Сложенная корона

      "Она ваша" — эхом звенело в голове Оберона, а перед глазами стоял этот робкий силуэт омеги, такого хрупкого, но безумно смелого. Он не прятался за стенами, не спешил браться за оружие, не стремился взять врага силой, а лишь ценой одной жизни взялся выкупать целый город. Глупо? Возможно. Тем не менее в голове всё ещё звучал такой тихий голос, а перед глазами стоял робкий силуэт.

***

      — Вот так просто? Сразу моя?       — Не просто! — всполошился омега, чуть вскрикнув. И, кажется, сам испугался своего голоса. — Есть условия.       Октав прекрасно знал, что не умрёт в этом зале, и не потому, что он беременный. Его живот как раз таки был его же приговором, но позже, не сейчас. В этих бесконечных войнах существуют свои глупые негласные правила. Никто их не озвучивал, никто не утверждал и тем более не обсуждал, но они есть. Вот, например, убить овдовевшего омегу считается дурным тоном. То, что омеги гибнут на поле боя, в захваченных городах или просто с голоду и холоду, никого не волновало, а как убить овдовевшего Младшего Князя, так фу. Тут сразу же включается какое-то благородство, появляются условности — и вот захватчик уже не кошмарный человек, а милостивый господин, что со своего княжеского плеча милует несчастного омежку. А через какое-то время опальный омега внезапно становился жертвой "несчастного" случая: совершенно случайно задохнулся во сне подушкой или подвернул ногу на лестнице…       Однако не за свою же жизнь переживал Октав, прекрасно зная, что с ним и так всё решено, это просто дело времени. Но здесь и сейчас у него есть прекрасная возможность не задарма отдать свою жизнь, а выкупить за неё, как минимум — жизнь нерождённого сына, как максимум — город. Может, хоть в этот раз у него получится кого-то спасти?       Перемявшись с ноги на ногу, отказавшись от протянутой для опоры руки генерала, Октав так и не опустил протянутую корону, хотя Оберон и не спешил её брать. Взять венец означало принять условия, а он их ещё не слышал. Альфе виделся скрытый подвох, он всё больше думал, что ворчание помощника было не столько уж безосновательным. Из-за того, что омега тянул, вариантов подвохов становилось всё больше, вплоть до заговора со столичными советниками.       — Я складываю корону и передаю Вам Арджесс, — наконец, собравшись, Октав продолжил, стараясь не слышать роптание придворных. — Знать принесёт Вам клятвы, а земли станут Вашими, взамен Вы сохраните жизнь присутствующим и не станете разорять город. И... И сохраните жизнь моему сыну...       — Это невозможно! — терпение личного помощника Оберона таки лопнуло, и он бы ещё очень многое сейчас сказал. Сохранить всем жизнь и принять клятвы? Чего стоят эти клятвы? Ладно крестьяне, им что скажут, то они и "съедят", но дворяне! Тут каждого нужно проверить на вшивость, прежде чем принять его клятву, а остальные с радостью воткнут нож в спину. Впрочем, и в столице таких полно, но сохранить жизнь тому, кто при первой своей осознанной мысли сможет нявкнуть, что у него отобрали трон, — немыслимая глупость!       — Всё возможно, друг мой. Но всему есть цена.       Затравленный взгляд Октава метнулся на помощника, а потом на Оберона, что ещё не сказал своего последнего слова, а предлагал назначить цену. Медленный вдох и тяжёлый выдох омеги были слишком громко слышны во внезапно повисшей тишине в зале.       — Дайте мне родить, увидеть сына лишь раз и отправить его в самый дальний монастырь. Он никогда не узнает своего происхождения, я не дам ему ни имени, ни памятных вещей. Поэтому ни Вы его, ни он Вас никогда не найдёт. А ценой всему пусть будет моя жизнь. Я избавлю Вашу совесть от лишних мук, а Ваших людей от лишней работы. Может, умру в родах, если нет, найду себе менее мучительную, но верную смерть, чтобы Арджесс и все присоединённые к нему Филатом земли были полностью Ваши, без права оспаривания, споров и бунтов. Вы — Король, Князь, как угодно, только примите мои условия.       В гробовой тишине Оберон принял корону из едва заметно дрожащей руки, что повисла безвольно, как только отдала символ власти.

***

      — Поверить не могу, что ты повёлся! — никак не унимался помощник. — Ты глупец! Сначала на поле боя его пустите, потом на передовую, а теперь мы щадим врагов! Этот мальчишка сбежит этой же ночью, вот увидишь. Сбежит и разродится где-то в подполье, а потом во имя этого младенца начнутся бунты, походы и перевороты. Ты думаешь, люди ещё помнят твоего отца, Короля? Да даже если помнят, они не знают, что ты его сын! Их Князёк тут и при короле правил, имея на то титул, а ты для них захватчик, угнетатель, что запер их Младшего Князька в самой тёмной башне. А ребёнок? Да этому омеге и малому ничего и делать не надо, крестьяне запишут их в мученики и устроят против тебя крестовый поход. Может, не зря Король не назвал тебя, дурака, наследником.       Метаясь из стороны в сторону, меряя комнату шагами, разорялся помощник, что в край был не согласен с решением своего правителя. И ему самому непонятно, что его так коробит, почему вроде бы правильный поступок Оберона не даёт покоя. Конечно, убивать беременного мало чести, как и душить младенца, но политика не терпит мягкости, а с совестью всегда можно договориться.       — Оберон!       Пока помощник тут места себе не находил, Король спокойно сидел в кресле и наблюдал за игрой света в бокале с вином в своей руке. Для него не было такой уж великой беды в своём решении, и он ни о чём не жалел. Ещё никогда в своей жизни Оберон не был так точно уверен, что он поступил правильно! И сейчас, пока на фоне слышалась гневная речь товарища, альфа молча восхищался маленьким, загнанным в угол омегой, который не уподобился крысе, вцепляясь в горло врагу, и не сдался молча. В том, что помощник упорно называл глупостью, он видел мудрость.