Сложенная корона

      Кто сказал, что в тюрьме сидеть скучно? Да, тут строгий график, но зато какой увлекательный! Утром тебе обливание ледяной водой (полезно же!), днём — пытки и побои от палача-затейника, вечером ужин, если повезёт. И ведь какая интрига — никогда не понятно, из чего состоит та вязкая каша в тарелке. Ну, а ночь радует глубокими философскими беседами с клопами, потому что спать они не дают. Ещё бы, у них же графика нет.       Оказаться в заточении Оберон совсем не планировал. В его перспективе были заговоры, восстания, предательства, он даже рассматривал покушения на собственную персону, не исключая их успешность, но вот о попадании в тюрьму и мысли не было. Зачем он тут? Ведь с него мёртвого гораздо больше пользы, чем с живого. Вероятно, на него имеются какие-то особо хитрые планы, главное — дожить бы до того момента, когда они станут ясны, а то боль в области печени ничего хорошего не сулит.       Крепко же ему досталось этой ночью! Отбивался Оберон до последнего, но один против всего ополчённого замка он всё равно бы не выстоял, даже при том, что обнаружил неладное раньше нападения. Почти уснув, Король услышал глухой стук за дверью, как будто что-то тяжёлое упало. Аккуратно выглянув в коридор, стискивая рукоять верного клинка, альфа обнаружил свою стражу на полу: у обоих всё ещё текла пена изо рта, а лицо искажала последняя гримаса страха смерти. Чертыхнувшись, Оберон поспешил к Рому проверить друга и поднять вместе с ним тревогу, но далеко от собственных покоев не ушёл. За первым же поворотом он столкнулся с крадущейся компанией головорезов, идущих по его душу. Завязалась драка, в которую очень скоро включилось очень много людей. Величеству пришлось обратиться в бегство, что разумно; он петлял коридорами едва знакомого замка, и все, кого удавалось найти из своих, были в крови или с пеной у рта, а всякий живой тут же бросался на правителя с оружием наперевес. В итоге его загнали в угол, и сколько бы Оберон не забрал жизней, защищая свою, он был обречён проиграть.       Со своим другом альфа таки встретился уже тут, в тюрьме. Теперь же Ромул громко и зло дышал ртом в соседней камере, иногда шмыгая кровавыми соплями в разбитом носу. На контакт помощник не шёл, даже не смотрел в сторону своего Короля, игнорируя всякие попытки с ним заговорить. Ну, Оберон сильно и не настаивал, сейчас он был занят поиском удобной позы на каменной койке, чтобы утихомирить боль в боку.       Долгие-долгие часы никто не беспокоил пленников, а напряжение всё равно росло.       — Ну, мы хотя бы живы, — к утру тихо подытожил Оберон.       — Ты издеваешься, да? — внезапно вспылил Ром, подрываясь с места и направляясь к прутьям камеры, разделяющим их новые "покои". — Я говорил тебе? Говорил, чем всё кончится? Как меня только угораздило пойти за тобой придурошным?!       Зло вцепившись в прутья, Ромул тряхнул их с силой, но те не шелохнулись. На гневную вспышку Оберон отреагировал с завидным спокойствием, прекрасно понимая своего товарища. Да, он действительно облажался, и это уже стоит ему многих жизней, а впереди он может потерять ещё больше ни в чём не виноватых, поверивших в него людей. Наверняка опять развяжется война, а может, уже, пока он прохлаждается на "мягких" камнях. Выбравшийся однажды из тюрьмы и плена Ром снова сюда попал и тоже, скорее всего, умрёт просто потому, что был верен своему королю. И омега Октав тоже умрёт за ту же веру в слово альфы.       — Мне жаль, Ром.       Тот лишь отцепился от решётки и обречённо отмахнулся.

***

      — Вы себе даже не представляете, Ваше Величество, как удачно победили в этой войне. Признаться, я даже удивлён, что неопытный мальчишка смог так далеко зайти.       Уже целых полчаса Лукия и Оберон "мило" беседовали в пыточной. Настолько мило, что последний не переставал плеваться кровью, но своего необоснованного оптимизма не растерял. Пленник вымученно улыбнулся, бросив презрительный взгляд на палача, а после переводя его на собеседника.       — Ну, рад стараться. Хоть кто-то оценил.       — Зря Вы так! Я правда восхищён, у Вас могло бы всё получиться, если бы не я. Знаете, давно хотел власти, да всё как-то не складывалось. Пришлось даже помолвиться с ещё не рождённым человеком. Но никто не знает, кого родит Октав, да и ждать потом ещё пятнадцать лет... Такая себе перспектива. То ли дело опекунство взять, любо глянуть! И в глазах народа благородный рыцарь — не бросил ребёнка в беде, и пол не важен. Как же будет жаль, когда малыш не доживёт всего лишь день до своей коронации. Такое горе, сначала папу в родах потерял, потом и сам сгинул. Я, любящий и преданный отчим, буду скорбеть как никогда.       — Доживи сначала.       Лукия расплылся в хищной улыбке, обнажая нестройный ряд зубов. Ему правда нравился Оберон — вон, вместо пощады и быстрой смерти только больше подливает масла в огонь. Но даже вариант компромисса был невозможен, он больше не намерен оставаться в тени и лишь принимать участие в правлении, ему нужна полноценная власть. Поднявшись с места, Лукия подошёл к своему пленнику впритык, ни капли не боясь, ведь тот прочно скован кандалами. Заглянул ему в золотые глаза, будто пытаясь увидеть в них саму душу павшего короля.       — Уж я-то доживу, не беспокойся. А вот ты... Вряд ли, — хмыкнув, альфа устремился к выходу, более ни на кого не оглядываясь. — Не убей его раньше времени, малыш.       Такое ласковое "малыш" было обращено к палачу, что, наверное, и в младенчестве не обладал мелкими габаритами. Ходячая гора мышц, исполосованных шрамами, с мерзкой улыбкой лишь кивнула, монотонно разматывая кнут в руках. Оберон всегда подозревал, что в тюрьмах не могут работать адекватные люди, тем более палачами, и сейчас получил тому живое доказательство, потому как ещё ни разу не видел человека, что мог бы так упиваться чужой болью.       Хотел бы Оберон гордо не кричать, стерпеть всё с непоколебимой стойкостью, да только он не из камня. Бессмысленная пытка продолжалась; кату ничего не нужно было знать от заключённого, это было издевательство ради издевательства, чтобы сломить дух альфы, размазать его, оставив лишь пустое тело, которое вскоре лишат головы. Может, так бы и Оберону было проще, если бы он и вправду сломался, но отчего-то он не мог сдаться так просто — даже сейчас, когда кроме боли ничего не чувствовал, он всё ещё надеялся на какую-то лазейку, что приведёт к свободе.

***

      Злость была глупой, неуместной. Ромул это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Это тюремные стены на него так влияли — слишком свежи воспоминания с последнего заточения, оставившие неизгладимый след в сознании альфы. Но, в конце концов, он ведь действительно много раз пытался вразумить Оберона если не сменить политическую тактику, то хотя бы убраться отсюда и править на расстоянии. Это место насквозь прогнившее, и как этого не видел Король — непонятно. Зато видел он, и его долгом было это донести до правителя, а он не смог. Теперь злился. На Оберона и... на себя!       Злость сменилась тревогой, когда Оберона куда-то уволокли, а вскоре по сырому подземелью разносились его крики боли. Несложно догадаться, что его друга пытали, — возможно, и за Ромом вскоре придут. Загнанным зверем он метался из угла в угол своей камеры, лихорадочно пытаясь сообразить, как им выбраться, но на ум ничего не приходило, кроме: "Мы умрём".       Страшная мысль только укрепилась, когда в соседнюю камеру вернули окровавленного Оберона, находящегося без сознания. Плохо, всё очень плохо.       Следом за ушедшим палачом нагрянул лекарь, что омыл и перевязал страшные раны Короля, дабы тот не помер в ближайшее время. Теперь Ромул не злился, а вспоминал богов, в которых давно утратил веру, а тут что-то передумал. Подняв глаза к крохотному окошку под самым потолком, альфа тихо прошептал:       — Не за себя прошу, за дурака этого! Даруйте ему жизнь, если вы вообще там существуете.