О милых доярках и городских придурках.

— Ты просто берешь мотыгу и с помощью неё пропалываешь огород, — занудным голосом произносит Отсосёныш, уперев руки в бока и смотря на меня с прищуром.       Говно. Мои вещи так и не привезли. Я в полной жопе. У меня всего одна рубашка, которая не в говне. И, поверьте, я храню её для особого праздника, стараясь не угадить. Это полный пиздец. Мне всю жопу искусали комары, мои скулы будто всосались в моё же лицо, так что теперь можно отчётливо увидеть мой череп, а от хоть какого-никакого плоского животика осталась впадина, блять. И это за ебаную неделю. У меня куча мозолей, у меня болят руки и я переломал себе все свои ногти.       Клянусь, я скоро сам себя вилами угандошу. Мне плохо, мне больно. Я душ не видел даже в глаза. Я моюсь в реке. Я сру в канаву, блять, и подтираюсь лопухом!!! Ха-ха, шучу. Мне нечем срать. Ведь на жратву я так нормально и не зарабатываю какого-то хуя. Я вчера спиздил тыкву и рассматривал идею сожрать её с червями. Клянусь, я, правда, думал об этом. Но. Тыква была неспелая. Мясца хочется, а потрошить бедных пернатых мне не хочется. Тем более, один гусь так на меня смотрит, что, кажется, скоро потрошить будут меня. Ненавижу гусей. — Зачем? Я избавляю землю от растений, чтобы в ней были другие растения? — уточняю я, приподнимая бровь и указывая пальцем на потенциальное холодное оружие в руках Отсосёныша. — Эм-м-м… Да-а-а, — он приподнимает брови, смеётся, и, мать его, всучивает мне в руки мотыгу. — За работу, Сасайфер, если жрать хочешь. — Вы все — больные долбанные извращенцы, — ворчу себе под нос, закатывая рукава. Мои дорогие туфли безвозвратно мертвы. Реанимировать их не сможет уже ничто, ибо тупая свинья сестры Отсосёныша пожрала их. Прямо на моих ногах, да. Я думал, что эта животина хочет захавать меня самого, так что я уже хотел завещать свои последние труханцы пауку, который недавно поселился у меня и поджирает моль по ночам. — Давай-давай. А то ты что-то расслабился. Будешь хорошо работать, — он выдерживает паузу, усмехается, прикрывая глаза ресницами, — я, может быть, дам тебе что-то вкусненькое. — Если это не бифштекс из кенгуру, то можешь даже не пытаться, — фыркаю я, втыкая мотыгу в землю и стараясь подцепить чёртову тупую траву. Будь эта трава живой, уверен, у неё хватило бы сил, чтобы ёбнуть меня в ответ. Кажется, силёнки покидают меня. Я прям чувствую, как у меня слабеют ноги… Прям холодок по ним пополз… — Билл, у тебя на ноге уж, сними его, — будничным тоном произносит Отсосёныш, а я вскрикиваю, отпрыгиваю в сторону, лихорадочно пытаясь скинуть гада со своей голени. Ужас!!! Какого хера тут вообще делает этот чёртов… — Хватит уже дурью маяться, — парень тыкает меня черенком в бочину, вызывая просто ужасный приступ боли. Я разваливаюсь по частям, мать моя сопля. — Ты не представляешь, насколько мне плохо. Представь, ты живёшь красиво, у тебя есть служанки, новый плейстейшн, куча шуб, красивые брюки от любимых кутюрье, рубашки, футболки, павлин, дорогие туфли, шоколад каждые полчаса, телефоны последней модели и личный феррари за окном. Как бы ты отреагировал, если бы ты оказался по уши в этом дерьме?! — я развожу руками в стороны, морщу нос, а затем указываю пальцами вниз. — Буквально в дерьме! — Учитывая то, что я половину слов не понял? — смеётся Сосёныш, а я уже готовлюсь вскипеть, но замечаю как мило он хихикает, смотря под ноги и совсем лёгкими движениями пропалывая землю. — Даже не знаю. Возможно, я был бы немного расстроен, но уж точно не лез бы к первому встречному с предложением потрахаться, — он бросает на меня красноречивый взгляд, закатывает глаза. — А я просто в ярости! Ты только глянь на мою обувь! Да она же вся хер знает, в чём!!! — со всей силы бью мотыгой о землю, но она отскакивает, даже не цепляя и грамма почвы. Бесит!!! — Не ругайся. Надо относиться ко всему гораздо проще, — спокойно произносит он, слегка нахмуривая брови. — У тебя есть друзья? Ты по ним скучаешь? — Мои друзья — деньги, — фыркаю, отводя взгляд. — Их у меня раньше было много. — Зря ты думаешь, что тебя утешат лишь деньги, — поучительно говорит Сосёныш, а я только думаю о том, какой же этот мелкий наивный.

***

      Я устал, как самый последний чёрт. Я весь потный, вонючий, грязный и моя одежда вся в траве. Сейчас бы жахнуть хорошей текилы и завалиться спать, но нет…       Я опускаюсь на ступеньку перед входом в свою лачугу, прижимаю болящие и стёртые в кровь руки к лицу. Дикий голод напоминает о себе урчанием в животе. Кошмар… И я даже не знаю, сколько мне тут так жить… — Устал? — рядом опускается Отсосёныш, даже не стряхнув пыль с дерева. — Понимаю, поначалу всегда тяжело работается. Потом будет лучше, — он тыкает меня в бок, смотрит в небо. — Не трави душу и иди, куда шёл. И так тошно, а ещё ты тут… — обнимаю себя за плечи, прижимаю колени к груди. — Ты бы сначала узнал, зачем я пришёл к тебе, — прищуривается парень.       Дует лёгкий ветерок, охлаждая моё тело. Высокая трава пригибается к земле, гусенички, которые ползали по ней, переползают дальше. Птицы сегодня удивительно приемлемо щебечут. Даже бабочки стали не такими раздражающими. — Ну и зачем? — беру в ладонь камешек, бросаю его в стоящий неподалёку куст шиповника. — Я принёс тебе еду, — заговорщицким тоном произносит он, тыкая меня пальцами под рёбра. — Не дуйся ты уже. Я же тебя простил за то, что ты придурок. Так и ты перестань обижаться на жизнь. — Как можно обижаться на говно? — закатываю глаза, утыкаюсь лбом в колени. — Ты просто глянь на мои вещи. Кошмар. Я скоро вообще босиком и голышом ходить буду. — Не преувеличивай. Ты так не любишь землю? — он придвигается ближе, я вижу через щель между моими руками, как он наклоняет голову набок и разглядывает моё лицо. — Я могу сделать тебе подарок. — Мне нужен самолёт до виллы. У тебя он есть? — грустно смеюсь, поднимаю глаза на паренька. — У меня есть то, что тебе пригодится, — он играет бровями, а затем стягивает со своих ног идиотские жёлтые резиновые сапоги. — Бери, тебе нужнее. — И на кой-чёрт мне они сдались? — приподнимаю одну бровь, фыркаю. — Ты что, серьёзно? — Ну да, — он двигает сапоги ко мне, толкает меня локтем, хихикает. Ну что за непроходимый идиот? — Они тёплые и воду не пропускают. Да и тебе они должны подойти. Ну правда, у тебя ужасная обувь. Она не дотянет и до завтра…       Чем дальше он бормочет, тем смешнее мне становится. Он отдаёт мне свои сапоги? Совсем глупый… Будь у меня хоть парочка долларов, я бы купил себе новые, но… — Хорошо. Но только до тех пор, пока мои деньги не вернутся ко мне, — этот глупый ужас оказывается на моих ногах, я улыбаюсь, смотря на довольное лицо Отсосёныша. — А сам-то в чём домой пойдёшь? — Ну… Я привык босиком ходить, а дальше уже что-нибудь придумаю. — Он поднимается, отряхивает шорты, смотрит на меня веселым взглядом. Кудряшки прилипли к его лбу, я замечаю что-то странное под чёлкой. — Что там у тебя? — указываю пальцем на его лицо, наклоняю голову набок. — А… Это… Неважно, — он делает шаг назад, потирает лоб запястьем, смахивая кудряшки ниже. — Давай иди домой. Мне тебя ещё надо научить готовить нормально, а то я уверен, что ты скоро совсем исхудаешь. — Ой, да ну тебя, — закатываю глаза, поднимаюсь, а мои дорогие убитые туфли остаются под ступенькой крыльца.

***

— Ну во-о-от, — он достаёт из печи горшочек с тушёнными в нём овощами, мясом и творогом. Я не знаю, как это буду есть, но… Но живот жалобно урчит. — Ты у себя тут вообще не убирался что ли? — смеётся он, ставя горшок на подставку на деревянном столе. — Нет. Я не хочу мараться, — задираю нос, фыркаю. — Ну, у тебя тут должно быть почище. — Сосёныш упирает руки, облачённые в мягкие прихватки, в бока, смотрит на меня с прищуром. — Грязнуля. — Сам ты грязнуля, — показываю ему язык, получаю в ответ улыбку и веселую мордашку. На это можно смотреть вечно. На кухне у меня хозяйничает милый парень. Жалко, что ему заплатить нечем, а то так бы я мог нанять его на постоянную работу. Чего он вообще так рвётся помогать мне? Больной, наверно. — Готово вообще? — протягиваю руку к горшочку с пищей, но получаю по пальцам полотенцем. — А ну марш руки мыть! — ворчит Сосёныш, нахмуривая брови. — Затащишь себе ещё грязь в рот, а затем у тебя глисты заведутся! — Да не заведется у меня никто, — обхожу стол с другой стороны, тянусь к еде, но снова остаюсь ни с чем. — Отстань. — А ну кыш! Я тебе могу показать, как глисты выглядят! У болеющих котят они есть, хочешь увидеть? А ты сегодня весь день в земле копался, мало ли какая там зараза?! Марш к умывальнику!!!       И я получаю полотенцем по лицу. Ну что такое-то?!

***

— Господи, как же вкусно!!! — я набиваю рот овощами, блаженно улыбаюсь от гастрономического оргазма. Как же это прекрасно… Давненько я нормально не ел.       Сосна улыбается, подкладывает мне ещё мяса, а затем оборачивается к печи, о чём-то своём думая. Он уже поел. Удивительно, но он ест крайне мало. — Знаешь, приятно смотреть, когда кто-то с таким блаженством кушает твою стряпню, — он опирается на одну ладонь, прикрывает глаза.       Уже глубокий вечер, поэтому по всей моей лачуге горят свечи. Я засматриваюсь на Отсосёныша, на то, как огонёк пляшет в его зрачках, отражаясь, словно они из чистейшего зеркала. Он мне ничего не подсыпал в еду? — А? — быстро моргаю, глотаю всё, что было у меня во рту. — У тебя слюна по подбородку течёт, — смеётся он, подавая мне платок. — Просто ты так рад еде. Удивительно даже. — Я будто сто лет не ел, что ты от меня еще хочешь? — чуть приподнимаю подбородок, но, заметив на лице Отсосёнышка тень чего-то грустного, я-таки добавил: — И готовишь ты шикарно.       На его губы ложится улыбка, я мысленно стираю пот со лба. Я был в шаге от получения ложкой по лицу. — Ой! Там молоко вскипело, наверно! — он подрывается с места, берет в руки ухват, а затем с помощью него ловко достаёт горшочек с молоком. — Я помогу, — поднимаюсь с места, но спотыкаюсь о свою же ногу, поэтому ухват вместе с горшком упал на пол, а молоко вылилось на доски.       В итоге Отсосёныш припечатан к стене, я краснею со стыда, а молоко впитывается в пол. — Спасибо, — смешливо ворчит он, закатывая глаза. — Прям хорошая помощь, — он легонько толкает меня в грудь, хихикает. — Горе луковое. — Вот же блять… — тяжело вздыхаю я, смотря на все разрушения. — Там осталась примерно одна чашка, — тихо говорит Отсосёныш, указывая на горшок. — Поделим или ты сам выпьешь?       Я делаю шаг назад, выпутываясь из неловкого положения, паренек с помощью полотенца поднимает горшочек на стол, улыбается. С ним явно что-то не так. — У меня как раз только одна чашка и есть. Но поделим, — улыбаюсь, доставая с полки посуду. А затем мы по очереди пили перекипевшее молоко и разглядывали пятно на досках. Завтра точно надо будет делать уборку… Ужас…

***

— Доброе утро! — как-то слишком бодро говорит он, стоя на пороге. Я прижимаю руку к щеке, на которой отпечатался рисунок от подушки, равнодушно смотрю на горизонт. Солнце ещё не встало, какое к херам утро? Хотя да, петух рядом орёт, значит — утро. — Ага, — потираю нос, запускаю Отсосёныша в свою хижину. Ужас. — Чего в такую рань? — Работы много. Давай умывайся, одевайся быстренько. — Он опускается на стул, откидывается на спинку. Я закатываю глаза, но, надев-таки сапоги, иду делать водные процедуры. А затем мой взгляд падает на ноги Отсосёныша. Он что, пришёл снова босиком?..