Она была тонкокостными мужчинами с лисьими глазами. Она была гибкими, как лоза, меднокожими женщинами. Но она неизменно возвращалась к своему настоящему облику, к тому, что хранит память. Аноре три сотни лет. Она видела столько рассветов, войн, смертей, что кажется их просто невозможно уместить в одну человеческую жизнь. Анора апатично думает о том, что в ней мало осталось человечного. Все её человеческое, все светлое, что было в ней — сосредоточено в одном единственном человеке. В женщине, лежащей по ту сторону стекла на столе. Её вытаскивают из герметичного пакета, словно законсервированный аль замороженный полуфабрикат. Вынимают трубку-пуповину, бережно очищают от слизи и обмывают теплой водой, словно младенца только что покинувшего утробу матери, обтирают мягким полотенцем. У неё на теле, на её новом, сотворенном сызнова теле, нет ни шрамов, ни татуировок. Первое время она определенно будет злиться и ругаться, а потом усмехнется и скажет, что некоторые были набиты по дурости и давно пора их было свести или перекрыть чем-то иным. Мысль об этом вызывает у Аноры улыбку. Весь мир Аноры, царство огней и металла, схлопывается в один щелчок пальцев стоит только женщине в больнично-белой комнате вздохнуть и начать шевелиться. Мак Тир приближается к ней тихо, будто не до конца веря в происходящее и точно любой громкий звук может развеять чудесный сон. Она садится на краешек постели и с трогательной робостью да нежностью оглаживает чужие пальцы. — С пробуждением, сердце мое. Элисса смотрит на неё и сонно улыбается. Для неё не было двух сотен одиночества, обгладывающего кости и душу, изматывающих поисков и пугающей неизвестности. Для неё был лишь сон, затянувшийся и глубокий, как медикаментозный. Анора поддается вперед, смазано касается чужих губ и кладет голову на грудь, прижимаясь к мерно дышащей Элиссе и вслушиваясь в стук её сердца. Рядом с ней Анора впервые за долгие галактические зимы ощущает себя человеком. Рядом с ней Анора вновь чувствует себя по-настоящему живой.