Engel Lilith/Матерь Тьма

*** Больница для волшебников и ведьм имени Святого Мунго. Август, 1991.

Яркий свет прожигает мясо. Белый, до помешательства белый. Свет плавит костные клетки, вливается в полость костей, не оставляя ничего, кроме чувства абсолютной открытости. Разнятости, разверзнутости, пронизанности. Эта яркость проистекает вовнутрь с болью сродни циркулярной пилы. Внутрь тела. Да, тело. Тело, вот оно. Это оно — тело. Оно есть, оно материально, оно здесь… …лежит, как пласт, на кровати. Над ним струится магия, также — вокруг него. Теперь кожей ощущается вся могучесть магических потоков, которыми напитан воздух, словно влагой перед грозой. Кожа дышит ими. Они гудят в голове. Потрескивают под ладонями и чуть сверкают под огромным светом. В какой-то миг приходит понимание, что этот сферический глаз, источающий невыносимый свет — лампа над кроватью. Окружность лампы — некий диск, зачарованный не менее дюжиной иллюминационных заклинаний. Краем глаза можно заметить чьи-то лимонные силуэты. Глаза? Значит, тело обладает зрением. — Убери… убери его. Убери свет! — сначала слабо, потом обретая в голосе все большую требовательность, тело под кремационным светом высказывает единственное в данную секунду желание. Слух, разбуженный чужими голосами, вкупе с проясняющимися глазами, с которых при моргании спадает туманящая пленка, дают четкую информацию. Силуэты поочередно прорисовываются лицами и не оставляют сомнений — собравшие, свидетельствуют возрождение пациентки, что была полностью предоставлена им. Все они были целителями. И единогласно говорили о Нем, как о ней: — Мы сделали это! — воскликнул один из них. — У нас получилось, сэр! — Беккет, вы справились! Каспаровы волхвы! Мерлин Камелотский! Моргана-кудесница! Кассандра провидящая! Матушка Шиптон и все Йоркширские ведьмы иже с ней! — молитвенно перечислял другой, вскидывая руки. Но это был Он. И Он вспомнил, как впервые очнулся здесь, в больнице, но в прошлый раз Он был занят борьбой, ментальной схваткой с тем, что препятствовало полностью осознать себя. Но цель всех экспериментов со смертью Его достигнута — Он жив! Охваченный восторгом, граничащим с безумием, Он подтянулся на кровати, преодолевая сопротивление этого тела, и увидел насколько короче стал… ноги будто бы опилили по колено. От предплечий по разные стороны от кровати вились петлявые капельницы, каждая к своему пузырьку с зельем, словно усики кальмара. Выставив вперед руку — она была неестественно мала, точно кукольная, — Он усиленно сжал и разжал пальцы, и принялся ощупывать свои руки, лицо, грудь. Идентифицировать пол не составило труда, вернее ощущалось это, как бесполость, а вот грудь мешала. Особенно соски… какие-то инородные. …Инородная грудь. Инородное все. И все ощущение инородности безотчетно рождало где-то в недрах тела некие псевдоэротические звуки. Низкое, утробное урчание — даже непонятно исходит ли оно из Него или пытается ворваться в. Все же, этот голос мог звучать красиво, если не высился до крика. Но сейчас, от осмотра и тактильной оценки тела, он был чем-то… между прерывистым смехом или икотой и сдавливанием дыхательных путей. — Лили, вы меня помните? Мы с вами уже знакомились. Меня зовут целитель Беккет. — Может, не стоит пока говорить с ней? Лили Поттер не в себе, кажется… — Лили Поттер нет… — Тот, о ком все говорят, как о ней, вполз на подушку спиной, продавливая перину локтями, чтоб лучше разглядеть человека, кой оказался столь прав. Лили Поттер не в себе, — изречение на Орден Мерлина не иначе. — Нет, миссис Поттер. Это вы, и вы есть. Вы передо мной такая же, как десять лет назад. Вы живы, Лили. — Нет… — медленно покачал головой, вытягивая шею, как если бы давно разучился двигаться. — Лили Поттер умерла. — Но тогда, с кем же я говорю? Кто вы? — Я смерть ее. Несколько пар изумленных глаз врачей вытаращились на пациентку. Они обступили ее, как слуги обступают Повелителя, обещавшего вернуться с дарами для верных и с опалой изменщикам. Вот только это были не слуги Ему, а стражники глупой девчонки… …И теперь Он в ловушке врагов, в капкане из спасителей Его жертв, в лимонном капкане, возводившем для Него безысходность цветовой гаммой халатов в смехотворный абсолют. И в один момент Он не сдержался, чтоб не расхохотаться. Скорее это был хрип больной, измученной банши, чем Его прошлый изящный, звенящий, пугающий смешок. Ему надо бежать, решить, что делать вдали от пустых разговоров лекарей, все равно не располагающих никакими ответами о том, как избавиться от этого тела и сохранить силу. Переваливаясь через край кровати, Он захрипел еще яростней от боли в груди. Боль настолько настоящая, всесторонняя, что Его начало резко мутить, руки свело судорогой и они, сжатые в локте, сцепленные в кулаки с запястьями вогнутыми так, словно были поломаны, стиснули грудину — им что-то мешало. То, чего раньше не было. Будто кто-то подложил пару подушек под горло. Горло и без того перехваченное спазмом. — О, нет, куда же вы? — Он успел содрать парочку жгутов от капельниц, пока боль циркулировала в Нем, в каждой клетке кости, пока Его возвращали на место. Кровь, от выдранных из запястий игл, окропила длинную белую рубашку, которая была на Нем, белую простынь, часть оголившегося бедра правой ноги, которую он успел сместить к полу, но целитель, который стоял ближе всех, уже укладывал тело в исходную. Какое же оно слабое, а Он… …Он помнил, что был могущественен! Помнил, что превосходил по силе любого из ныне живущий волшебников — сотню волшебников единовременно, имевших куда больше опыта… мог подчинить их одним заклинанием на всех. Также помнил Он, что кровь Его была другой. Он знает, что Он — не грязнокровка. Он знает, что Он — Сам-Знаешь-Кто. Он знает, что Он — Лорд Воландеморт. — Нет-нет-нет, дорогуша, надобно хранить покой! — колдомедик применил чары очищения, кровь испарилась. — Миссис Поттер, вам еще нельзя вставать! — другой при помощи магии вернул капельницы. — Где моя палочка? — убийственным взглядом Он отслеживал маневрирования колдующих. — Это шок, коллеги! То же и в первый раз… — Что было в первый раз? — смиряясь под напором и немощью тела, Он лег на спину, выдавив вопрос через всхлип. — Ох… — протянул голос. Несколько других издали аналогичные созвучия, не спеша просветить Его. То есть, ее. Пациентку. — Три унции обезболивающего, пожалуйста, — Маг с жидовской прической, яблоковидной комплекции, обделенный ростом, очевидно был за главного здесь. — Амнезия, как вы и говорили, Беккет, — буркнул доктор по фамилии Уорриг, исходя из надписи на нагрудной бирке. — Дасти, проверь, будь добр, совместимость зелья памяти со всем курсом лечения. — Хорошо, сэр, — закивал сопливый практикант. — Думаю, Гарри наша мамочка вспомнит… Зрение утратило четкость из-за жжения в глазах, и Воландеморт сомкнул веки, позволяя боли десятилетнего обездвиживания поглотить тело. Обезболивающие, или — обезволивающее — способное обезволить столь крепкий разум практика Темных искусств, превращая его в узника дрянного тела, — мягко заструилось в жилах. Он слышал разговоры лекарей, слишком ослабнув, чтоб участвовать в них, но все запоминал с удивительной быстротой, делая выводы, как Ему дальше поступить. — Беккет, мы не вправе. Уверены ли вы, что зелье памяти не повредит Лили? — спросил Уорриг, уже узнаваемый по нарушенной дикции: то взлетающим, то опадающим голосом. — Она, верно, бредит… — Возможно, бредит. Я попытаюсь объяснить ее бред. Все, что осталось в памяти Лили — ночь ее собственного убийства, поэтому она утверждает, что мертва. Тем не менее, требует волшебную палочку. Потому что — это ее средство защиты, ведь она считает, что все еще находится в Годриковой Лощине, и что ей и ее мальчику грозит опасность, понимаете? Ее разум все еще там, в доме ее убийства. — Что теперь, ее переведут в отделение душевных недугов? Пусть сами назначат ей зелья памяти… — Ну-ну, Саймон, вам охота избавиться от нашей девочки? Мы в полном праве наблюдать ее и дальше, — целитель положил ладонь на лоб и погладил по волосам больную, Воландеморт, чуть вздрагивая чужим телом, приоткрыл веки и посмотрел сквозь слезный шар на Беккета, словно тот совершает беспрецедентное зло. — Открытие в колдомедицинской науке, однозначно, за нами… а вот, насчет дальнейшего лечения… — Уорриг стоял неподалеку, безутешно покачивая головой, попав в поле видимости колдуна. — Я бы усомнился. Затем Он вновь перевел взгляд на Беккета строго над собой, который сказал упрямо: — Лили не пострадает от зелья памяти. Надо вернуть ее память о прошлом пробуждении, когда мы все рассказали ей. По крайней мере, у нее появится ментальная платформа, чтобы привести рассудок в норму. Иначе всякий раз ее разум будет отбрасывать ко дню убийства. — Я очнулся… очнулась раньше… — утробный голос, что Воландеморт слышал под собой, вдруг показался красивым и выгодным, как инструмент манипулятора. — Почему я опять уснула? — Что-то пошло не так, миссис Поттер, но вы не беспокойтесь, мы обязательно выясним. — Что могло пойти не так? Водяные зерна, образовавшиеся между Его веками, топили в неверном изображении лица и выкатывались из глаз, увлажняя виски. Он плохо контролирует это, Ему надо научиться управлять реакциями тела. Доказывая, что может, колдун стиснул в ладони краешек простыни — не та мощь, которой позавидуешь. — Ваш случай, Лили, не имеет аналогов колдомедицинской практики. Сходу не скажешь: что могло бы пойти не так, — умасливая речь противным участием, Беккет давал понять, что Лили Поттер стала для него любимицей. — Это, как если бы, вам что-то мешало. Что-то помешало вам полностью проснуться. Ваше подсознание, возможно, сдерживает вас во избежание потрясения. Не та мощь… но. Главное — жизнь, ощущение живого тела. Вот рука, Он может ею двигать, пошевелить пальцами, сжать кулак. Чувствует, как по венам струится кровь. Кровь… Тело грязнокровки… оно было очень… компактным. И Гарри… Гарри, Гарри — простреливало от виска к виску… пока до него не добраться, зато мальчишка полностью принадлежит «мамочке». Ему нужно играть… нужно играть… хотя бы самую малость. Притвориться не собой… сбросить шкурку, как делают змеи, чтоб под ней заблестел узор маскировки под сочную зелень или песчаник. Змеи всегда принимают цвет грунта и растительности, где обитают. Нужно играть — этого враги ждут от Него? — Но я уже… не усну? — Надеюсь, вы пребудете в сознании, а мы сделаем… — Не дай мне уснуть, целитель! — рука Лили схватила мужчину за рукав халата, с ревностной силой потянув на себя. — Успокойтесь, моя девочка, тонизирующее зелье не даст психике расслабиться до состояния летаргии, однако вы и сами не должны буйствовать впредь. — Я не хочу назад! — Все будет хорошо, Лили. Вы только не нагружайте голову. Постарайтесь как-нибудь, договорились? В усилие рукой Воландеморт вложил последнюю энергию, оставшуюся в запасе этого тела. У Него не хватало сил на кивок, зато легкие сокращались и горло першило новым приступом хохота. Он, едва удерживаясь, закряхтел — Он сказал правду! — Лили Поттер мертва! — Ему не поверили. Лорд Воландеморт говорит правду, но ее отвергают? Плюсом послужит и то, что никто не в состоянии ручаться за адекватность девчонки, схлопотавшей «Аваду», — неужели это не дает Ему поблажки? Он, Воландеморт, Великий Темный, может вообще не усердствовать, изображая любовь и непорочность. Никто не знает, каким проснется волшебник после того, как зеленый луч непростительного вошел в его плоть — магический ребус, у которого нет разгадки. Какое-то время целители еще общались в палате Лили Поттер, и черный маг слышал их фразы издали. Голос Уоррига с рваными, неровными пируэтами дрянного вокализа, и степенный, такой сладкий, как яблочный мед, что едят евреи в канун Рош-а-шана, голос Беккета, — сливались, навевая усталость. Воландеморт и без того знал, о чем они говорят… …О ритуале жертвы. Этот ритуал, призыв темной охранной сущности, обычно накладывал вето на разглашение для того, кто проводит его. Воландеморт не отрицал силу ритуальных божеств, чья мощь формировалась верою множества людей, однако Ему претила мысль, что существует что-то сформированное людьми — как Он считал, — их общей энергетикой, способное сравниться с магией более высокого порядка. То, что было создано людьми, всегда разрушится высшим колдовством, которое присуще магам от рождения, по крови, по роду. Глупо надеяться, будто некая сущность защитит от врагов, если принести ей себя в жертву. И уж совсем глупо призывать темное божество, якобы покровительствующее детям, в другой ипостаси же прославившееся как пожирающее младенцев. Сущности слишком своевольны, — в отличие от строгого расчета чар, поведенческие алгоритмы сущности наделены человеческими паттернами, сдобрены эмоциями, предпочтениями — довериться их воле могут лишь глупые грязнокровки, вроде Лили Поттер, не имеющие магического рода или права клясться своей магией, которая без того в дефиците. Сущности не будут с магом заодно, если начнут преследовать собственные цели — куда надежнее полагаться только на себя и свою магию, но поскольку магоядро «мамочки» было ничтожно в сравнении с Его… …Его воротит от этого слова, особенно — с каким пафосом его произносят целители — «мамочка». И Лорд Воландеморт должен терпеть, ибо тело есть тело, и никому неизвестно, как бы Ему пришлось, будь Он бесплотным духом, эдаким захудалым привидением, скитающимся по тем потаенным местам, где жили Его пращуры, в течение лет или даже веков, пока Гарри Поттер не состарился бы под лаврами самого могущественного волшебника и не умер естественной смертью или, чего хуже, превзошел бы Воландеморта в бессмертии. Однако убийство Мальчика-который-выжил в условиях игры в этом теле — тот еще рецепт химеры. Воландеморту нужно убить его при свидетелях, под овации своих слуг, разуверившихся в величии Повелителя. Раздумывая над правилами своей игры на гране сна, колдун не заметил, что голоса в палате утихли. Телом завладел напряженный гул, словно бы присутствие опасности заставляло мышцы в нем неметь и твердеть одновременно, готовя к атаке или к побегу. Тогда Воландеморт распахнул глаза, не веря им поначалу, ведь они не принадлежат Ему изначально. Создатель мистификаций, самых злых и рискованных совпадений, был мастером своего дела. Ведь, кто еще мог вызвать сюда… Разве мог Он увидеть этого ребенка, что задолжал Ему смерть? Разве их глаза могли вгрызаться друг в друга с бесноватой лаской узнавания и причудливой гармонией отрицания прямо сейчас? Разве это могло быть чем-то сектантским, ритуальным, околооккультным, псевдомифическим… если это была магия. Чистая магия. — Гарри? Не бойся… иди… обними мамочку… — яд сочился из Его уст, готовых поведать историю о том, как твой единственный родной человек становится твоим самым ужасным сновидением. Чистая магия того, как Гарри Поттер предстал перед Ним и в какой именно момент — в момент, когда Воландеморт грезил убийством, которое не завершил десять лет назад, демонстрирующим Пожирателям превосходство, что не имеет равных, — вдруг охватила черного мага лихорадочным возбуждением. Совсем иррационально, Он вмиг позабыл об игре в «мамочку», о продумывании плана, о физической немощи, и лишь хотел одного — поскорее схватить Гарри. Уловить заветный страх в глазах Гарри, кой испытывал схожее с оппонентом волнение. Пусть у Него забрали палочку, пусть из-за коматозной слабости Ему не дается невербальное колдовство, пусть Он в теле амебы — Гарри подойдет, Он обнимет его, стиснет его так сильно, что его маленькие позвонки хрустнут, что он будет брыкаться и сопеть, беспомощно дергая ножками. Но в следующую секунду Воландеморт ощутил нестерпимое — боль, боль безумную, беспримерную боль, словно Его грудину распиливают напополам. Он успел положить руку на грудь, чтоб прощупать — что за невидимая сила разлиновывает Его снаружи или изнутри, — и вскоре Его разбил паралич. Он терял сознание, слыша на задворках пустые вопли врачей: — Гарри, кто пустил тебя сюда? Здесь нельзя находится, дитя мое… — Мы вышли всего на минуту, сэр… — Кто-то разнял Его веко и посветил в глаз прямым ослепляющим лучом. — Ну, вот… только бы не опять… Под пальцами на груди жег вздутый рубец. Как и в первый раз, Воландеморт впустил в сознание образы расправы с последними словами: «сообщите моему сыну Гарри…» Неужели… …Его снова вышибает из тела откатом за одну только мысль причинить вред мальчишке?

***

Вибрирующая пустота притворялась нежилой, черной материей без очертаний, где ни мысли, ни плода, ни знамения, ничего схожего с живым никогда нет и не будет. Но вибрации ее в какой-то миг мутируют и усложняются. Линии человеческой фигуры скользят по черной пустоте едва уловимо, возмущая поверхность небытия женскими изгибами и замирая ими, чтобы посеянная дрожь в пустоту проросла, зафиксировала ее новыми формами. Они все больше женские и все меньше вибрирующие, зато чем стабильней они — тем напор пустоты значительней. Корни растений окручивают конечности, когда она понимает, что не просто женская форма, а мать. «Я — мама?» — и полчища подземных насекомых истово спешат породниться с кожей. «У меня — сын?» — и корневища, словно лесная чаща, путают отростками с гремучниками, гусеницами, червями аномальных длин конечности. «Меня — нет?» — и тлетворные заросли, тропики червей, сплетают ленты своих тел вкруг шеи. Она движется навстречу темно-багряной лунке, но та отплывает все дальше, играючи и маня. Потом положение меняется в невесомости, переворачиваясь в мельничном кружении — и вот, она уже карабкается вверх по сгущающемуся серпентарию. Когда руки, наконец, упираются в багровеющую цель, она разрыхляет руками спрессованные груды чьего-то ливера с почвой и медленно выныривает из-под земли. Отряхиваясь от гниения одной лишь верой в то, что так быть не должно, она выпрямляется по пояс, подтягивая за собой ноги, и выползает на коленях, наблюдая, как червивые струпья сходят с ее кожи, а ее могила становится похожей на мазутное пятно, слегка окрашенное кровью. Вслед за ней место захоронения покидали змеи-черви, кровоточащую ямку будто рвало ими. Надорванная кромка ширящегося влагалища матушки-земли исторгала помет из огромного количества кублящихся тварей, тугие свертки которых застревали, образовывая какой-то кишащий холм, ползущий и удлиняющийся во все стороны. Это зрелище заставило недавно погребенную подпрыгнуть и бежать неведомо куда — ей не хотелось снова глотать почву в темноте среди червей и мокриц. Ее догоняли, перегоняли, цепляли за лодыжки, хлестали по икрам или просто путались рядом эти загадочные создания больного воображения — змеи без кожи, бесхребетные, ползающие кишки. Точно косички хиппи, они свивались между собой, поблескивая слизью. Как пуповины, необрезанные землей, чтобы вновь вернуть в земляные материнские недра своих отвратительных детей. В голове беглянки роилось еще множество сравнений, указывающих на то, кто она — простушка из глубинки? От давления в черепушке все кружилось, когда она погружала ноги в вохкий, пахотный грунт, с каждым шагом загоняя себя в ночное пространство чужого разума. Того разума, что знает ее до мелочей. У Него есть ответы о том, чего она не помнит. «Скажи хоть слово… скажи! Одно напоминание, любой знак…» — мысленно взывает она. Бесцветное, бесконечное поле разбавляет редкой маисовой порослью. И она останавливает бег, замечая детские кеды, нелепые шорты и футуристичную тенниску со звездами, планетами и марсианами, которая покрывает чуть ниже середины живота — она могла носить это в детстве, резвясь в плантациях кукурузы. Но сейчас змеистые жилы шуршат врассыпную, сабельки листьев режут ее плечи и локти, а по округе начинает звучать младенческий рев. Она сжимается, зажмуривается, затыкает уши руками, затем снова бежит. Проволоки кишок опять спешат подставить подножку, листья ставят насечки, многоголосица ребячьих рыданий доносится отовсюду, усиливается всхлипами из каждого кукурузного початка. Она бежит, пока не врезается в чучело, сбитое крестом: на досках — лохмотья, на месте башки — тыква. Улыбчиво выковырянный рот тыквы загорается, словно туда подложили хэллоуинский факел, и взрывается хохотом. «Ради моего сына…» — она падает назад, в ужасе отползая в кукурузу. — «Я должна, ради него…» Тыквенное чучело пропадает из виду, но этот нечеловеческий смех еще доносится, вмешиваясь в плач тоненьких голосков. «Мама!» — выкрикивает ей початок кукурузы. Она быстро поднимается, срывает отросток и расчехляет аккуратные пеленки стеблей, но внутри под жиденькой метелкой волосков обнаруживается сморщенное личико какого-то монструозного зародыша с очевидно режущимися молочными зубками, заостренными, как у пираний, и выстланными в несколько рядов. — Черт бы тебя подрал! — она ругает кого-то, кто правит этим, отбрасывая початок, чуть не отхвативший ей палец. «Мама! Ма-ма…» — кричат, задыхаясь сквозь плач, другие початки. Она хнычет и сжимает челюсти от безысходности. — Зачем ты это делаешь? — чучело булькающе ржет, слезы катятся по ее щекам. Она бежит хоть куда-нибудь, ищет хоть что-то. Как глупо спрашивать о чем-то своего убийцу… в один момент она осознает факт собственного убийства с фаталистичной четкостью. И моментом позже спотыкается об очередную пунцовую нематоду, однако та старается уползать от нее. Она находит это странным — червь не спешит связать ее ноги, а наоборот? Когда она начала следовать за петляющей пуповиной из серовато-розовых волокон, орущая младенчески и хрипло хохочущая поляна стала редеть, вопли «мама» в полдюжины голосов звали уже демонически, но не жалобно. Никто не смог бы стерпеть, но она должна… «Ради сына, ради моего мальчика…» — только это позволяло удерживать сознание на плаву. «Глупая, глупая, глупая грязнокровка», — перешептывались кустарники, противореча ее внутренним рассуждениям. Она узнавала кустарник. Такой же рос у обочин домов тех мест, где ее любили. Стоило вспомнить об этом — узкая дорожка брусчатки расчертила темную улицу длиной в никуда. Хвост змеиной пуповины-поводыря юркнул меж кустов к порогу постепенно высвечивающегося каркаса жилища и затерялся в распахнутом проеме, где был раньше парадных вход. Незамысловатый мотив с однообразным бренчанием и позвякиванием инструментального треугольника, напоминающий колыбельную из шкатулки, звучал из темного проема двери, где однажды так нежно ей расчесывали волосы перед сном. «Иди. Иди, навстречу своей судьбе. Встреться со своей природой, мамочка. Столько способов убить беззащитное маленькое существо, но ты выбрала именно этот. Покончить с ним своими руками…» Она ступила на порог. В голове набатно било, в ушах звенело что-то величальное, как гимн ее пороку, с которым она, мать, убивает свое дитя. Пуповина проползла вдоль пустой комнаты, и та, кто когда-то жила в этом доме, шагнула за ней. С каждым шагом все четче проявлялись контуры стен, мебели, оконных рам. Кровавый пушистый снежок кружил вместо крыши. В углу гостиной шумела река, утекая в черную дыру под фундаментом, отчего заливистые, мозгодробительные нотки колыбельной немного заглушались. «Я жду. О, я чувствую, тебе не терпится покончить с ним». Он здесь. Хозяин тысячи кошмаров. Его присутствие всюду отлито свинцовой ненавистью. Она следует за мелодией Его следов, минором Его жестокости, и этот нерв — путеводитель по чудовищным катакомбам Его души, ведет ее коридорами уже другого дома, где смерть настигнет их. Уже настигла. Со светло-голубых обоев спальни стекают струйки вязкой, тягучей жижи, похожей на вишневый кисель. Пуповина тянулась из детской кроватки. Нет, там очередной обман. Она не верит ровно до тех пор, пока в унисон музыкальной шкатулки, кто-то в кроватке не исторг такой чистый, новорожденный писк, такой кроткий и душещипательный… И она срывается к колыбельке… — Гарри, сыночек! — его имя, она только что вспомнила его имя. …Видя в кроватке расхлябано лежащее, уродливое, скукожившееся, смердящее тело младенца… Оно настолько мерзкое, что ей приходится зажать себе рот и нос. Оно шевелилось, хныкало, шипело, теребило вязь пуповины. Остекленелые глаза этого «оно» вдруг преобразились в полные азарта и желания поиграть во что-то запретное, когда они сфокусировались на объекте материнства. Оно мучилось яростью в искаженной гримасе, и с какой чудовищной надеждой поднимались бока от судорожного дыхания, когда оно зарыготало, подражая тем тыквам на поле… «Мамочка-мамочка…» — вторил кто-то смешливо, издеваясь у нее за спиной. «Зачем ты показываешь мне это?» — заплакала мать. Она пятилась от кроватки, пока в ее спину не ударила преграда, которую она ощущала раньше при контакте с Его энергетикой. Развернувшись к проему коридора, она увидела черный силуэт в капюшоне, натянутом так низко, чтобы тень скрывала лицо, обнажая лишь белоснежный оскал. Казалось, Он раскрошит ее, подходя ближе и ближе. Отступая обратно, она вновь столкнулась с кроваткой, где уродец пускает зеленые пузыри из своих выделений и жаждет ухватить ее недоразвитыми ручонка, хлюпая на эзоповском языке нескладное, угрожающее: »…ма-ма… му-чить…» Черный силуэт останавливается в паре футов от нее, уже прилипшей к стене с голубыми обоями в ярко-алых потеках, и протягивает в руке окровавленную дикую лилию, покручивая красный стебель меж подушечек пальцев. — Это тебе. Цветок зашевелил лепестками, открываясь и закрываясь, словно пасть неведомого зверя. «Меня зовут Лили», — абсолютно ясно вспоминает она. Наверное, Он впервые заговорил с ней не как обычно, в ее мыслях, отзывающимся густым шелестом, будто на языке, состоявшим из одних шипящих, всесторонним голосом всего, что наполняет этот мир сюрреализма, и его голос оказался странно высоким, как ледяной порыв ветра. «Тебе ничего не даст это знание, Лилит, ты вспоминаешь лишь то, что мне угодно, но это так недолговечно. Потому что ты — прах, ты — ничто», — быстро исправился Он, больше не говоря по-человечьи. — Если я прах, то ты такой же прах, как и я, — Лили дрожит при каждом слове, но верит в них. «Что ты хочешь этим сказать?» — Что мы оба мертвы. Кем бы ты ни был, ты тоже мертв. Иллюзорная комната потемнела, чтоб в следующую секунду прогреметь оглушающим раскатом: «Глупая, дрянная грязнокровка! Лорд Воландеморт! Не может! Умереть!» — и все приходит в движение. Уродец орет, расшатывая себя в колыбельке, цветок клацает красной пастью, стены бугрятся выпячивающимися мордами неизведанных тварей, пытающимися протаранить кровавые обои, вылезти наружу. Перегородки комнатушки планомерно сдвигаются, окружая Лили гнетущей теснотой и хищными образами оживающих стен. — Так вот, кто ты такой. Воландеморт, — шепчет она, предчувствуя конец. — Я запомню, клянусь, я запомню… — проемы дверей склеиваются, оконные рамы жидкостью слазят на пол, и каменные ртища стен с кирпичным треском разверзаются над ней, разодрав обои. «О, ты запомнишь? Ты сейчас умрешшшь». Две голодные глыбы, спаянные в размашистый глыбий зев, размазывают ее, расплющивают, ломают. Все потухает, глохнет. И снова ничего нет.