Скелеты в шкафу

Образ железной зубастой ловушки Зверю предельно понятен; На человека же ставят капканы В виде раскрытых объятий. ГРОТ — Ни с кем.

Поздоровавшись с хозяином дома, у коего Эдогава снимал квартиру, юноша поднялся к себе, зло швырнул бумаги на стол и, не раздеваясь, упал на кровать, уткнувшись лицом в мягкую перину. У юного детектива бывали моменты отчаяния; он знал, что это такое. Он помнил, как его избивали в школе — что «слишком умный». Родители оказались не в силах помочь, а сам Эдогава лишь один раз попытался противостоять и в итоге был избит сильнее, чем прежде. С тех пор он проглатывал обиду, закрывал глаза и молча терпел, выжидая. Спустя год он, будучи доведен до крайности, решился на ответный ход. Проник в чужой дом, выкрал несколько вещей, подкинул их в школьные портфели, подделал почерка и распространил необходимые слухи — этих ребят ждали суровые наказания, а двоих выгнали из школы за плохое поведение. Эдогава осознал, что такое отчаяние, когда оказался на грани отчисления из университета. Из-за халатного отношения к некоторым предметам он значился едва ли не первым в черном списке. Ему пришлось приложить все усилия, повсюду бегать жалкой тенью за преподавателями и практически умолять дать ему шанс на пересдачу. Выучить скучный предмет не представляло трудности — сложнее всего разрушить человеческую предвзятость. Многие профессора давным-давно махнули рукой на безусловно одаренного, но руководствующегося только собственными, личными интересами молодого человека, и переубедить их казалось невозможным. Юноша все же удачно закрыл тогда семестр, но времени и сил потратил намного больше, чем хотел бы. Эдогава прочувствовал, что такое отчаяние, когда в начале его — теперь блистательной — карьеры многие полицейские со смехом взирали на только-только окончившего университет юношу и категорически отказывались верить в его талант и силы. Он нуждался в признании и четко это осознавал. С тех пор, как Фукудзава-сан взял его под свое покровительство, предоставил свободу действий и в случае необходимости оказывал посильную поддержку, в жизни Эдогавы наступила светлая эпоха. Зарабатывая любимым делом, вволю смеясь над человеческой глупостью и ощущая свою власть, получив долгожданные славу и признание, юноша не знал горя. Не существует дела, которое он не может раскрыть. Нет преступника, которого он не может сдать полиции со всеми необходимыми уликами. И сейчас он вновь ощущал отчаяние. Эдогава словно утопал в болоте: липком, темном, захлебывался мутной жижей и не в силах сделать вдох. Он чувствовал себя подобно бабочке, попавшейся в паучьи сети. Хищника нет рядом, но его присутствие отчетливо ощущается, слышно его дыхание, и жертва мысленно уже смотрит в алые глаза, вздрагивая от холодных, подобных смерти прикосновений. Он мог кричать, мог пытаться вырваться, трепетать крыльями и отбиваться, но не мог освободиться, как бы ни старался, а разум уже заволакивало ядовитой дымкой тумана. Он видел себя ребенком, выброшенным на темные улицы незнакомого города, что ухватился взглядом за черную ткань, лежащую на широких плечах, и бросился следом, во тьму, со своим слабым, трепещущим огоньком надежды в груди. Он видел эту обманчивую улыбку, знал, что она не подарит ему счастья — только страдания, но все равно самоотверженно бросался в дружелюбно раскрытые тонкие руки, так похожие на камень. Зарываясь носом в шею, он не чувствовал биения крови в чужом теле и замирал от ужаса; поднимая взгляд, он не видел глаз — только пустые глазницы; пытаясь убежать, он продолжал стоять на месте, прикованный к призраку, слыша потусторонний голос и понимая, что он попал во влажные, отвратительные, ледяные ладони отчаяния, которое тянулось к его сжавшемуся от страха сердцу. Эдогава резко проснулся, хватая ртом воздух. Неприятная болезненность заполнила его тело. Коснувшись дрожащей рукой лба, он почувствовал холодный пот на коже. Юноша заставил себя подняться; подойдя к окну, поднял ставень и несколько раз глубоко вдохнул. На улице стояла изумительная ночь, но все такая же безлунная, как и предыдущие. За последнюю неделю над городом будто столпились тучи, предвещая беду. Детектив устало протер глаза и вздрогнул; кожа покрылась мурашками. Ему редко снились сны. Его голова, ежечасно прокручивавшая внутри сознания сотни и тысячи вариантов событий, откладывая на задворках памяти миллионы людей и лиц, жестов и слов, работала даже по ночам, продолжая выстраивать теории и либо подтверждать их, либо опровергать. Если во время сна и возникали образы, обычно они были связаны разве что с профессиональной деятельностью Рампо. Кошмары случались крайне редко: юноша ничего не боялся, будучи лишен той фантазии, что подстерегает молодых людей и девушек за темными углами и превращает обычные вещи в демонов и исчадий Ада. Решив, что вернуться к работе будет наилучшим способом очнуться, Эдогава зажег свечи, что осветили небогатое убранство спальни, упал на широкий стул и, закинув ноги на поверхность стола, принялся повторно изучать бумаги, конфискованные ранее у инспектора. Тенью из-за спины прозвучали слова По: «Я ожидал большего. Я дал Вам подсказку еще вчера вечером». Юный детектив нахмурился и принялся подробно вспоминать их диалог с архитектором на треклятом празднестве. Вот граф говорит о Гильдии; но это констатация факта, в этой реплике нет ничего, кроме сухой информации. После Эдгар просит рассказать о раскрытых Эдогавой делах. Здесь они не касаются темы нынешнего расследования никоим образом, подсказок быть не может. Под утро он говорит, что пора заканчивать. Юноша хлопнул себя по лбу и едва не свалился на пол вместе со стулом. «Юные девушки, выросшие в высоком обществе, часто попадают не в ту компанию». «Как можно было пропустить это?!» — злился на самого себя Эдогава, вместе с тем испытывая радостное возбуждение. Это же был прямой, самый что ни на есть намек на связь Монтгомери с Гильдией! И он умудрился не заметить столь очевидной подсказки. Почему? Но что гораздо важнее сейчас: если граф так уверенно указал на взаимосвязь Фицджеральда и Монтгомери с Гильдией — значит, он имел к ней прямое и непосредственное отношение. Возможно, был одним из управляющих или приближенных к правящей элите. «Он явился на вечер не из вежливости, а по причине их тайной связи», — с разочарованием понял Эдогава. Каждый раз, когда он находил очередное подтверждение причастности Эдгара к политическому заговору, он ощущал в груди непонятное ему сопротивление, как если бы часть его самого была против; она неоправданно глупо и наивно твердила, что детектив заблуждается, что Эдгар не будет связываться с подобными людьми и пятнать себя и свое достоинство. «Но ведь это очевидно», — удивлялся юноша, споря с самим собой. «Именно поэтому ты должен задуматься! Стал бы он приподнимать занавес тайны, если бы принадлежал к Гильдии?» — возмущенно лепетала отрицаемая им половина. «Самый лучший способ обмануть — сказать правду». «Но в данном случае эта правда тебе только на руку. Враг бы не стал вкладывать тебе оружие в руки против себя же». «Это может быть продуманная ловушка. Меня пытаются обмануть». Все эти споры завершались ничем: в душе оставались неприятный осадок и полная неуверенность в способности здраво рассуждать. Утешал его лишь один неоспоримый факт, с коим он не раз сталкивался на практике: со временем, когда появятся зацепки и начнет выстраиваться логическая цепочка, все суждения разделятся на черное и белое, на правду и ложь, и все встанет на свои места. Но слова Эдгара, что юному детективу может не понравиться истина, до которой он докопается, скреблись на сердце, раздирая нежный орган в клочья и вынуждая его испуганно кровоточить. Медленно шло время. Август закончился, и на мостовые шагнула надменная осень, усыпая улицы яркой листвой, игриво путая мысли, оголяя деревья и радостно готовясь к зиме. Природа, казалось, очнулась от тепла, что томило ее все лето, и счастливо смеялась последним лучам потускневшего солнца, шутя с бликами света на стеклах домов, отдавала последние силы на созревание поздних плодов и щедро раскрашивала разноцветными красками унылые здания. Воздух пропитывался холодом, что нежданным гостем прибыл с севера, пугливо прятался под одеждой, нырял в сумрак помещений вместе с людьми и опасливо заглядывал в открытые ставни. За эти полтора месяца Эдогава добился некоторых успехов, впрочем, совсем незначительных: он отправил Агентству найденные им доказательства существования Гильдии и назвал нескольких участников: Люси Мод Монтгомери, Натаниэль Готорн, Луиза Мэй Олкотт, Маргарет Митчелл, а во главе — Фрэнсис Скотт Кей Фицджеральд. Цели до сих пор оставались неясными; выглядело все на удивление пристойно и миролюбиво: люди разных интересов и статусов — хотя, преимущественно, верхних слоев общества и представители богатой аристократии — изредка делились информацией, связанной с некоей книгой, упомянутой в Священном Писании. Эдогава пытался навести справки об этом артефакте, но нашел не больше, чем было уже известно самой Гильдии. Вместе с тем юноша продолжал навязчивое общение с Люси. Девушка сначала настороженно относилась к детективу, хоть и не скрывала своей симпатии, но со временем открылась. Она делилась с ним своими интересами, рассказывала глупости, что занимали ее легкую голову, и весело смеялась; Эдогава лишь мило улыбался в ответ и терпел, понимая, что однажды получит от нее ту информацию, которую ищет. Однако оставалась в его чутком разуме мысль, коей он не понимал, мысль, что в последнее время захватила его сердце, мешала дышать и отяжеляла сознание, низвергая его в пучину уныния. — Как ваши дела с графом Эдгаром? — поинтересовалась Монтгомери, отпивая из изящной фарфоровой кружки ароматный горячий чай. — Я давно его не видел, — с некоей тоской в голосе ответил Эдогава, откусывая от уже, кажется, пятидесятого печенья. Но разве его вина, что оно такое вкусное, такое рассыпчатое, такое сладкое и сахарное? — Почему? — улыбнулась Люси, подвигая ближе к юноше расписанную вручную тарелку со сладостями. Тот неопределенно пожал плечами: — Не было поводов для встреч. С того приема я виделся с ним раза три от силы. Один раз он меня подвез после своего визита к издателю; потом мы столкнулись с ним в книжном магазине, выпили по чашке чая в заведении неподалеку и разошлись; и последний раз мы говорили три недели назад, встретившись на почте. — Вы ни разу его никуда не звали? — удивилась собеседница. — А должен был? — Если Вы хотите общаться с человеком, покажите ему это! Напишите письмо, позовите на прогулку. Иначе как он поймет, что Вы заинтересованы в нем? — Обобщая Ваши слова, мне необходимо поступать в точности, как Вы, — улыбнулся Эдогава. Монтгомери залилась краской и выдохнула: — Вот же нахал! Эдогава наигранно рассмеялся, и Люси радостно вторила ему, но юноша продолжал размышлять. Он испытывал благоговение перед архитектором, его безоговорочно манило все в нем, начиная от внешности и заканчивая незаурядным умом. Он поражался, что вообще существует настолько идеальный во всех отношениях человек, и иногда думал: а не привиделось ли ему? Ощущение тяжести не отпускало, потому что он не понимал всех тех чувств, что возникали в груди, когда он оказывался рядом с этим удивительным человеком; но в то же время он безумно жаждал встречи и не осознавал, что нередко в толпе на улице искал взглядом одну единственную фигуру. Писать письма он не любил, предпочитая безжизненным чернилам личное общение, но помнил, как робел каждый раз, наблюдая рядом с собой красоту, будто сошедшую с картин на грешную и лишенную изящества землю. Тем же вечером Рампо решительно пришел на почту, взял чистый лист бумаги и задумался. Что написать? Что хочет увидеться? Нет, слишком по-детски, глупо звучит. Завуалировать просьбу за приглашением? Но Эдогава понятия не имел, что именно может заинтересовать По в достаточной степени, чтобы нелюдимый и необщительный мужчина добровольно согласился покинуть свой особняк. В конце концов, этот человек не чета большинству и с легкостью поймет все, что Эдогава побоялся написать, только лишь взглянув на письмо. Обмакнув ручку в чернила, юноша неаккуратным и размашистым почерком вывел:

«Здравствуй, Эдгар.

Надеюсь, ты находишься в добром здравии и расположении духа. Буду рад при возможности увидеть тебя. Могу вспомнить еще несколько интересных дел, с которыми мне пришлось работать. Напиши, как появится время.

Эдогава».

Записка показалась ему до невозможности убогой, но юноша скрепя сердце сложил ее, сунул в конверт и бросил в ящик. Будь что будет. Ответ пришел на следующий же день, ближе к обеду. Детектив находился у себя в квартире, собирался для встречи с Марком Твеном — одним из возможных участников Гильдии. Эдогава был уверен, что Марк принадлежал к числу заговорщиков, но умело это скрывал. Пришлось переступить через принципы и солгать, якобы он тоже увлекался когда-то стрельбой и был бы не против вспомнить университетские годы. Твен дружелюбно пригласил его в тир, где они могли бы выпить, посоревноваться в меткости и побеседовать об охоте и оружии. В дверь постучали, когда Эдогава в третий раз безуспешно пытался завязать галстук. Бросив раздражавшее его занятие, он открыл дверь и лицезрел хозяина дома. — Вам снова письма от Ваших друзей, господин Рампо, — улыбнулся пожилой мужчина, протянув небольшую пачку конвертов. С тех пор, как детектив поселился здесь, половина всей приходившей по этому адресу почты была на имя Эдогавы — преимущественно из Агентства, с указаниями, данными, информацией и изредка личными письмами. Юноша поблагодарил, забрав бумаги, и вернулся в комнату. Письмо от Фукудзавы — Эдогава прочтет его вечером; письмо от родителей — тоже после работы; счет за костюм на заказ — старый он случайно порвал, в очередной раз заблудившись в городе и перелезая через металлический забор; и — руки дрогнули, а сердце почему-то начало биться сильнее — записка от Эдгара. Поколебавшись пару мгновений, он все же аккуратно вскрыл конверт. Изнутри повеяло прохладой, которая, казалось, всегда сопровождала мужчину, и легким ароматом лаванды, смешавшимся с запахом чернил.

«Приветствую, дорогой Рампо,

Был удивлен и обрадован Вашей запиской. Я в порядке и смею надеяться, что Вы — тоже. С радостью послушаю еще несколько историй о великом детективе всех времен. Приезжайте на обед в субботу.

Эдгар По».

Эдогава едва ли смог бы описать свои чувства в данный момент: счастье, приправленное неясным стыдом, благоговение, страх и надежда — все это в один миг вскружило голову, пока взгляд его скользил по изящным, аккуратным и вместе с тем слегка небрежным буквам. «Он рад», — думал он, и от этой мысли тепло разливалось в груди; осознав всю глупость беспричинного и наивного восторга, юноша закрыл глаза, медленно вдохнул и выдохнул несколько раз и мысленно отчитал самого себя. С необъяснимой нежностью отложил записку на стол и вернулся к зеркалу, в четвертый раз пытаясь завязать галстук. Подняв взгляд, он замер. Это как будто был все тот же он, но вместе с тем — словно другой человек: его глаза ярко сияли, и их зелень, раньше напоминавшая по цвету оливковый, сейчас походила на отшлифованный рукой любящего мастера малахит; на губах незаметно играла невесомая улыбка, а скулы — или ему только казалось из-за освещения? — мягко розовели в полутьме комнаты. Даже волосы будто бы приобрели более насыщенный и светлый оттенок вместо обычного и невзрачного орехового. Пренебрежительно фыркнув отражению, Эдогава продолжил завязывать непослушную ткань. «Нашел чему радоваться, как дитя малое», — одернул он себя; но одна мысль не давала покоя его юному сердцу: По позвал его к себе домой. А учитывая, как много людей были у него дома, это означало многое. Очень многое. Когда мадемуазель Монтгомери обмолвилась, что дом По — мрачный, она преуменьшила. Когда кучер сообщил, что они на месте, Эдогава предположил, что это шутка. За чертой города, в отдалении от темных унылых улиц змеилась витиеватая, почти незаметная дорога, опасливо проползая мимо угрюмого двухэтажного особняка. Здание нельзя было назвать величественным или грозным, но его строгая, отрешенная архитектура угнетала и создавала впечатление, что дом своей высотой затмевает пейзаж вокруг и небо над головой. Особняк находился в хорошем состоянии, но вместе с тем казалось, будто в нем никто не живет. Высокие окна разевали свои беззубые пасти на невидимых призраков, метавшихся в воздухе; колонны жадно тянулись вверх и царапали крышу, что опиралась на них; недружелюбно холодные, серые стены молчаливо отталкивали, грозясь задавить непрошеного гостя. Несмотря на то, что стоял светлый день, от строения тянуло замогильной тьмой: солнце словно опасалось освещать его и лишь неуверенно скользило лучами по угрюмым камням и бесцветным плитам; собравшиеся вокруг посвященного мрачности храма в подобии уничижительной молитвы деревья сгорбились, протягивая свои корявые руки к неразговорчивому, отвернувшемуся от них стеклу окон; ограда, едва ли отличавшаяся от кладбищенской, лениво и вальяжно обвивала участок, не стремясь ничего скрыть или спрятать, насмешливо подчеркивая безрассудность любого, кто рискнет шагнуть внутрь. Эдогава с сомнением посмотрел на кучера и вылез из экипажа. Раздался характерный звук удара хлыста, и лошади фыркнули, недовольно двигаясь дальше. Юноша шагнул к калитке и толкнул ее; она открылась бесшумно, и невозможно было сказать, что хуже: гробовая тишина или хотя бы слабый намек на скрип петель. Мертвенно-красивый сад с любопытством воззрился на гостя, шелестя обрывками листвы и потряхивая узкими ветвями. Резко наступившая осень лишила растения многих красок жизни, но в выложенной усердным зодчим камнями дорожке, что огибала аккуратные клумбы и будто ненароком проходила под сцепленными друг меж другом ветвями деревьев, чувствовалась своеобразная потусторонняя эстетика. Эдогава постучал в массивную дверь. Вскоре она открылась и перед детективом возник пожилой, такой же сухой, как садовые деревья, слуга. — Господин Рампо, — поклонился он, отходя в сторону. — Мы ждали Вашего прибытия. Добро пожаловать, проходите. Гость неуверенно кивнул и зашел внутрь; дверь молча захлопнулась за его спиной. Слуга снял куртку с плеч юноши, аккуратно повесил ее в шкаф — рядом с пальто Эдгара, в котором граф был во время их последней встречи, — и пригласил пройти дальше по коридору: — Прямо и направо; там располагается столовая. Господин По сейчас спустится. Юноша неторопливо ступал по мягкому ковру, расстеленному на темном, выложенном деревом полу. На удивление любого, кто оказался бы в этом доме, внутри особняк был очень светлым и уютным, в противовес своему крайне неприветливому, даже отталкивающему внешнему виду. На стенах, окрашенных в бежевый цвет, размещались неброские, полные умиротворения пейзажи; вдоль коридора стояли комоды с фарфоровыми, искусно разукрашенными вазами, что были наполнены пышными, осенними, сухими букетами, возле коих небрежно лежали листы бумаги, записи, книги или же игриво выгибались причудливые статуэтки; над головой проплывали фигурные держатели для свеч, а под потолком раскинулась, подобно дикому цветку, резная люстра. Сейчас огонь был потушен, так как свет из окон давал достаточно освещения. Эдогава заглянул в столовую и замер неуверенно в проходе. Комната, вопреки ожиданиям, не была огромной: она явно предназначалась для одного человека и могла вместить в себя не более трех гостей, однако, оформленная со вкусом, создавала легкую, приятную атмосферу. Широкое окно, по краям коего тяжело ниспадала бордовая ткань; продолговатый стол с идеально белой скатертью и заранее приготовленным серебряным сервизом так и ждал, когда же начнется время обеда; напольные громоздкие часы возле огромного полотна с изображением птицы, попавшейся в когти дикого зверя, самозабвенно отмеряли секунды, а маятник завораживал беспрерывностью своего качения. Каждый элемент обстановки нес свою мысль и идею, и не было ничего, в чем Эдогава не прочел бы характер самого автора дизайна. Изучая скромную роскошь, заполонившую дом, юноша все лучше понимал, почему Эдгар работал Королевским Архитектором: чувство стиля и вкус текли в его крови. — Господин Рампо! Эдогава обернулся и неожиданно ощутил, как ноги предательски отказались его держать. Граф приближался к нему широкими и уверенными шагами, будучи облачен в легкие черные брюки с невозможно простым, но подчеркивающим стройность фигуры ремнем, свободную рубашку, рукава коей сужались к запястьям и, внезапно очертив тонкую линию, рассыпались невесомыми складками, и серый жилет из плотной ткани, что самоуверенно и грубо обводил контуры груди и талии. Лишь сила воли помогла устоять ему на ногах. — Рад видеть Вас, — Эдгар улыбнулся и остановился перед юным детективом, протянув ладонь для рукопожатия. Эдогава, пребывая в растерянности, протянул руку в ответ, но резко пришел в себя, ощутив чужие пальцы в своей. Его рука была теплой. Рампо в изумлении поднял глаза, в глубине души вульгарно млея от прикосновения и чувствуя безграничное разочарование, когда столь желанный контакт с мягкой кожей был прерван. — Проходите, — пригласил По и, спокойно вторгшись в столовую, сел за стол. Эдогава помедлил мгновение и, зайдя наконец в комнату, опустился на место; перед ним находились заранее подготовленные заботливым дворецким тарелки, бокал и приборы. Он располагался рядом с хозяином дома, но с другой стороны стола, по правую руку, лицом к широкому окну и спиной к пугающим часам с картиной. — Если кто услышит, не поверит мне, — усмехнулся юноша, не переставая с любопытством осматривать помещение. — Оно и к лучшему, — ответил граф; слуга вынес блюда и наполнил бокалы вином. — Внешний вид особняка прекрасно отпугивает даже случайного прохожего. — Это и легло в основу его облика. Еда оказалась изумительно вкусной, хоть и до смешного простой и обычной: она ничем не напоминала те изыски, что заполняли столы на вечере у Фицджеральда, была лишена экстравагантности, но вместе с тем каждый кусочек нежно таял во рту и легко отдавал свой вкус, даруя незабываемое удовольствие. «Даже в выборе еды идеален», — с толикой горечи подумал Эдогава, наслаждаясь горячим, сочным и мягким мясом во рту. — Как продвигается Ваше следствие? — поинтересовался Эдгар, делая глоток вина. — Своим ходом, — кивнул детектив. — Я пока не докопался до сути Гильдии, но внешний образ уже способен очертить. — Это радует, — граф склонил голову, и юноша задумался: что именно он хочет этим сказать? Если он принадлежит Гильдии, уж точно не такие слова он должен произносить. — Как малышка Монтгомери? — улыбнулся архитектор, и Эдогава заметил, что улыбка была иной: теплой, ласковой, а не такой вынужденно-вежливой, как раньше. — Несет всякую чепуху, — отрезал юноша. — Скука смертная, но вынужден терпеть. — Не стоит отвергать богатую очарованную девушку, — заметил По. — Ты же сам понимаешь, что она не способна заинтересовать меня. — Но она относится к Вам с искренней симпатией. Эдогава решил про себя, что предпочтет не уточнять, откуда Эдгару это известно. — Я, как и любой молодой человек, задумывался, кто мог бы вызвать во мне чувства. И мне кажется, я не способен полюбить, — он уныло откинулся на спинку стула. — Я люблю свою семью, но это так естественно, что и не подвергается никакому сомнению. Я люблю свою работу. Я люблю загадки. Но полюбить человека? У меня ничего нет, что я мог бы дать. Единственное, пожалуй, что может вызвать во мне бурю эмоций — если человек окажется загадкой, будет покрыт тайной с головы до пят. Тогда он способен заинтересовать меня, — юноша исподлобья бросил взгляд на собеседника. Эдгар тяжело хмыкнул, не отводя глаз и не улыбаясь. На мгновение Эдогаве показалось, что он читает его изнутри; это неприятно окатило внутренним холодом, и детектив резко выпрямился. — Люси — хорошая девушка, но не более того, — бросил он и вернулся к трапезе. Эдгар перевел взгляд на окно, не проронив ни слова. — А что насчет тебя? — нагло и искренне спросил Эдогава. Граф пожал плечами. — В твоем возрасте уже давным-давно женаты, имеют ораву шумных детей и строят планы на десяток лет вперед с целью обеспечить растущему поколению пристойную жизнь. — Может быть, именно поэтому? — слабо улыбнулся он. — Что-то мне подсказывает, ты популярен у противоположного пола. Твоя таинственность, харизма, замысловатость… — Эдогава запнулся, чувствуя, как начинает краснеть, и поспешно отпил из бокала. Он не любил алкоголь, но в данной ситуации это был идеальный повод оправдать несвязность речи и нетипичное для него поведение. Эдгар то ли не заметил, то ли тактично предпочел не обратить внимание: — Это так. Но в чем-то мы, я думаю, похожи. Я могу оценить красоту, ум, воспитание, уважать человека, но с желанием связать брачными узами с кем-либо свою жизнь не сталкивался. Детектив угрюмо наблюдал за переливами красного в бокале, мягко качая стекло из стороны в сторону. — А были ли какие-нибудь… — он замялся, пытаясь подобрать слово, но граф словно прочел его мысли и подсказал: — Романы? — Да, — кивок. — Были, и не один. Но всех женщин очень быстро утомляли мои, как Вы выразились, «замысловатость» и «таинственность». Дольше всех настаивала на своих чувствах одна замужняя дама, считавшая, что она что-то смыслит в литературе. Эдогава нахмурился: — Она писала стихи? — И делала это весьма неграмотно, — цинично усмехнулся Эдгар. — Впрочем, не мне судить. Мои стихи вообще никому не нравятся, а ее все же печатались. — Кстати, — юноша оживился, — ты обещал дать мне прочесть свои работы. — Я не забыл. Просто Вы так были заняты своим расследованием, что я не осмеливался Вас прерывать, — возможно, то была лишь игра света, но улыбка мужчины казалась ехидной, а оттененные густой шелковой челкой глаза смотрели с неприкрытой иронией; ядовитая вина мелкими иглами колола изнанку души детектива. «Нужно было написать ему сразу», — с горечью подумал он, поняв, что По в любом случае принял бы его приглашение. — Сейчас я большей частью свободен, так что я весь в твоей власти, — он взмахнул рукой, стараясь вести себя привычно развязно и легко. — Разумеется, — мягко произнес граф, и под его наблюдательным взглядом Эдогава в который раз почувствовал себя странно. После вкуснейшего в его жизни обеда юноша проследовал за графом на второй этаж. Когда По открыл дверь в рабочий кабинет, из проема выскочило нечто серое и очень стремительное. Эдогава отпрянул от неожиданности. — Знакомьтесь, это Карл, — мужчина ловко подхватил юркого енота на руки и повернулся к Эдогаве. — Карл, это господин Рампо, наш новый друг. Сердце вновь пропустило удар на последних словах. Эдогава потянулся рукой к животному и метнул опасливый взгляд на мужчину. — Он не привык к гостям, но не причинит Вам вреда, — успокоил его По. Юноша дал еноту понюхать свою руку и улыбнулся, когда зверек принялся изучать его пальцы своими черными лапками. Шерсть оказалась колкой, но приятной на ощупь и короткой, за исключением той, что росла на длинном полосатом хвосте. В кабинете поселилась прохлада, помещение было на удивление темным, в отличие от предыдущих комнат; здесь царили серьезность и строгость. На поверхностях не было заметно цветов, а на твердом полу стояли огромные, вытянувшиеся до самого потолка шкафы, в которых ровными рядами покоились книги. Высокое окно выходило во внутренний двор; дерево загораживало собой землю, но меж черных ветвей виднелось раскинувшееся над садом небо. Массивный дубовый комод в углу; широкий, удобный стол у стены, заваленный бумагами; большое и мягкое кресло, в кое Эдогава не отказал себе в удовольствии упасть. Оно было поразительно удобным. Эдгар поставил чуть поодаль стул и расположился на нем: закинув ногу на ногу, он взял в руки несколько листов, что покоились на столе, отсортировал их и протянул юноше: — Над этим рассказом я начал работу совсем недавно. Можете прочесть, если хотите, и сказать, что Вы о нем думаете. Эдогава взял рукопись и пробежался взглядом по строчкам. Почерк был размашистым и уверенным, не лишенным естественного изящества, что проявлялось в длинных загибах и высоких линиях, но вместе с тем ровным и аккуратным. Детектив ощутил незаметный укол зависти. Вступление ознаменовали несколько нудные рассуждения об аналитике и сравнение последней с внимательностью; впрочем, Эдогава мысленно соглашался с написанным. Дальше следовал рассказ самого героя, как он поселился со своим новым и удивительным знакомым в домике, вдали ото всех, как они услышали о чудовищном и жестоком убийстве и с интересом принялись наблюдать за статьями, выходившими в газетах. — Это не человек, — прочитав буквально считанные страницы, произнес он. Эдгар улыбнулся: — Браво. — Слишком легко, хотя более приземленного читателя может ввести в заблуждение, — Эдогава мельком пробежался по оставшимся страницам и вернул рукопись. — Банально. По усмехнулся, но ничего не ответил, лишь протянув детективу следующую повесть. С тех пор детектив нередко заглядывал к своему талантливому другу. Слуги быстро привыкли к неожиданным визитам юноши, а последнего перестал пугать внешний вид особняка — он даже начал находить его эстетичным. Граф всегда тепло встречал его, и в груди Эдогавы разливалось томительная нега от мысли, что так легко ворваться в мрачный дом нелюдимого писателя мог только он один. Чаще всего детектив приезжал в гости вечером, на выходных, и они с Алланом вдвоем подолгу, порой до поздней ночи сидели в гостиной или кабинете, обсуждая детективные романы, идеи для новых повестей или же какие-либо случаи из практики следователя. Иногда Эдогава наведывался средь рабочего дня, пребывая в расстроенных чувствах из-за грубости инспектора, не пускавшего его к архивам и расследованиям, кои в настоящий момент вела полиция, или будучи уставшим от увлеченной болтовни Монтгомери, вечной жизнерадостности Твена или общества нового подозреваемого аристократа. Спустя месяц Рампо обнаружил доказательства причастности Германа Мелвилла и Джона Стейнбека к Гильдии и незамедлительно отправил их Агентству. Фукудзава не одобрял тесного общения детектива с графом, что все же оставался под подозрением, и не преминул напомнить юноше об осторожности; Эдогава же просто перестал упоминать По в заметках. Говоря откровенно, он сам опасался каким-либо образом выдать свою привязанность. Не без боя, но он смирился с той тягой, что неумолимо и безоговорочно приводила его, абсолютно беспомощного, к темному особняку и чарующему хозяину. Эдогава страшился однажды прочесть в письме от Агентства слова о его предвзятости и некомпетентности, поэтому даже обрадовался, найдя повод перестать говорить об Эдгаре в рабочих письмах. Впрочем, и говорить было не о чем: они делились идеями, проводили время за приятными беседами и горячим чаем, наслаждаясь обществом друг друга и будто бы забывая, что могут в один день оказаться врагами. Эдогава совершенно искренне полагал, что не сможет противостоять По, даже если того будет требовать ситуация. Еще сильнее путаться в своих чувствах он начал после того злосчастного — как он называл про себя, тая внутри от неведомой нежности — дня. Двадцать первого октября в воздухе стоял унылый осенний туман, нерешительно и прерывисто капал дождь, словно размышляя; листвы на деревьях почти не осталось, и она вся расстелилась под ногами, едва заметно шурша при каждом шаге. Рабочие часы выдались на редкость скучными: Монтгомери отправилась за покупками с семьей в соседний город, Твен уехал на охоту, Готорн оказался занят службой, а инспектор полиции находился не в духе и прогнал надоедливого юношу, едва завидев; может быть, конечно, он все еще злился на слова Эдогавы, сказавшего, что все полицейские — идиоты, но детектив рассудил, что взрослые люди на правду не обижаются. Потратив на дорогу до дома больше времени, чем хотелось, юноша обнаружил на столе толстый конверт из Агентства, более тонкий и просто оформленный — от родителей и совсем скромный — от По. Эдогава упал на кровать и вскрыл сначала самый крупный. На постель высыпались открытки всевозможных размеров, записки с разными почерками и одно большое письмо. Когда он читал спутанные строки, улыбка расцвела на его девственных губах: каждый из Агентства не преминул написать хотя бы несколько пожеланий и поздравлений от себя. Едва читаемый почерк Акико, неуверенный — Ацуши, нахальный — Дазая, строгий — Куникиды, мелкий — Кэнджи, аккуратный и академический — Танидзаки и его сестры. В каждом слове Рампо слышал их голоса и в памяти возникали их лица, которые он так давно не видел. Эдогава впервые ощутил сильную тоску по Агентству. К сожалению, сейчас он вернуться к ним не мог, даже ненадолго. Письмо от родителей принесло с собой аромат дома и моря; семья душевно и ласково поздравляла обожаемого сына с днем рождения, убеждала в своей любви и вере в светлый ум юноши. Как всегда, безоговорочные ласка и нежность, почти насильно гладящие тебя по голове, но такие теплые и любящие; сердце защемило от светлой грусти и бесконечной благодарности близким. Эдгар продолжал радовать своей краткостью и прямотой: «Обязательно приезжайте сегодня вечером». Наскоро собравшись, Эдогава выбежал из квартиры, на улицу и поспешил поймать экипаж до ставшего вторым домом особняка писателя. Считая минуты до прибытия, он был преисполнен волнения и трепета: Эдгар не преминул лично поздравить его, и мысль эта грела изнутри вопреки холоду, окутавшему весь город. Стоило ему перешагнуть порог, как изящные длинные руки тотчас обвили его хрупкую фигуру и крепко прижали к широкой груди Аллана. — Рампо! Поздравляю с Днем Рождения! Юноша едва ли не упал без чувств, оказавшись так близко к Эдгару. Он ощущал его легкое прикосновение к своей спине и слышал гулкое и спокойное биение сердца; уткнувшись носом в плечо, прикрыв глаза от щекочущих лицо темных прядей, вдыхая аромат осенней ночи и едва уловимый запах листвы, Эдогава растаял. Он прижался сильнее, словно боясь, что По исчезнет, и крепко обнял в ответ, вцепившись в шершавую ткань одежды. — Спасибо, — выдохнул в изгиб нежной шеи, чувствуя себя счастливым. Эдгар мягко отстранился и одарил юношу ласковой улыбкой: — Не имел чести устраивать для кого-либо праздничные ужины раньше, да и Вы сами это знаете; но ради дорогого друга я решил попробовать свои силы. Сердце гулко забилось в предвкушении и радости, а с лица никак не удавалось стереть выражение детского восторга и счастья. Тот вечер стал для Эдогавы самым ярким воспоминанием: и без того приветливый — только для юного детектива! — дом был неброско, чуточку лично, празднично украшен, слуги улыбались — кажется, даже искренне — и уделяли внимание, а личный повар графа постарался на славу, удостоив гостя вкуснейшими блюдами и простым, но изысканным тортом с двадцатью семью свечами, который внесли, по традиции, погрузив комнату в уютный полумрак. — Загадывайте желание, — шепнул Эдгар, когда перед юношей поставили сей шедевр. Эдогава растерялся и перевел взволнованный взгляд на По. Тот ободряюще улыбнулся, а во тьме, рассеиваемой лишь трепетом крошечных огоньков, его глаза цвета сангины приветливо и чуть-чуть задорно поблескивали. Именинник зажмурился и мысленно сформулировал то, чего желал сильнее всего на свете; еще немного — и сердце выпрыгнет из груди, прямо через горло. Одним махом он задул все свечи. Казалось, даже Карл проникся особой атмосферой вечера, постоянно крутился вокруг гостя, так и норовя забраться на руки и подергать за волосы. Сидя в гостиной на мягком диване, гладя енота по загривку и чувствуя рядом теплое присутствие Эдгара, слушая шум ливня за окном и смакуя небольшую тяжесть в голове после алкоголя, Эдогава ощущал себя свободным и безмятежным как никогда прежде. — В Агентстве часто устраиваются праздники в честь дня рождения кого-либо из сотрудников, — говорил он, наслаждаясь уютом и приятным мраком помещения. На улице давным-давно уже наступила ночь, а разбивавшиеся о стекло капли дождя ласкали слух. — Обычно мы шли в ресторан и шумели там, пугая случайных посетителей, — усмехнулся он, вспоминая. — Дазай любил делать вид, что он пьян, и нести несвязную чушь; Куникида кричал на всех, чтобы вели себя тише, но в итоге сдавался; Акико один раз чуть не начала исполнять танец на столе, ее еле уговорили слезть, — Эдогава рассмеялся, но веселье неожиданно воплотилось в нечто странное, давно забытое. Аллан с молчаливым изумлением коснулся тыльной стороной ладони его щеки. Юный детектив плакал, и редкие рыдания смешивались со счастливым смехом. Осознав, он попытался стереть влагу с лица, но так и остался сидеть, обессиленно прижимая ладонь ко рту. — Спасибо, — шептал он, закрывая уставшие глаза и сдаваясь, позволяя слезам скатываться по скулам и ниспадать на растерянного Карла, устроившегося на коленях. В этот раз чувства оказались сильнее: всегда стойкий, рациональный и хладнокровный детектив не выдержал и в своем порыве выплеснул все, что в течение многих месяцев незаметно копилось внутри. Эдгар подсел ближе и принялся мягко гладить юношу по голове, перебирая растрепавшиеся за день волосы. Эдогава хотел крикнуть, чтобы тот перестал — ведь от этого слезы только сильнее начинали душить его; но, пустив все на самотек, он уткнулся в широкое плечо и рвано вздохнул. Было стыдно поднимать голову, было неловко, что он расплакался, как ребенок, было — Он смущенно закашлялся, когда Эдгар осторожно обнял его. Тонкие пальцы приятно игрались с каштановыми локонами, а на макушку невесомо давил точеный подбородок. — Не за что. Слезы прошли, спустя несколько бесконечно долгих и трогательных минут, и он лишь время от времени продолжал шмыгать носом. Не хотелось прерывать момент, а Эдгар и не отталкивал, безмолвно даря свою прохладную нежность и едва ощутимую ласку. Эдогава задремал в его умелых, долгожданных руках, слушая спокойное дыхание и размеренный стук сердца, смешавшийся с шумом дождя, бьющегося о стены. В ту ночь граф позволил юноше остаться у него, разместив в гостиной. Засыпая в просторном, таком одиноком, но личном и приятном доме, чувствуя странную уединенность и вместе с тем не смея забыть, что этажом выше находилась спальня самого писателя, Эдогава впервые в жизни пожалел, что работает детективом и находится здесь сейчас только благодаря работе; что однажды будет вынужден уехать отсюда и забыть обо всем. «Я сделаю все, чтобы остаться с ним», — отчаянно решил он, окончательно проваливаясь в сон.