Солнце
17 января 2019 г., 02:56
При помощи и покровительстве Регента Хатима Мирель развернул в Арджессе бурную деятельность, и спуску не было никому. Так как оба представителя власти — Король и Младший Князь — находились не в лучшем состоянии здоровья и править было некому, кто-то же должен был взять всё под свой контроль! Первым делом, обеспечив безопасность и спокойствие в замке, он разместил сына в более подходящих ему по статусу покоях. А чтобы омега лежал в постели спокойно, пришлось туда перетаскать все горшки с цветами. Все, кроме одного, — того самого, что подарил Лукия. Увидев его, Октав шарахнулся в сторону, будто цветок был прокажён, а после попросил выкинуть его в окно. Мирель не стал отказывать. Новые покои Князя по-прежнему сторожил караул, но теперь не для того, чтобы омега никуда не вышел без чьего бы то ни было ведома, а чтобы никто посторонний не вошёл.
По всему Арджессу, не только замку, была усилена охрана, бдящая спокойствие горожан. Растерянное население с трудом ввели в курс дела и того, что случилось на самом деле. Народ хоть и утих, но недовольные всё ещё оставались. Ну, ещё бы, мало им было войны, так теперь власть меняется чуть ли не каждый день. Всякий переживал за завтрашний день и свою стабильность, которой тут отродясь и не было.
Обещанный чудо-врачеватель прибыл уже через два дня. Вопреки ожиданиям и общепринятым понятиям, это оказался не посеребрённый сединой старикашка, а молодой омега. Глядя на его аляповатый наряд, несоразмерно огромный саквояж в хрупких руках и наспех собранный пучок волос на голове, с трудом верилось, что этот человек вообще как-то связан с медициной. Даже доставивший его Сталин выразил свои сомнения Мирелю в компетентности юноши.
— Вас внешний вид заботит или умения Жасмина? Давайте посмотрим на результат его работы, а потом и поговорим, — загадочно улыбался Мирель, отмахнувшись от лишних вопросов и провожая гостя к его пациентам.
С кого первого начать — выбор сложный. Оба больных требовали безотлагательной помощи, но так как Оберон уже более суток не приходил в себя, к нему направились первым. Сказать, что Король выглядел плохо, — ничего не сказать. Омытое тело пестрило синяками и ранами, оставленными после пыток, от истощённости проступили острые очертания костей, натянувшаяся на них кожа стала сухой и неприятной на ощупь. Но тело не столь важно, когда разум затуманен жаром. Оберон горел, теряя остатки влаги, и сбить его жар местные лекари оказались не в силах. Увидев больного, Жасмин на глазах изменился, растеряв всю свою юношескую несерьёзность. Командным тоном он велел снять с альфы все наложенные раннее повязки, приготовить ему чистую воду и новые бинты, а всех лишних попросил покинуть комнату. Сам же омега принялся извлекать из своего саквояжа на стол всякие снадобья в мешочках и склянках. Когда ему принесли воду и бинты, то и прислуга была выставлена вон. Долгие часы за закрытой дверью было слышно только позвякивание стекла склянок и тихое напевание песен, совсем не попадающих в ноты. Один из стражников тихо шепнул другому, что их Король умрёт не от ран после страшных пыток, а от ушного кровотечения после таких песен.
Наконец-то дверь покоев распахнулась, выпуская в коридор яркий запах лекарств и трав, а после и врачевателя. Он коротко сообщил извёдшемуся в ожидании Хатиму, что жар отступил и Король теперь крепко спит целебным сном, а на его ранах новые повязки, пропитанные лекарствами и мазями для лучшего заживления. И теперь Жасмин желал увидеть своего второго пациента.
— Честно говоря, беременность дело такое, в которое даже боги вряд ли станут вмешиваться. Я не знаю, каким чудом Вы всё ещё не разродились, Княже, но не могу гарантировать, что это не случится и дальше раньше срока. Но могу Вас заверить, что сделаю всё, что в моих силах, для того, чтобы Ваш ребёночек родился здоровым и выжил на столь раннем сроке. У меня уже есть подобный опыт. И не смотрите на меня такими глазищами, Октав, рожать всё равно рано или поздно придётся.
Но Жасмину всё же было, что предложить омеге, и только благодаря помощи Миреля удалось уговорить Октава принимать лекарства. Князь теперь боялся принимать какие-либо снадобья, тем более от незнакомого человека, но не доверять родному папе он не мог, а тот ручался за врачевателя, как за себя.
Убедившись, что сын в порядке, а Король будет жить, Мирель не дал Жасмину спокойно пойти отдыхать.
— Хочу попросить тебя посмотреть ещё одного человека. Он упрямо твердит, что помощь ему не нужна и отказывается от лекарей, но я вынужден настаивать. Помощник нашего Короля выглядит не очень здоровым.
А Жасмину отдых будто и не нужен, тот легко согласился, даже несмотря на то, что больной был против лечения. Его визит хуже уж точно не сделает. Они добрались до спальни, где разместился Ромул, и настойчиво постучали. Ответ последовал не сразу, будто бы альфа сомневался, пускать ли к себе визитёров, но потом послышалось раздражённое "войдите". Они и вошли, но стоило Жасмину шагнуть внутрь, как из его рук выпал саквояж, жалобно звякнули внутри склянки.
— Ты? — Ромул сам не поверил своим глазам, глядя на ошарашенного гостя.
***
И, действительно, уже спустя пару-тройку дней Октав чувствовал себя в разы лучше, покинув постель и потеряв нездоровую бледность. На его щеках заиграл скромный румянец, вернулись аппетит и даже желание жить. А вот Оберон всё ещё не открыл глаз. Жасмин клятвенно уверял, что альфа просто спит, набирается сил, что питья и тех снадобий, что он даёт, Королю будет вполне достаточно для выздоровления. И приходилось ему верить, ведь альфа больше не бредил и ровно дышал, иногда ёрзая во сне. Когда бред ушёл, на смену ему пришла темнота, и Оберон был ей рад. Растворившись в вязкой тьме, он просто отдыхал, иногда подумывая, что умер и это его загробная жизнь. Можно ли во сне думать? Получается, что да. Через какое-то время тьма стала разбавляться сном — одним и тем же, но довольно частым. Ему снилось, что он лежит на лугу, а вокруг него целое море полевых цветов. Их запах был ярким, душистым, но совершенно не раздражающим. Трава под ним казалась мягкой, будто перина. В ясном небе сияло летнее солнце, хотя Оберон точно знал, что сейчас нет ещё середины весны. И это солнце касалось его своими тёплыми лучами, он буквально физически ощущал, как тепло скользит по лбу и щекам, иногда касается рук, плеч и груди. А аромат цветов в такие моменты становился только ярче, окутывая собой всё пространство. Сегодня тепло снова ласкало его, аккуратно блуждая по разнеженному телу, как вдруг сияние солнца стало меркнуть, но не погасло. Вместо него вырисовался силуэт, очень знакомый, но будто бы из какой-то далёкой, давно забытой жизни. — Рана на плече хорошо заживает, — улыбаясь, говорил Октав, пока аккуратно снимал повязку. Вот уже несколько дней он лично помогает Жасмину с выхаживанием Короля. Как бы не пытались его уговорить отдыхать, омега был непреклонен, говоря, что не в силах больше лежать на одном месте. У него уже болели все бока, а малыш в животе явно требовал движения, чтобы ходьба папы его баюкала. К делам правления Князя мягко не пустили, разумно указав, что в этом деле слишком много волнений для беременного, потому он взялся помогать врачевателю. К тому же очень хотелось знать, что все усилия не зря и Оберон идёт на поправку. А принять в этом личное участие было даже приятно. — И не только на плече. Скоро наше Величество будет краше прежнего, уж я-то постараюсь! — Мы, — с тенью улыбки поправил Жасмина Октав и увидел, что Оберон смотрит на него мутным взглядом. — Ой... — Что? — тут же встрепенулся Жасмин, бросив растирать какую-то траву в муку и метнувшись к постели. — Очнулся... Оберон очнулся! — просиял Октав, уже широко улыбаясь альфе. — С возвращением. — Ага, — тихо выдохнул Оберон и снова провалился в сон, возвращаясь на луг. Но теперь он знал, что за солнце ему светит, согревая лучами.***
— Тело Лукии так и не нашли? Заседая в комнате совета, Хатим и Мирель занимались отчётами по последним событиям. Ромул, что быстро вернулся в строй, возглавил городскую стражу, лично прочёсывая все улицы в поисках возможных недругов. Именно его отчёты и были в руках Регента, и в них, к сожалению, ни слова о пропаже. Тело Лукии пропало, судя по всему, в момент, когда Короля и Князя уносили с эшафота, тогда их безопасность была превыше всего. Позже на помосте нашлись только мёртвые палач и Льюис. Из-за пропажи Мирель выражал серьёзные опасения, что тело Лукии всё ещё вполне живое и может само вернуться в любой момент, но тогда Хатим клал руку на эфес своего оружия на поясе, широко улыбался и заявлял, что быстро исправит ходячее недоразумение в лежачее. — Увы, — отрицательно качнул головой Хатим, пробегаясь по неровным буквам на бумаге. — Часть дворян сбежала из города в свои загородные владения, как только появилась возможность. К сожалению, придраться к ним не можем, у нас нет никаких доказательств их причастности в перевороте. И в клятвопреступлении обвинить не можем, ведь всё обставленно так, что они были верны Октаву и ни сном ни духом о его невольничестве. — Проклятый лис! — в сердцах прыснул Мирель. Хатим отвлёкся от бумаги и перевёл взгляд на Миреля, сидящего на соседнем стуле. Пылкости ему не занимать. Этот омега настолько стремительно брался за все дела и так легко преодолевал препятствия, что вызывал невольное восхищение. В отличие от тихого и рассудительного Октава, Мирель быстро составлял планы и действовал, иногда совершенно бесцеремонно. Вот, например, он уже не только в Арджессе порядки наводит, но и суёт свой курносый носик в дела целого государства, когда Хатим ими занят. И отказать этому стройному, обманчиво хрупкому и мягкому омеге оказалось нереально. Просто потому, что не хотелось. После оказанной им услуги с доставкой письма и дальнейшей помощью в Миреле виделся надёжный человек, а его простота и прямота обезоруживали. Единственное, что могло хоть немного остудить омегу и отвлечь от кучи дел, — это пристальное внимание к его особе, а Хатим не мог себе отказать в таковом. Пока они сидели в этом зале, постоянно что-то обсуждая и решая, альфа иногда невольно рассматривал собеседника, находя его слишком ладным, хорошеньким для банальных дворцовых интриг и уж тем более кровавых переворотов. И никакой шрам, занимающий едва ли не половину лица Миреля, не мог оттолкнуть альфу. Он был уверен, что этот шрам не один и он много больше, чем видно, ведь ожог тянулся до самой шеи, скрываясь за воротом глухой одежды. Очень скоро он узнал о событиях прошлого — о том, как горело маленькое княжество с подачи Филата, — и сам догадался о происхождении шрама. Но, засматриваясь, думал совсем не об уродствах. А омега, понимая, что на него слишком долго смотрят, замолкал, старался отвернуться или скрыться за длинными русыми волосами, или вовсе уходил. Но не сегодня. Сегодня Хатим получил небольшой стопкой бумаг в руках омеги по лицу. — Ещё раз уставитесь на меня, и я награжу Вас чем-то более увесистым.***
— Вы — самый глупый король, которого я знаю! — строго поджав губы, Октав смотрел на Оберона сверху вниз, сидя на краю его постели. — О, а ты знаешь много королей? — простодушно улыбнулся альфа. — Мне одного хватило сполна. И мы не переходили на "ты". — Как не переходили? Вот же, только что перешли. Весёлость Оберона и его улыбка явно не имели никакого эффекта над омегой. Тот оставался неумолимо строг всем своим видом. Стоило Королю прийти окончательно в себя, немного оправиться, и вот его солнце обратилось в грозную тучу, что тут же принялась осыпать его громом и молниями. — Октав, — альфа обречённо вздохнул и посерьёзнел. — Мы слишком много пережили, чтобы сейчас соблюдать глупый этикет и унывать. Лично я вообще с того света вернулся и хочу радоваться каждому новому дню. Лучше улыбнись мне, как улыбался, когда я открыл глаза. Ответ Князя прозвучал неожиданно резко и, казалось, совсем не в тему. — Нет, Оберон. Не надо. Не смотри на меня так и сверни с этого пути! Я уеду, как только смогу, и ты больше никогда не услышишь обо мне. Так что даже не думай привязываться ко мне или тем более желать. Оберон хотел было возмутиться — и в мыслях ничего подобного не было! Ему просто приятно, что Октав лично заботится о нём, он искренне радовался каждому его приходу, переживал за здоровье омеги. С самой их первой встречи он не желал Октаву зла и хотел наладить контакт, не быть друг другу врагами. Но он не видел своего взгляда, не знал, как выглядит со стороны, и не понимал своих благих намерений, оправдывая их простой человечностью. А омега вот рассмотрел, и его это пугало. — Поправляйтесь. Так и не дав Оберону ответить, Октав поспешил прочь.
