Нерассказанные истории

      «Снегопад», удивительное природное явление, которое можно охарактеризовать как выпадение замороженных частиц H2O, не прекращается уже четвертые сутки», — «Летопись событий колонии Бета-3 в Солнечной Системе».       Буйство непогоды, попортившее нервы многим высшим чинам, нисколько не удручало госпожу Янтарь. При условии, что солдаты теперь сидели по казармам, а генералы в оперативном порядке перестраивали стратегические планы с учетом того, что из-за непролазной метели полетела связь, а на некоторых базах — даже электричество, ей было гораздо проще встретиться с полковником Шпинель.       После разрешения на испытания Конгломерата и первого танца с ее полковником, жизнь Янтарь завертелась с невиданной раньше скоростью: дни, яркие и насыщенные, сменяли друг друга, работа кипела, война продолжалась, и Янтарь, не привыкшая к такой прыти, даже не успевала за все новыми и новыми событиями.       Несмотря на увещевания Шпинель, от проекта Конгломерат Янтарь не отказалась: на следующий после собрания день, когда она уже набралась мужества, чтобы отказаться от участия в проекте, Индиголит срочно потребовала ее к себе. Явившись к бывшему дипломату, Янтарь была поражена: Индиголит отправила на остальные базы просьбу за вознаграждение присылать им дефектных самоцветов, стоящих в очереди на раскол, и сейчас в ее кабинете было не меньше десяти цветных пузырей с разными камнями.       Как потом выяснилось, в основном им отдавали дефектных кварцев, но в первый же день они обнаружили среди самоцветов пару рубинов, треснутого циркона и одного единственного голубого топаза. Этот самоцвет — бывшее топазовое слияние, потерявшее свою вторую половинку, — и дефектная коротышка-кварц образовали одно из немногих стабильных слияний.       Синий авантюрин — так их звали — представляла собой огромный самоцвет с копной коротких бесцветных волос, была очень тихой и сговорчивой для существа таких размеров и все время разговаривала сама с собой. Поначалу Индиголит хотела пресечь эту ее раздражающую привычку, но Янтарь заступилась — пусть делают, что хотят, лишь бы форму держали. Они и держали: в отличие от многих остальных подопытных, это слияние не грозилось с минуты на минуту распасться и ни разу не пыталось атаковать своих создателей. Спустя несколько месяцев Индиголит решила, что Синий Авантюрин — их первый удачный эксперимент — стоит больше не разделять. Если среди армии и стоило проводить реформы, начинать нужно было с малого.       На протяжение всех испытаний Янтарь была по уши в работе: помимо своих обычных обязанностей, теперь она вместе с парой камневодов консультировала госпожу Индиголит и изучала получившиеся слияния. К самоцветам, присланным для участия в опытах, она старалась не приближаться — порой ей почему-то становилось плохо от одного их взгляда — но интереса к тому, что из них получалось, не могло заглушить уже ничто.       Конечно, во второй раз ей удалось рассмотреть и то, чем она становилась с полковником Шпинель. Не прошло и пары суток с их первого танца, как Шпинель сама нашла ее и предложила «прогуляться». Шпинель очень боялась, что «факт их измены» — так она называла слияния — могут обнаружить, и поэтому порой Янтарь не могла сдержаться, чтобы не покраснеть и не захихикать, когда полковник использовала свое «давайте пройдемся» в том самом прямом смысле прогулки, а не тем, чем она обычно завершалась.       Гиацинт — Гиацинт, не иначе — вновь открыла глаза спустя несколько дней после их первого танца. Как и тогда, стояла непроглядная ночь, но шел дождь, а времени у Янтарь и Шпинель было гораздо меньше. Она понимала, что ей нельзя задерживаться, но ее приводила в восторг одна мысль о том, что она вновь здесь, что она имеет тело, облаченное в длиннополый сюртук, и четыре руки в широких длинных рукавах, что она смотрит на мир тремя глазами и что на ее голове — во лбу и на затылке — есть два совершенно разных камня, теперь прибредших одинаковый теплый медовый оттенок.       Какой-то частью сознания она понимала, что ее не должно быть здесь, но другая его часть отчаянно желала, чтобы эти минуты никогда не кончались. Таких мыслей она старалась избегать. Вслед за ними всплывали воспоминания и начинали строиться логические цепочки, берущие начало на слияниях, и проходящие сквозь эксперименты, солдат, войну, мятежников и всегда неизменно приводящие к мысли об измене. Тогда-то она и распадалась.       Госпожу Янтарь не волновал «факт измены». Бессознательно, она давно четко разграничила весь остальной мир и себя, а теперь она была Гиацинт, но только со Шпинель, а значит, Шпинель к остальному миру тоже не относилась. Они ведь не делали ничего такого, выходящего за рамки вон, и об измене Янтарь даже не помышляла. У нее была полковник Шпинель, у нее была нужная самоцветам работа, у нее была должность, задача, цель в жизни и страсть к этой самой жизни, и все это ей дали Родной Мир и война. Земля и восстание на ней будто пробудили Янтарь из долгого сна, в котором она пребывала после смерти родной планеты.       Но в то время, пока Янтарь, казалось, чувствовала себя прекрасно, полковник Шпинель не находила себе места и день за днем увядала. У нее, солдата, был священный долг — долг перед ее создательницей и перед Родным Миром, но теперь, когда она ступила на эту скользкую тропу порочных отношений, она понимала, что не сможет также безвозвратно отдавать себя войне и обязанностям. Шпинель чувствовала, что теперь она ответственна и за Янтарь, и, если с ее историком что-то случится, она не простит себе этого.       Шпинель тревожило, что их могут уличить в измене, но еще больше ее угнетал факт того, что они не могут быть вместе и продолжают жить в страхе. Будь ее воля, она бы подхватила Янтарь на руки и унесла далеко-далеко, туда, где ее историк была бы в безопасности.       Но Янтарь бы на такое не согласилась, Шпинель это понимала ясно. Сейчас Янтарь была поглощена своей новой работой, и это тревожило полковника еще больше.       У нее не укладывалось в голове: как вообще можно заставить кого-то слиться с незнакомым ему самоцветом? Шпинель наблюдала за этими экспериментами всего раз, но этого ей хватило сполна. Она ходила навестить Янтарь, и та в красках расписала ей и госпоже Индиголит, каким, по ее прикидкам, должно выйти новое слияние, а потом хризолит-камневод распузырила двух самоцветов: тощую как щепку и определенно дефектную розового кварца и жемчуга.       Шпинель знала, что на эксперименты просто так не посылают, и спросила: «Что не так с этой жемчуг?», на что Индиголит ответила: «Была уличена в краже имущества хозяйки. Ей повезло, что она здесь». А затем Индиголит ступила вперед, навстречу растерянным самоцветам, и «изложила им ситуацию», как она сама выразилась.        «Вы обе по понятным причина находились в очереди на раскол, но вам был дан шанс стать менее бесполезными Родному Миру, поэтому вы здесь, на проекте Конгломерат. Сейчас в рамках эксперимента вы должны образовать слияние. Радужного Кварца, если наша теория правдива, — кварц в недоумении пялилась на синего самоцвета, а жемчуг начала плакать, зажимая рот ладонями, на что Индиголит раздраженно взмахнула рукой. — Вы слышали приказ. Можете станцевать, чтобы синхронизироваться. Начинайте».       Кварц принялась удивленно оглядывалась по сторонам, не воспринимая слов Индиголит, а затем обернулась на нее и тупо переспросила:       — Мы должны… Чего?       Индиголит раздраженно повторила:       — Вы должны образовать слияние, тупая ты башка, или я неясно выразилась?       — Но меня должны были отвести в казармы, — непонимающе и упрямо пробормотала кварц. — Когда я родилась, нас рассортировали по группам, и меня отвели к другим самоцветам с дефектами, но Кружевной Агат сказала, что нас всех должны отвести в казармы!       — В казармы повезли нормальных самоцветов, а тебя, по-хорошему, надо было расколоть! — рявкнула Индиголит. — Ты и так совершила ошибку, появившись на свет в таком виде, так что теперь, будь так добра, — ее голос сочился желчью, — не провали еще одно задание, иначе я начну жалеть, что не дала стереть тебя в порошок сразу.       Кварц беспомощно оглянулась в поисках поддержки, но, поймав на себе раздраженный взгляд Индиголит, неуверенно подошла к жемчугу. Та не прекращала плакать, зажав рот руками, а когда кварц приблизилась, вновь заскулила. Индиголит зарычала:       — Я не поняла, что происходит?! Вам был дан приказ!       Янтарь, которая до этого сидела, согнувшись в три погибели над своими свитками и в очередной раз переписывая что-то, только теперь удосужилась поднять взгляд на самоцветов. Шпинель же, наблюдавшая эту сцену с самого начала, не могла оторвать взгляда. С каждым словом этого истеричного синего самоцвета что-то внутри у нее обрывалось, и, хотя ей и хотелось закричать: «Прекратите! Разве вы не видите, что это безумие?!», она понимала, что не может ни вмещаться, ни сбежать. Она чувствовала себя такой же ошарашенной и беспомощной, как и эти несчастные самоцветы.       Тем временем, кварц неуверенно взяла жемчуга за руку, будто не желая притрагиваться, положила свободную ладонь ей на поясницу и принялась исполнять с ней какое-то извращенное подобие вальса. Жемчуг не сопротивлялась, но, казалось, с трудом переставляла ноги.       Несколько кругов скованных движений без ритма и синхронности, и физические формы самоцветов замерцали, сливаясь в единое целое. Шпинель заметила, что теперь-то Янтарь наблюдает с нескрываемым интересом и каким-то нездоровым блеском в единственном глазу. Полковнику доводилось видеть ее такой в те моменты, когда Янтарь приходила какая-нибудь очередная гениальная идея для нового проекта или когда она с нескрываемым интересом наблюдала за осколком убитого самоцвета, который все еще силился приобрести форму.       Но слияние не сформировалось. Масса света, в которой были видны лишь камни, не приобрела форму, и самоцветов отшвырнуло в разные стороны. Кварц в ужасе отползла в сторону, бросая затравленные взгляды на Индиголит, а жемчуг вдруг надсадно зарыдала в голос:       — Простите меня, простите, умоляю! Я больше не буду воровать, я буду хорошей, я буду послушной, верните меня моей госпоже, умоляю! Простите меня, я никогда больше не буду воровать!..       Полковник Шпинель побывала в сражениях и умела вести войну. Она видела, как самоцветы теряли форму от чудовищных ранений и как их камни трескались, искажая тела в предсмертной судороге. Она бесстрастно наблюдала за кровавыми сражениями и сама составляла планы, подразумевающие кончину множества солдат во имя общего дела. Она допрашивала с пристрастием уличенных в измене. Звезды, она разбивала самоцветов собственными руками и считала себя совершенно непробиваемой, но теперь, глядя на рыдающую жемчуг, она поняла: вот она, ее собственная точка разлома.       Когда она выскочила из кабинета Индиголит, служившей им лабораторией, Янтарь бросилась следом. Шпинель хотела сказать, что эти эксперименты ужасны и что их нужно прекратить, но ее хватило лишь на то, чтобы заверить Янтарь, что с ней самой все в порядке. Она сбежала, не в силах объяснить, почему ей вдруг стало так плохо и стыдно.       Конечно, потом Шпинель попыталась поговорить с Янтарь. Она долго силилась сформулировать, почему именно ей не нравится эта затея с Конгломератом, пока наконец не поняла: слияние не должно быть принудительным.       — У нас с тобой был выбор — мы впервые станцевали, потому что хотели этого, понимаешь? У мятежников наверняка есть выбор, у нас был выбор, но эти самоцветы… У них его нет.       — У нас слишком часто нет выбора, — парировала Янтарь. — Меня не спрашивали, хочу ли я лететь на эту планету и работать здесь летописцем. Тем не менее, я здесь, но все ведь обернулось к лучшему!       — Но они… — Шпинель беспомощно взмахнула руками, — они все выглядят ужасно и им наверняка плохо. Да, многие из них дефектны, а многие — провинились, но то, что вы делаете, это же… Кто-нибудь из генералов или старших камневодов видел это?       — Видел, а как же. Месяц назад к нам приходили с инспекцией из камневодческого центра — мы показали им Синий Авантюрин, ну, я тебе про нее рассказывала. Они ее осмотрели, поговорили с ней и знаешь, что? Они сказали, что она «в самый раз»! Шпинель, серьезные специалисты дали добро на продолжение проекта и выделили консультантов. Что тебе не нравится?       Полковник Шпинель начала понимать, что ей не нравится слишком многое. Она жила в страхе, что о них с Янтарь могут узнать, и их расколют за измену. Ей до ужаса не нравилось то, над чем и с каким энтузиазмом работает Янтарь, и не могла толком объяснить, что именно в этом неправильного. Когда она поднимала эту тему, Янтарь вновь и вновь повторяла: «Да, у них нет выбора, но тогда чем лучше ты со своими солдатами? Их тоже никто не спрашивает, хотят ли они воевать и погибать».       Шпинель ничего не могла на это ответить. Впервые в жизни она чувствовала себя беспомощной — и как это было иронично: взмахом руки она управляла действиями тысяч солдат, но в течение месяцев не могла донести до самого близкого ей самоцвета одну-единственную мысль. И если бы все было так просто.       И Шпинель хотелось, чтобы все было просто. То, что они с Янтарь оставались вместе столетиями, было чистой случайностью — если бы сейчас Шпинель перевели на другую базу, их отношениям пришел бы конец, и она это понимала прекрасно. Все, чего хотелось полковнику — так это стабильности, безопасности и покоя. Шпинель стала ловить себя на мысли, что устала от войны.       Но Шпинель была не из тех самоцветов, что предпочитали тосковать, ничего не предпринимая. Незадолго до их первого танца была казнена изменница — солдат-кварц, информаторша несчастная, передала мятежникам сведения о численности вооруженных сил на их базе. Самым неприятным было то, что солдат находилась под командованием Шпинель, и вести допрос с пристрастием пришлось тоже ей. Если бы раскаянья хватало, чтобы оправдать изменницу, эту кварц отпустили бы незамедлительно: поначалу она держалась и отвергала все подозрения, но, когда ее камень принялись стачивать живьем, она раскололась — во всех смыслах.       Что уж, она рыдала — клялась, что встречалась с мятежниками всего раз, что не рассказала им ничего такого, что они и так не узнали бы, и что ей очень, очень жаль и она просит о милости. Шпинель тогда не было ее жаль: дура дурой, кварц решилась на измену, даже не прикидывая, на что идет. В какой-то момент от неудачного движения руки камневода кусочек камня откололся, конечности кварца свело судорогой, а потом она восстановила покалеченное тело и вновь дико закричала. Шпинель сказала камневоду, что нужно бы что-то более долгоиграющее, и она кивнула и удалилась за наждачной бумагой.       Наждачная бумага, которой постепенно стачивался камень, позволяла проводить долгие допросы, повреждая камень самоцвета и принося неимоверные страдания, но сохраняя жертву в сознании на долгое время. За годы войны необычное применение было найдено даже самым обычным вещам. Услышав это, кварц снова завыла, а когда камневод ушла, чуть ли не вцепилась в Шпинель и затараторила:       — Ваше превосходительство, полковник, умоляю, скажите им за меня! Я все расскажу, вам лично расскажу, только прекратите это, прошу!       И она рассказала. Рассказала, что агент от Кристальных Самоцветов искала информатора для этой базы, и обратила внимание на кварца после того, как увидела, что ее избивают за провинность. Что кварц работала не за идею, а потому, что была глупой и не понимала, что делает. Что она сказала рубинам-охранникам, будто ей нужно на последний блокпост, но свернула с дороги в лес и встретилась с агентом на небольшой поляне недалеко от казарм. Что следующая встреча была назначена ей там же, и что она должна была приходить туда и докладывать в предпоследнюю ночь каждого месяца ровно в двенадцать. Что она всего лишь хотела сбежать от войны — если бы она продолжала приносить информацию, они помогли бы ей дезертировать.       Когда камневод вернулась, Шпинель сказала, что кварц созналась в том, что следующая встреча не была назначена, так что в продолжении пытки нет смысла. Кварца разбили на закате на глазах у всего гарнизона — публичные казни помогали таким же заплутавшим самоцветам вернуться из мира грез и отбросить все идеи, за которые и они могли оказаться под острием секиры палача.       Шпинель не знала, почему тогда пощадила кварца — то ли она не могла не оправдать доверия и продолжить мучить сознавшуюся изменницу, то ли мысль о том, что она тоже не хочет больше воевать, родилась задолго до того, как успела оформиться в идею.       В отличие от многого происходящего, эта идея не терзала совести Шпинель. В тот вечер, когда им с Янтарь нужно было поговорить без лишних глаз и ушей, Шпинель вспомнила о секретном месте, где кварц два раза умудрилась встретиться с мятежниками. И впрямь, она не наврала насчет поляны, и полковник мысленно извинилась за недоверие и поблагодарила эту изменницу.       После этого мысль о том, что в предпоследнюю ночь ровно в двенадцать агент все еще ждет там информатора, не покидала Шпинель. Она загоняла эту мысль все глубже и проклинала эту несчастную кварц за информацию, Янтарь — за танцы, а войну — за боль. Шпинель понимала, что они с Янтарь могут быть либо вместе, либо в безопасности, и наконец сделала решающий выбор — для себя и для нее.       С казни изменницы-информатора прошло четыре месяца, и Шпинель оставалось только надеяться, что агент все еще приходит на назначенное место встречи. В половину двенадцатого она направилась к выходу, сказала рубинам-охранникам, что ей нужно к блокпосту, находившемуся в доброй сотне футов от базы, дала просканировать свой камень и скрылась в темноте. Ее статус позволял не отчитываться перед солдатами, зачем именно она туда поперлась по ночи, и Шпинель молилась, чтобы они не обмолвились об этом кому-либо.       Сворачивая к казармам, Шпинель напоминала себе, что еще не поздно вернуться, потому вся эта затея — чистейшее самоубийство. Что она скажет, когда вернется? Зачем ей нужно было на блокпост? Почему она ходила туда так долго? Успокаивало Шпинель лишь то, что абсолютно безмозглому кварцу удалось проделать это аж два раза, а значит у нее, храброго и умного стратега, воина Розового Алмаза, все непременно получится.       Шпинель старалась двигаться сквозь бурелом как можно тише, но из-за хруста веток и шуршания подлеска на поляне ее должны были заприметить давно. Ее и заприметили: когда Шпинель выглянула из кустов, кто-то кинулся ей навстречу со словами:       — Срань алмазов! Мы уже думали, тебя поймали! Где тебя носи…       Самоцвет была одна и, завидев Шпинель, она в ужасе отпрянула и тут же призвала из самоцвета стамеску. По тонким длинным рукам, копне пышных волос и неограненному камню на левой кисти Шпинель узнала в ней нефрита и тут же вскинула руки.       — Я безоружна! Я хочу поговорить! — Шпинель показалось, что ее голос предательски сорвался и зазвучал на тон выше. Нефрит же, готовая атаковать в любой момент, не выпустила оружие, а лишь ткнула острием ножа в сторону Шпинель и проскрежетала:       — А солдаты с тобой тоже пришли вести беседы? Давайте, алмаза моего так, подходите! Только прежде, чем я расколюсь, я вас всех заберу за собой в пекло!       — Со мной нет солдат, — Шпинель сглотнула, — я одна, и я безоружна. Я от вашего информатора.       — Так где она есть, мой информатор? И ты, в пекло, кто?       — Ваш информатор, Аметист-5BI, была расколота четыре месяца назад, — лицо Нефрит вытянулось. Шпинель не могла сказать точно, что значил этот жест — либо она напугана до смерти, либо прикидывает, как будет удачнее броситься на полковника и зарезать. Скорее, и то, и другое. — Я — шпинель, по званию — полковник. Ваш информатор была под моим командованием и на допросе рассказала мне о вас и об этом месте.       — Если ты приперлась, чтобы взять меня на месте, то можешь отправляться туда, куда я лет тридцать назад послала и Желтого Алмаза.       — Я сказала, я пришла поговорить, — каким бы терпением не отличалась Шпинель, сейчас ей хотелось стукнуть эту Нефрит чем-нибудь тяжелым. — Вы обещали помочь вашему информатору дезертировать, если она будет шпионить на вас, так? — она подождала, пока собеседница переварит информацию и кивнет. — Если условия останутся такими же, могу я взять на себя ее обязанности?       Но Нефрит только клокочуще рассмеялась:       — Ты совсем что ли двинулась? Да на кой хрен тебе это? Вас же, задниц розовых, там на руках должны носить!       — У меня есть причины. Так что: «да» или «нет»? У этой розовой задницы мало времени, и, если ответ «нет», — вежливость здесь была бесполезна, и Шпинель решила, что с этой бесцветной выскочкой стоит общаться подобающе, — тебе лучше бежать, потому что солдаты, живущие в этих казармах, передвигаются гораздо быстрее, чем ты на своих нелепых тонких ножках, — Нефрит открыла было рот, но Шпинель перебила ее. — И уверяю, ты не заберешь ничьи осколки в пекло, потому что тебя схватят живьем, и ты будешь жалеть, что не согласилась принять мое предложение или хотя бы не успела расколоть себя этим своим дурацким ножиком.       Никаких солдат в недостроенных казармах, конечно, не было, но слова Шпинель возымели эффект. Нефрит помрачнела, призадумалась, испарила стамеску и наконец изрекла:       — В душе не ебу, можно ли так делать. Но ты не нервничай, полковник, сейчас у Великого Алмаза спросим.       Нефрит сняла с пояса устройство, похожее на рацию, набрала «вызов» и принялась ходить кругами по поляне.       — Снежинка, здоров! Да, это я. Нет, не пришла. Слушай, тут дело такое… Да послушай, говорю! — она оглянулась на Шпинель и отошла подальше. — Ту поймали, а вместо нее сейчас пришла какая-то шпинель. Да, шпинель, натуральная! Да нет же!.. Нет, не за этим. Она просит работу информаторши. Что? Понятия не имею. Говорит, хочет тех же условий. Ну, да, чтобы потом свалить. Слушай, я не тупая и могу отличить шпинель от кварца! Да, она одна. Ты достала! Это точно шпинель! У нее звание полковника! Что? Да, она мне сказала. Слушай, так что с ней делать? Куда? Э-э-э… Подожди.       Она обернулась к Шпинель и просила:       — Слушай, сколько у тебя времени?       — Мало, — раздраженно ответила Шпинель. Она уже жалела, что пришла на эту поляну.       Нефрит вновь отвернулась и обратилась к собеседнице на другом конце линии:       — Мало, говорит. Сегодня не успеет. Как-как? — она примолкла, сосредоточенно слушая, а затем кивнула. — Поняла. Передам, — Нефрит прицепила устройство обратно на пояс и внимательно посмотрела на Шпинель:       — Ну, слушай. Если ты собираешься шпионить для Кристальных Самоцветов, ты должна хотя бы показаться на нашей базе. К тому же, Снежинка думает, что ты — розовый кварц, а я настолько тупа, что перепутала тебя со шпинелью. Так вот: в следующий месяц, в предпоследнюю ночь, как сейчас, ты придешь сюда, и я сопровожу тебя на базу, чтобы ты поговорила с Обсидиан — она у нас разведкой заправляет. Если не зассышь, конечно, — сняла с пояса планшет с клавиатурой и ухмыльнулась. — Ну, а теперь, полковник, рассказывай: сколько на базе находится солдат, что у вас с ресурсами и вооружением и какие планы у командования на этот месяц?       На протяжение всего этого месяца Шпинель казалось, что ее жизнь скатывается по наклонной в пропасть. Теперь ее не преследовала тревога — полковник прекрасно понимала, что она в чудовищной опасности и что подвергает этой опасности и Янтарь, но теперь это не вызывало ни паники, ни злости, ни угрызений совести. Она поставила все, что имела, на кон, и, если повезет, спустя пару месяце или лет они с Янтарь окажутся в безопасности.       Еще не поздно было струсить и не пойти на вторую встречу, но Шпинель знала, что ее связь с мятежниками уже не сделает ей хуже — уже пять месяцев к ряду они с госпожой Янтарь тайком сливались, и, если их поймают — а рано или поздно их поймают — наказанием все равно будет казнь. А с тем, что теперь делала Шпинель, у них был шанс на спасение, потому что от Янтарь она все равно бы не отреклась.       В тот вечер Шпинель пообещала прийти на увеселительное мероприятие — так официально назывались вечеринки, все реже и реже проводимые на Земле даже среди благородных самоцветов — но потом, сердечно извиняясь и сетуя на неотложные дела, отказалась. О своем отказе она не сообщила только генерал-лейтенанту Эвдиалит, под командованием которой находилась, и которая пребывала в уверенности, что в этот вечер полковник Шпинель будет на увеселительном мероприятии.       Шпинель не сказала о том, куда и зачем идет, даже Янтарь — она представила, как лицо желтого самоцвета перекосит от ужаса, как на ее глазу выступят злые слез и как она скажет: «Ты что, с ума сошла? Не ходи туда, Алмаза ради, это же опасно!». Шпинель не смогла бы сказать, глядя в глаз ее историку, что действительно решилась на измену.       Поэтому, пожелав Янтарь приятного вечера за работой и улыбнувшись на прощание ее Жемчуг, в половину двенадцатого Шпинель ушла с базы, в надежде, что ее ненадежное алиби сработает. На поляне уже ждала Нефрит. Она отвела Шпинель сквозь бурелом к двум карманным порталам, которые перенесли их на шумную базу Кристальных Самоцветов.       Эта была не главная их база, определенно — всего лишь наскоро построенное полуподвальное помещение с низкими потолками, о размере которого Шпинель не бралась судить — комнат было много, коридоров и того больше, и они могли простираться хоть на сотню футов, хоть на милю под землей. Низкие проходы, отделанные бетоном, были освещены тусклыми лампами под потолком, в затхлом воздухе витал запах сырости, металла и еще чего-то кислого, а тут и там, пробивая себе путь через толпу, сновали самые разные самоцветы.       Позже, походив немного с Нефрит, Шпинель поняла, что эта база больше была похожа на оборонительный форт — она была длинной и узкой, а то, что Шпинель приняла за множество разветвлений коридоров, было всего лишь одной петляющей вокруг холма стеной. Интересно, конечно, было бы узнать, где находится этот форт и что его обитатели защищают, но Шпинель оставила эти вопросы на потом.       Самоцветы, спешащие по своим делам, не обращали внимания на вражеского солдата на базе, и они с Нефрит, которая несколько раз останавливалась, чтобы поболтать со встреченными знакомыми, наконец добрались до кабинета Обсидиан. Нефрит постучала и, не дожидаясь ответа, ввалилась внутрь со словами: «Вот, смотри, это она и есть, и чтоб я сдохла, если это не шпинель».       Обстановка в кабинете кардиально отличалась от того, что творилось по всей остальной базе: комнатушка была освещена такой же тусклой лампой и отделана таким же серым бетоном, но казалась гораздо чище и светлее. Наверное, дело заключалось именно в том, кто обитал в этом кабинете: обсидианы в Родном Мире вели счета и распределяли ресурсы, и Снежный Обсидиан сохранила вложенную природой аккуратность, сдержанность и аскетичность.       Посреди кабинета стоял один единственный стол, по разные стороны от стола стояли два одинаковых стула. Полупрозрачный монитор, висящий ровно посередине над столом, был выключен. По ту сторону стола за монитором, сложив руки в замок, сидела худощавый самоцвет, непрозрачные темные очки и черный камень на открытом животе которой под светом лампы отливали радужными разводами, будто разлитое горючее.       — И впрямь, шпинель, — ничего не выражающим тоном констатировала Обсидиан. — Что же, спасибо, Нефрит. Ты свободна до завтра, как всегда.       Та хмыкнула:       — Ну конечно, свободна. Мы тут все свободны! — она отсалютовала, подмигнула Шпинель и удалилась. Дверь за ней опустилась, и Обсидиан обратилась к Шпинель:       — Я правда не думала, что высокопоставленный самоцвет из свиты Розового Алмаза может пойти на такой шаг. Прошу извинить мое недоверие, эта должность, похоже, плохо на меня влияет, — она грустно улыбнулась. После трескотни Нефрит ее ровный шуршащий голос звучал как музыка для ушей Шпинель. — Присаживайтесь, пожалуйста. Приступим сразу к делу, Шпинель. Я так понимаю, вы хотите вступить в ряды Кристальных Самоцветов?       — Если это требуется, чтобы иметь возможность дезертировать то, да, хотела бы.       — Хорошо, — Обсидиан кивнула, — скажите, вы полностью отдаете себе отчет о своих действиях и последствиях этих действий? Я спрашиваю потому, что, вступая в наше братство, вы теряете свой статус и все привилегии, которые полагаются вам на службе в Родном Мире. У вас не будет возможности вернуться в Родной Мир к своему Алмазу. Вы понимаете это?       — Вы отговариваете меня? — происходящее казалось Шпинель уж слишком сюрреалистичным — ее будто принимали не в ряды мятежников, а в литературный кружок.       — Только проверяю. Поверьте, обычная процедура — другой самоцвет, возможно, приказал бы вам принести публичную клятву или изменить физическую форму, чтобы добавить на нее нашу символику, — Обсидиан мягко коснулась своих приглаженных белесых волос — они были уложены в форму пятиконечной звезды, — но беседа, как показывает опыт, гораздо практичнее. Почему вы решились на такой шаг?       — Дело в том, что я… — Шпинель замялась. Ей совершенно не хотелось выкладывать все личное, что у нее было, этому самоцвету, да и история того, чем занимается на базе Янтарь, ей бы точно не понравилась. — Я думаю, не имеет значения, почему я хочу дезертировать.       — Имеет, уважаемая Шпинель, имеет, — Обсидиан откинулась на стуле и приняла позу, которую с натяжкой можно было бы назвать «непринужденной». — Самоцветы отрекаются от своих Алмазов по самым разным причинам: солдаты бегут от войны, рабочие — от жестокого обращения, благородные самоцветы — от идеологии, которую отказываются принимать.       Многие здесь борются за свободу: свободу быть собой, свободу быть вместе, — что-то в лице Шпинель, похоже, переменилось, потому что Обсидиан вновь грустно улыбнулась. — Слияния, я правильно угадала? Да, в этом нет ничего такого — многие уходят именно из-за них. Это и есть слабая точка системы Родного Мира: самоцвет не должен ценить самоцвета больше своей создательницы, но, говорят, разделяя с кем-то тело и сознание, невозможно оставаться прежней. Так что же, Шпинель, второй самоцвет — она живет на той же базе? Расскажите, кому, кроме вас, требуется помощь, и как скоро?       И Шинель рассказала. Она рассказала, что живет на базе в пятой ячейке и принадлежит Розовому Алмазу, что у нее есть Янтарь, а у Янтарь есть Жемчуг, и им всем нужна не помощь, а свобода. Что они с Янтарь сливались уже в течение полугода, а знают они друг друга уже лет двести. Что они соблюдают осторожность, что их еще ни разу не поймали и что она боится, что это не сможет продолжаться вечно. Что у Янтарь есть личная прислуга, которую Шпинель, если получится, тоже хочет забрать с собой — не потому, что Янтарь обращается с ней жестоко, а потому, что эта маленькая Жемчуг заслуживает лучшей жизни. Что она, Шпинель, не хочет больше вести кровопролитную войну со своими же сестрами и что, если потребуется, она готова отдать жизнь за Янтарь.       Когда Шпинель замолчала, ей показалось, что у нее с плеч свалилась гора весом с Земной спутник. Обсидиан выслушала ее, не проронив ни слова, и в конце лишь кивнула. Шпинель не могла сказать, какие эмоции скрывали ее темные непрозрачные очки, в которых отражение Шпинель кривилось, будто в лужице нефти. Если бы этим очкам было, что скрывать — говорила Обсидиан тихо и медленно, улыбалась натянуто, реагировала на происходящее как-то заторможено, и, если она и испытывала какие-то эмоции, все их поглощали эти очки, скрывающие половину лица точно так же, как и всевозможные чувства самоцвета.       — С вашей стороны было очень храбро решиться на такой поступок. Мы обязательно обеспечим вам успешный побег, но как вы понимаете, не прямо сейчас, — Обсидиан подалась вперед и сложила руки в замок. — Нам нужен шпион на этой базе, а вам нужно оправдать наше доверие. Понимаете, о чем я? Уверяю, это ненадолго. Еще полгода, и вы вольны делать, что хотите.       Шпинель знала, что к этому все и шло, и слова Обсидиан вызвали у нее удовлетворение, приправленное разочарованием. Удовлетворение — потому что все закончилось так, как она и ожидала, а разочарование — потому что на секунду ей показалось, что все обернется к лучшему. Все эти возгласы «мы тут все свободны» и все разговоры о нормальности слияний были лишь разговорами, и никто не собирался помогать им просто так. Но Шпинель понимала условия, и они ее устраивали.       — Хорошо. Я согласна. Я буду так же встречаться с информатором?       — По возможности, да. Подробности вы обговорите с Нефрит, — Обсидиан опустила висевший над столом полупрозрачный экран, включила его и открыла файл с каким-то длинным списком, а затем ввела в нижней графе «Шпинель», — Распишитесь в этой графе, — она указала на поле около имени.       — Простите, что сделать?       — Поставьте свою подпись, — заметив недоумение на лице Шпинель, она пояснила: — Напишите здесь что-нибудь, чтобы подтвердить, что это именно вы, а не какой-то другой самоцвет. На нашей базе сто двадцать один аметист и шестьдесят четыре рубина, и, я думаю, вы понимаете, почему я стараюсь вести учет.       Шпинель неуверенно вывела под столбиком из закорючек, звездочек, ромбов и написанных от руки имен и свое имя, а Обсидиан ввела строчкой ниже слова «Янтарь с Шп.» и «Жемчуг с Шп.», а затем выключила экран и пожала Шпинель руку:       — Мои поздравления. Теперь вы официально Кристальный Самоцвет. Нефрит отведет вас обратно на базу.        «Теперь вы официально изменник родины», — подумала Шпинель, не выпуская руки Обсидиан. Хватка у черного самоцвета была железная, несмотря на внешнюю хрупкость. Шпинель не понимала, что вообще мог забыть здесь этот самоцвет. Ее место было где-нибудь в огромных чистых залах с высокими потолками, где она с другими обсидианами сидела бы и высчитывала, сколько горючего, минеральных ресурсов и рабочей силы требуется выделить на такую-то колонию в этом столетии, а никак не на душной тесной базе мятежников, где она в одиночку управляет разведкой и ведет беседы с новоявленными дезертирами.       — Обсидиан, — Шпинель запнулась, — могу я задать вам вопрос?       По движению головы стало понятно, что та подняла на нее взгляд. Она кивнула:       — Конечно.       — Почему вы сами присоединились к восстанию? Вы не выглядите ни дефектной, ни слиянием.       Обсидиан чуть раздвинула тонкие губы в улыбке:       — Я присоединилась к восстанию, потому что была не согласна с идеологией Родного Мира. Я тогда была на работе: я просматривала списки расходов и доходов, и увидела, что на единственную колонию Розового Алмаза отпускается слишком много ресурсов: топлива, сплавов, кораблей, машин, рабочих.       Я спросила у своей начальницы: «Почему на Бета-3 отправляют так много всего? Она гораздо меньше нашей планеты», на что та мне ответила: «На Бета-3 появилась группа мятежников. У них введено военное положение, потому что это восстание нужно подавить». И я спросила: «А чего хотят эти мятежники?», а она мне ответила: «Они хотят, чтобы природные ресурсы их планеты прекратили тратить попусту», и тогда я задумалась.       Я ни разу не видела «мятежников», но понимала, что они правы — по подсчетам, ресурсов, добываемых во всех колониях Алмазов, хватит всего на пару тысячелетий, а значит тратить их попусту — неправильно. Я достала разрешение, чтобы добраться на эту планету, благо, мой статус позволял. А когда я увидела, за что борются эти «мятежники», я поняла, что это место действительно стоит защищать. В тот вечер я ушла с авиабазы, на которой меня высадили, и никогда больше не вернулась в Родной Мир.       — И вы не жалеете?       Обсидиан улыбнулась, теперь уже искренне:       — Ни капли.       Вновь раздался стук в дверь, и Нефрит вновь отворила ее без разрешения.       — Ну что, полковник, Великий Алмаз решила твои проблемы?       — Нет, — Шпинель покачала головой, — теперь их только прибавилось, — и обратилась к Обсидиан. — Спасибо вам. Правда, спасибо.       Та лишь кивнула. Чернота очков вновь поглотила ее улыбку.       С того вечера началась новая страница в жизни полковника Шпинель. Ничего кардинально не изменилось, но теперь она знала, что изменится — должно измениться — в течение полугода. Она подумала, что пройдет ровно год с их первого танца с Янтарь, когда они смогут сбежать, а сейчас от нее требовалось только ждать — ждать и работать.       И Шпинель работала даже усерднее обычного: днем она вместе с другими капитанами управляла солдатами, идущими в бой против Кристальных Самоцветов, а ночами перечитывала планы и отчеты, чтобы потом сдать эту информацию своим врагам. Шпинель понимала, что своими действиями отправляет в пламя осколки убитых солдат Родного Мира, и ей было тошно от себя самой, но, когда в недолгих моментах уединения Янтарь обнимала ее, согнувшуюся пополам и прячущую лицо в ладонях, мягкими полными руками и клала ей голову на плечо, Шпинель понимала, ради чего и ради кого она все это делает.       Она так и не нашла в себе силы сказать Янтарь, чем она занимается и что планирует — она понимала, что та откажется от побега. Шпинель скажет ей об этом за несколько дней, а быть может, и часов — поставит перед фактом, чтобы Янтарь не успела разнервничаться, выгрызть себя изнутри, как это уже сделала Шпинель, и натворить глупостей.       Шпинель знала ее хорошо, знала, что та откажется, сетуя на важную работу и на то, что до этого им ничего не угрожало, и все же, Шпинель не могла этого понять. Янтарь видела, что происходит с изменниками, но упрямо продолжала отрицать, что такая опасность угрожает и им, она знала, как Родной Мир относится к слияниям, но сделала их объектом своего изучения. Она вся будто была скроена из противоречий — такая мудрая и неопытная, умная и безрассудная, несимпатичная и такая красивая — и ее полковник Шпинель поклялась оберегать во чтобы то ни стало.       Янтарей почему-то часто сравнивали с сапфирами — одни якобы видят будущее, а другие помнят прошлое, но Шпинель понимала, что это совершенно не так. Сапфиры, чопорные и замкнутые, жили оторвано от мира в своем будущем и не делали ничего, кроме как докладывали его в нужный момент, а янтари работали — собирали информацию, записывали, систематизировали и вновь и вновь собирали, потому что сейчас история творилась на глазах, а задача янтарей была не в том, чтобы помнить, а в том, чтобы сохранять ее и рассказывать другим.       Найдя в электронной библиотеке четырехтомник «Известная история», написанный Янтарь, Шпинель была в шоке от его объемов и прочитала его хотя бы в дань уважения трудам историка. Та планета, из которой Янтарь происходила, была похожа на Землю, и Шпинель была уверена, что Янтарь приживется на Земле. Янтарям было несвойственно переживать свои колонии, а шпинелям — любить янтарей, но, пока она будет рядом, она сделает все, чтобы ее историк была в безопасности.       И, пока Шпинель вынашивала свои планы, она могла поделиться ими только с одной живой душой. Янтарь не возражала, когда ее Жемчуг общалась с другими самоцветами или уходила ненадолго из кабинета, и Шпинель это знала. Она также знала, что Жемчуг ее не предаст, и однажды, когда она никак не могла выкроить свободную минуту, попросила Жемчуг доставить информацию Нефрит. Шпинель замечала, как благоговейно порой смотрит на нее Жемчуг, и как та становится холодна со своей хозяйкой, но у Шпинель и так было слишком много проблем.       Позже в пустом кабинете она усадила Жемчуг рядом и объяснила ей, что задумала и что их ждет, а потом Жемчуг поклялась, что поможет Шпинель во всем, что от нее потребуется. В полутемном помещении ее единственный глаз горел тем же лихорадочны блеском, что Шпинель порой замечала и у ее хозяйки, когда та с нескрываемым интересом наблюдала за осколком убитого самоцвета, который все еще силился приобрести форму.