Три желания для мистера Совершенство.

Гена проснулся очень рано, потому что в окно, которое осталось открытым еще с вечера, задувал холодный ветер. Парень тихонько раскрыл шторы и с негодованием выглянул в окно. На секунду ему показалось, что в комнате стало даже несколько темнее, чем было. Серое небо, нависшее над головой, угнетало. Сейчас Москва напомнила Фарафонову великий и прекрасный Питер, где юные влюблённые оставляют сердца, а ранимые поэты — души. В Москве трудно родиться поэту. Поэты рождаются в Питере, в Москве же поэты умирают. Гене очень нравился этот город, с эстетикой его улиц и парадных, с его изяществом и спокойствием, но сердце Гены было отдано столице, как бы Санкт-Петербург не пытался его соблазнить, а он, уж поверьте, пробовал, и не раз. И если бы Гена выглянул в окошко, будь он в Питере, то вряд ли его бы расстроила дождливая погода. Он бы взял зонтик, надел любимую толстовку, что потеплее, и отправился бы по своим делам. В Москве же такая погодка нагоняет на местных жителей хандру. Лица прохожих поникшие, люди спешащие по своим делам — печальны, они даже не смотрят по сторонам, и только дети, с их пока ещё бурлящей непосредственностью, прыгают по лужам и продолжают улыбаться. Фарафонов закрыл окошко, задвинул обратно шторы и обернулся. Слава свернулся клубочком у самого края кровати, посапывая и что-то бормоча под нос. Гена даже в самые жаркие летние дни не убирал далеко теплое пуховое одеяло, поэтому по привычке подмял почти все под себя, и Славе достался лишь маленький краешек, которым он старательно пытался укрыть ноги. Фарафонов пару минут постоял в раздумьях, глубоко вдохнул и укрыл парня одеялом. Слава, ощутив себя в тепле, поерзал на кровати и улыбнулся сквозь сон. Мысль порыться в кладовке и поискать второе если не одеяло, то хотя бы какой-никакой плед, казалась вполне разумной, учитывая, что новый гость и не задумывается о том, чтобы съехать. Часы показывали полвосьмого утра, а до первой и единственной сегодня пары оставалась еще целая куча времени. Гена вышел из комнаты, плотно закрыл за собой дверь и отправился хозяйничать на кухне. Спасибо людям, что придумали магазины, холодильник в квартире был набит битком. — Что тут у нас есть, — Гена зашуршал пакетами с овощами, заглянул в коробку с яйцами, отодвинул кулек с фруктами и едва не опрокинул полку со стеклянными бутылками и банками, — откуда, твою мать, столько пива в моей квартире? Из всего многообразия выбора, Гена вынул из холодильника творог, несколько яиц, снял с полки муку и сахар, достал бананы. Когда Фарафонов был ещё совсем шкет, и по утрам его будили чтобы он, захватив сменку и ранец, натянул пуховик и топал в школу, мама всегда готовила ему свои фирменные сырники с бананом и шоколадом. Первая партия комом, остальные как с обложки кулинарного журнала. Гена поставил варить кофе, и пока тот ароматно соблазнял запахом и Гену и всех тех, у кого неподалеку были раскрыты окна, количество сырничков возрастало в геометрической прогрессии. Пока Фарафонов создавал шедевры у плиты, Слава уже проснулся и, стоя в дверях, как мог сдерживал смех. Картина здорово веселила: пританцовывающий сосед, весь стол в муке, пол в муке, сам Гена в муке. — А в тебе есть скрытые таланты, — наконец подал голос Слава и последний сырник пролетел мимо тарелки, — хорошо двигаешься. — Знаю, — отозвался тот, — тащи свой зад завтракать. У меня к тебе разговор. — Семейный? — В голос рассмеялся Слава, на ходу натягивая футболку, — сейчас умоюсь. Пока Слава занимался освежением своего внешнего вида, Гена налил две чашки кофе, поставил на стол целую тарелку аппетитных банановых сырников и достал шоколадную пасту. — Ну, так о чем мы будем кукарекать? — Парень плюхнулся на стул напротив Фарафонова и голодными глазами уставился на тарелку с творожными изделиями, — охренеть. Давай ты будешь говорить, а я есть? — Я к тебе по делу. Бизнес и ничего личного, — Слава только кивал, потому что тарелка с сырниками заметно редела, — насколько я помню, у меня есть три желания, так? — Парень напротив тут же прекратил жевать, чтобы убедиться, что ему не показалось, и глаза его загорелись интересом, — ну так вот, есть одно. — Наконец-то, — Слава с силой ударил ладошкой по столу, и посуда зазвенела, — валяй, давай. — Хочу не толстеть, — Слава аж подавился сырником, по счёту где-то десятым. Он сначала перестал жевать, а потом громко расхохотался, — чё ты ржешь? — Гена, — вытирая слезы, смеялся тот, — ты серьёзно? Ты на такую херь желание потратить хочешь? Если ты не знал, то это не к нам. Это в тренажёрный зал, — выдавил из себя парень, и окончательно залился смехом. — Хватит угарать, — Гена недовольно пнул Славе по ноге, — работай, давай. — Так ты че, серьезно что ли? — Нет, блять, я тут стендап устроить по утру решил, чтоб тебя любимого повеселить. Есть задание, выполняй. — Ладно-ладно, — пожал плечами тот, немного успокоившись, — крутые банановые штуки. Стройная грациозная лань, твоё желание — закон. — Пошёл к черту, а то в подъезд съедешь. Когда, говоришь, моё желание вступит в силу? — Уже, — усмехнулся тот, странно покосившись, — это же не завещание, чтоб полгода ждать. — В смысле, уже? — Гена подорвался со стула и подскочил к зеркалу, — что я не вижу? — Не видишь чего? — Аполлона в зеркале, — Фарафонов пальцем ткнул в отражение. — А почему ты должен его видеть? — Желание, помнишь? — Ты загадал что? Чтобы ты не толстел! Поздравляю, больше не потолстеешь. О похудении речи не было! Нужно верно формулировать свои желания, молодой человек. — Я так и знал, — Гена недовольно фыркнул, — шарашкина контора у вас там. Одни мошенники, чтоб вас. — Это клиентура пошла недалекая, — Слава проводил взглядом остатки сырников, которые направились прямиком в шкаф, поскольку их создатель остался недоволен, — эй, куда? — Это была пробная версия, — Гена изобразил на лице подобие улыбки, — полную версию будете получать, когда начнёте выполнять качественно свою работу. Все, аревуар, сырнички. Пиши им мемуары. — Жмот. — Врун. — Сам виноват. — Клиент всегда прав. — Был бы клиент адекватный. — Какая контора, такой и клиент. С самого утра Слава непрерывно следовал за Геной хвостиком. Тот на кухню и этот на кухню, Гена в зал и Слава туда же, Гена в ванную комнату, да и тому сразу невтерпеж. Если бы Фарафонов вовремя не захлопнул перед самым носом Вячеслава сокровенную дверцу в уборную, тот наглым образом увязался бы за ним. — Ты куда? — На пару. — Можно с тобой? — Нет. — Когда придешь? — Сегодня. — Ты что, обиделся что ли? — Отвали, я опаздываю. Я ключ не беру, будь дома, — Гена, с лицом председателя колхоза, продефилировал в сторону двери, взял зонт и хлопнул дверью. Слава глубоко вздохнул, проводил новоиспечённого обиженного взглядом и почесал затылок. Пара длиться полтора часа, плюс ко всему дорога займет какое-то время. Чем бы заняться? Слава поковырялся в холодильнике, посмотрел что есть на полках и в тумбах. Из всего найденного интересным оказался только фотоальбом с детскими фотографиями: первый шаг, первый день в школе, любимый мишка, что подарила мама на День Рождения, а вот Гена, заплаканный и расстроенный, держится за коленку. Наверное, побежал куда глаза глядят, да шлёпнулся. А вот он около ёлки, в колготках и новогоднем колпачке, держит красиво упакованную коробку, что размером раза в два больше него самого. Улыбка до ушей, а пары зубов то нет. А вот Фарафонов с ног до головы в зелёную крапинку. Ветрянка явно ему к лицу. Вот так, в маленькой мгновенной фотокарточке укладывается целая история человека, его жизнь, момент в котором он был безмерно счастлив или первые слёзы от разбитой в детстве коленки. Все эмоции и чувства умещаются в карточке 10 на 15, и люди хранят их как сокровенное, до конца жизни. Захочет ли Гена сохранить Славу как воспоминание, и каким оно будет? Счастливым, или как будто снова разбил коленку? Люди всегда собирают всякий хлам, и наделяют его мнимой ценностью. Слава вернул фотоальбом на место и отправился изучать зал. Кроме телевизора и пары фоторамок, его внимание ничего не привлекало. Так и проходило время, а Слава ничем не мог себя занять. Он постоял на балконе, а когда совсем продрог, пошел на кухню. Маленькая квартирка казалась Славе уютной, и у него промелькнула мысль, что если бы он был человеком, то с удовольствием бы обзавёлся подобным жилищем, обустроил бы его так, как ему нравится и растил бы большой кактус на подоконнике в спальне. Но он не был рожден для такой обыденности. Чтобы хоть как-то убить время, Слава достал из холодильника бутылку холодного пива, которое таинственным образом там появилось пару дней назад, открыл его и сел за стол. Он сделал первый глоток и поморщился, затем сделал ещё один, ещё и ещё. Часы навязчиво тикали, пустые бутылки на столе увеличивались в количестве, а Слава продолжал сидеть на кухне и таращиться в стену, разглядывая цветочки на обоях. А за окном мерзость и сырость. Уже лил дождь, капли бились о стекло, залетая в открытое окошко. На полу образовалась лужа. Ветром занавеску вынесло, и она промокла насквозь, тяжелой мокрой тканью повиснув за окном. В дождь на улицах всегда безлюдно. Он ходил из угла в угол по кухне, выходил в зал посидеть на диване, пару раз включил и выключил телевизор. Он не мог найти себе места, то ли от того, что ему было смерть как скучно, то ли от того, что пары у Гены давно закончились, на улице темнело и холодало, а он до сих пор пропадает неизвестно где. Этот подлый свин наверняка мог свернуть куда-нибудь с Никитой. А меня развлекать кто будет? Пиво здорово давало о себе знать. Слава включил первый попавшийся музыкальный канал, сделал звук погромче и развалился на диване, открыв ещё одну бутылку холодного пива и сделав пару глотков. Оно уже не казалось ему горьким или противным, даже наоборот, вполне сносным пойлом, чтобы расслабиться. Громкий стук в дверь заставил Славу подскочить. От резкого движения он пролил пиво на джинсы, громко ругнулся и направился к двери. Он уже приготовился высказать Гене все, что о нём надумал за сегодняшний день. Сделав лицо посерьёзнее, он повернул ключ и открыл двери. На пороге стоял Фарафонов. Его одежда насквозь промокла, излишки воды с волос ручьями стекали по лицу, капая на пол. Слава не сразу понял, что с ним было не так, в подъезде не горел свет. Но когда Гена переступил через порог собственной квартиры и вышел на свет, на лице у Славы застыл немой вопрос. Его мокрая серая толстовка была в светло-красных разводах, на лице размазана свежая кровь, губа и бровь были разбиты и до сих пор кровоточили. — Что случилось? — Гена скинул мокрый рюкзак прямо на пол, стянул ботинки и молча поплелся в зал оставляя за собой мокрую дорожку на паркете. Слава последовал за ним, схватил парня за плечо и резким движением развернул к себе лицом, — повторю еще раз, что произошло? — Слава был серьёзен, и даже эффект легкого опьянения куда-то тут же улетучился. — Ты что, пил? — Гена рукавом стер с лица кровь, и указал на пятно на джинсах, — не добежал? — Криво улыбнулся тот и сел на диван, стянув мокрую толстовку и скинув её на пол. — Где аптечка? — Не страшно, успокойся. — Я спросил, где аптечка, я не спрашивал твоего совета, — грубо отозвался парень, — где? — На кухне, в шкафчике на верхней полке, — послушно ответил Гена и откинулся на спинку дивана, пока Слава шуршал на кухне. Спустя какое-то время парень вернулся, держа в руках бутылек и вату. — Будет щипать, — констатировал факт тот, промокнул ватку жидкостью из бутыля, и поднес к лицу Гены. Тот зажмурился, а когда Слава принялся обрабатывать рану, зашипел от боли, — что делают в такие моменты? — Растеряно спросил Слава, одёрнув руку. — Дуют, — усмехнулся Гена. Слава придвинулся чуть ближе и подул на кровоточащую бровь. — Легче? — Гена кивнул. — Что произошло? — Какие-то два амбала с кем-то спутали меня в переулке по дороге домой, — приглушенным голосом начал Фарафонов, — назвали меня Антоном, и я получил за какую-то Катю. Я даже не понял, как все произошло. Дальше Гена в красках расписал, как героически он бился со всеми, кто пытался на него напасть, каким смелым и храбрым он оказался в тот момент. И он бы в своих историях, в самом конце спас бы мир, если бы Слава не попросил немного помолчать, пока тот обработает ему разбитую губу: — Чувствую себя подростком, которого побили, — улыбнулся Гена. Губа все ещё болела, — ну как я тебе? — Жить будешь. Снимай всё мокрое и в кровать. Заболеешь. — От тебя на километр несет алкоголем. На кой-черт ты нажрался? — Мне скучно было, — пожал плечами тот, тихонько толкая Гену в сторону спальной комнаты. Тот аккуратно снял всю мокрую одежду, надел теплые сухие вещи и лег в постель, пока Слава на кухне наливал две кружки горячего чая с сахаром и лимоном. — Мамуля, — засмеялся Фарафонов, отпивая горячей жидкости, — надеешься, что я умру, и ты спокойно будешь жить дальше? — Если ты умрешь, я не получу заслуженный бонус и свою зарплату. Так что, будь добр, пей. — Я не маленький. И я не люблю лимон, — захныкал Гена. Спустя какое-то время, Фарафонов все-таки заснул, а вот Слава совсем не смог. Ближе к трем часам у Гены поднялась температура, и Славе пришлось идти в круглосуточную аптеку, за пару кварталов от дома, чтобы купить хоть что-нибудь, дабы сбить высокую температуру. На улице продолжало лить как из ведра. Фарафонов плохо спал, все время ворочался и шмыгал носом, постоянно просыпался. Наконец, ближе к утру ему стало легче. Убедившись, что Гена заснул и ничего не предвещает беды, Слава устроился на диванчике в зале. Он искренне не понимал, какого чёрта он стал нянькой у засранца, которого едва знает, но наплевать на него Слава не мог. Хороший ты парень, Гена.