Сложенная корона

      К счастью, Октав этой ночью не родил и, к несчастью, был теперь прикован к постели. Лекарь строго-настрого запретил подниматься лишний раз и ходить дальше ночной вазы, что стояла у кровати. Теперь Льюис был его глазами, ушами и даже руками, принося в комнату все собранные новости: от сплетен до лично услышанных фактов. А ближе к вечеру он принёс записку. Маленький клочок бумаги был сложен во много раз и тщательно спрятан в манжет рукава, потому как охрана у двери внезапно стала более придирчива и внимательна. Наверное, тот стражник, повстречавшийся в коридоре ночью, что-то таки рассказал. Доказать он ничего не смог, но смуту явно навёл.       Записку Льюису передал Сталин, перехватив его на кухне и нарочито громко, но обыденно любопытствуя о здоровье своего князя. Пожелав ему скорейшего выздоровления, он пожал слуге руку в благодарность о заботе, оставив в его ладони ту самую записку. В своём послании генерал хотел написать слишком многое, но если Льюиса поймают с такой бумагой, то им всем не сносить головы, так что пришлось сократить текст до трёх слов: "Всё в порядке". Но даже такому короткому письму Октав был несказанно рад. Теперь единственное, что они могли, — ждать. Лишь бы соколу дули попутные ветра и тот поскорее добрался за подмогой, иначе быть беде, ведь омега ещё слишком ярко помнил, как вскрикивал Оберон в бредовых кошмарах после всех пыток, что устроил ему Лукия.

***

      — Ты подстригся? — герцог недовольно поморщился, глядя на омегу. — С длинными тебе было лучше, сейчас мне не нравится.       "Ещё бы! Что же ты будешь на кулак наматывать?" — угрюмо подумал Льюис, не смея сказать что-то подобное вслух. Свои роскошные длинные волосы золотого цвета — единственное богатство — ему было неимоверно жаль, но он пожертвовал ими без раздумий для важного дела. И уж никак не думал, что Лукия первым делом о них и спросит. Волнительно переступив с ноги на ногу у входной двери, омега нерешительно улыбнулся.       — Отрастут. Мне работать уже мешали, а причёски — то для господ, мне некогда косы плести.       Кажется, ответ вполне устроил альфу, тот вмиг заскучал и опустил взгляд на бумаги перед собой. Какое-то время он вдумчиво читал, перебирая листки, делал какие-то пометки и совсем не обращал внимания на визитёра, что с каждой минутой чувствовал себя всё более неловко. Льюис с радостью совсем бы сюда не приходил, но с недавних пор он невольник и не может распоряжаться своими желаниями.       — А что там Октав?       Лукия так внезапно нарушил тишину, что юноша аж вздрогнул.       — Он слаб и много спит, Ваша светлость. Лекарь назначил ему полный покой и травяные настои.       — Надеюсь, достаточно слаб, чтобы не шляться в одиночку по ночным коридорам?       Взгляд, поднятый на омегу, был настолько тяжёлым, что тот буквально физически ощутил, как трудно стало стоять, плечи ссутулились и колени дрогнули. Значит, Герцог всё-таки знает о том, что за его спиной что-то делается! Но если Льюис запаникует, то выдаст их с головой, потому пришлось собрать волю в кулак и выровняться, хотя поднять глаза от пола так и не удалось.       — Князь в тяжести, его и раньше нельзя было оставить одного, не то что сейчас. А ночами он крепко спит, — тихо отозвался слуга.       — Ну конечно-конечно, — загадочно покивал альфа, расплываясь в гаденькой улыбке. — Ты же не забыл, кому принадлежишь? Один твой неверный шаг — и...       — Я весь ваш и хорошо это усвоил, Ваша светлость.       — Тогда почему ты всё ещё там? Подойди.

***

      Почти две недели прошли как один день. Причём день этот был таким вязким и по ощущениям нереалистичным, что казался сном. Хотя, наверное, дело в том, что почти всё это время Октав спал, а просыпаясь, совершенно не чувствовал себя отдохнувшим. Ему было тяжело, родная кровать казалась неудобной, бока болели от постоянного лежания, низ живота нескончаемо ныл, а мочевой пузырь всегда был полон. Это не говоря уж о том, что малыш явно поставил себе за цель отбить папе печень или почку, или всё сразу. И не помогали никакие уговоры, чтобы угомонить непоседу в небольшом животе.       Хотя о том, что живот небольшой, думал только омега, совершенно не замечая разницы. Он был действительно небольшим в тот день, когда Король принял корону из рук Князя, но с тех пор стремительно рос. Для худого и измученного у Октава был очень даже приличный живот, что рос не по дням, а по часам. До родов оставалось чуть меньше двух месяцев, поэтому малыш, несмотря на все стрессы, креп и подрастал, а чем теснее становилось ему в животе, тем ощутимее он давал о себе знать, дёргаясь внутри.       В самую пору думать о будущем ребёнка, решать, то ли правда отослать его в монастырь, то ли думать о пелёнках и колыбельке. Вот только мысли Октава были далеки от таких забот. Прежде чем родить, он должен быть уверен, что его сына не отберут, что ему безопасно рождаться и расти в этом мире. А сделать мир лучше попытался только один человек и уже поплатился за это, пребывая в заточении. Все действия Оберона при его коротком правлении не понимал даже его помощник, да и младший князь тоже, а вот сейчас озарило. Король перенёс столицу не из прихоти, а ради развития северного края, куда людей крайне трудно заманить, а потом ещё и удержать. Зачем королевству убыточные земли, где собрался не лучший свет общества? Арджесс должен был принять много новых людей разного контингента, что несомненно вдохнули бы жизнь в промёрзлые стены крепости.       А армия? Распустить её было наибольшей глупостью, тем более что не всё ещё отвоёвано, насколько знал Октав, но и этот поступок он разгадал. Люди устали. Семьи годами лишались своих кормильцев, кому-то уже не вернуться домой никогда. Воины, вверившие свою жизнь чужим приказам, заслужили вернуться к родным и мирно жить, однако это никак не спасало их пленённого освободителя.       Вот так и выходит, что благими намерениями...       Лежать и ощущать свою полную беспомощность ужасно. Омега не мог никак помочь ни королевству, ни королю. Он даже себе не мог помочь! Без руки Льюиса и с кровати подняться не мог, не то что кого-то спасать. И эта беспомощность съедала изнутри, заставляя гнобить самого себя и накручивать неприятными мыслями.       Осторожный стук в дверь спугнул грусть, но ненадолго — на пороге стоял Лукия. Напомаженный, с большим горшком в руках и цветущим цветком в нём, он был слишком в приподнятом настроении, что сразу не понравилось Октаву. Аккуратно он сел на кровати, чтобы поприветствовать гостя. Цветок был приткнут между прочими горшками, а альфа сел рядом с омегой, беря в руки его холодную ладонь. Он проникновенно заглянул в глаза Князю, сияя радостной улыбкой.       — Октав, дорогой мой, у меня радостные новости! Мы наконец-то можем обвенчаться! Ещё вчера я получил письмо из Цидеи, но было уже поздно, чтобы бежать делиться радостью. Я взял на себя смелость позаботиться о свадьбе, потому надеюсь, что выбранный мной наряд тебе понравится.       — Когда? — глухо спросил Октав.       — Говорю же, вчера вечером прилетел сокол.       — Свадьба когда. Не держите меня за дурака!       — Ох, и в мыслях не было! — Лукия поднёс тонкую руку к своим губам и коснулся ими костяшек, кольнув нежную кожу своей рыжей бородкой. — Через три дня, Октав. Надеюсь, ты достаточно окреп для празднества, а то снадобье, что я передал Льюису, избавило тебя от лишних тревог и лунатизма.       — Льюису? Он... Я пил только то, что оставил лекарь.       — А ты знаешь, что именно он тебе оставил? О, мой милый Октав, ты так же глуп и беспечен, как наш самозванец Король. Из вас вышла бы отличная пара.       Октав не мог поверить в то, что его опаивал тот единственный человек, которому он безоговорочно верил, чья преданность никогда не была под сомнением. Он выдернул свою руку, демонстративно вытерев лёгкую влагу от поцелуя об одеяло, зло глядя из-подо лба на своего жениха.       — Зря ты так, сговорчивее надо быть. Глядишь, найдётся для тебя место на нашем супружеском ложе, и ты будешь полноправным Младшим Королём, воспитывая своего сынишку.       — Ты не будешь Королём! — неожиданно даже для самого себя вспылил Октав и тут же испугался, отодвинувшись подальше. Филат никогда не терпел повышение тона в его сторону, почему Лукия станет? Но альфа лишь хмыкнул, скорбно поджав губы.       — Я уже им стал. Завтра состоится казнь. Король мёртв, да здравствует Король! Власть Цидеи, а значит, и всей объединённой Марилии захвачена. Там только нас и ждут. Так что набирайся сил и не делай глупостей. Моё предложение остаётся в силе, я буду рад, если ты действительно станешь моим.       После визита Герцога Октав был совершено разбит. Получается, он зря рисковал здоровьем ребёнка в ту ночь, всё было напрасно! Либо сокол с его письмом был перехвачен, либо Сталин тоже изменник. Сейчас Князь склонялся ко второму, утратив веру во всех, даже в себя. Разбираться с Льюисом омега не стал, послав за лекарем и выспросив у того о всех снадобьях на своей тумбочке. Одним из них оказалась дурман-трава. Именно она туманила разум Октава всё это время, заставляя постоянно спать и утратить ощущение реальности, а не болезнь. И, конечно же, лекарь уверил, что не назначал такого "лекарства".       Пришедшего слугу он выгнал, не соизволив ничего объяснять, да Льюис и так всё понял. Он очень каялся, прося прощения, даже не пытался оправдаться, объяснить, что у него не было выбора, но всё равно был выставлен за дверь. Это был крах. Представляя своё скорое будущее, Октав решил, что лучше не жить совсем, чем снова быть в чьей-то власти. А своего сына он точно ни за что не подарит Лукие!       В поздний час ночи дверь спальни князя распахнулась, а тот, привалившись к косяку, держался за низ живота.       — Больно! Лекаря!       Так удачно карауливший в одиночку охранник спохватился, немного растерялся, но, когда омега болезненно застонал, помчался за помощью, забыв обо всём на свете. Октаву только это и нужно было. Быстро осмотревшись, он направился в сторону наблюдательных башень, стараясь игнорировать головокружение. Пять наблюдательных башень возвышались над всем Арджессом, в них давно нет постовых и они не используются по делу. Сложилась легенда, что их построили ещё во времена существования драконов, чтобы видеть угрозу с неба. Но были ли драконы — неизвестно, а башни стоят до сих пор и без дела. Подъём наверх, казалось, был бесконечен. Октав цеплялся за стены, отдыхал, сидя на ступенях, и даже на четвереньках пробирался ввысь. Беречь себя или малыша ему было больше незачем, но он и не спешил. Тут его вряд ли станут искать. В какой-то момент ему послышался какой-то шум снизу винтовой лестницы, но стоило прислушаться, как в ушах зазвенела тишина. Никого. И он, шумно пыхтя, стал подниматься дальше.       Наверху ветер подхватил витые локоны, в одно мгновение их растрепав. Октав замер под порывами ветра, наслаждаясь ощущением свободы. Да, теперь он свободен. Самоубийство всегда казалось сложным шагом. Зря говорят, что самоубийцы слабаки. Чтобы решиться на такой шаг, нужно много силы воли и смелости, ведь заглянуть по собственному желанию в глаза смерти явно не каждый может. А сейчас, стоя на крыше, Октав понимал, что не так уж это и сложно, ни капли не страшно. Достаточно просто лишиться надежды — и вот: жизнь ничего не стоит. Ни своя, ни чужая. Бросив взгляд вниз с парапета крыши, достаточно было сделать лишь один шаг, и он уже занёс одну ногу над пропастью, зажмурив глаза.       — Октав!       Он решил, что спятил перед смертью или что уже сорвался вниз, умер и теперь папа зовёт его с собой в загробный лучший мир. Но, открыв глаза, он обнаружил себя всё так же на краю.       — Октав, не смей! Дай мне руку!       Омега осторожно обернулся и увидел в свете луны самое родное лицо в мире, пусть одна сторона его и была изуродована большим шрамом. Это лицо он узнает, даже если оно всё будет в шрамах!       — Папа! — забыв о прыжке, Октав схватился за протянутую ему руку и спустился с парапета, сразу упав в объятия папы. — Это правда ты?!       — Я. Прости, что так долго, но я всё равно успел.